С Рождеством, Кими

Кими лежит на спине в темноте. Его комната пахнет старым деревом, воском от свечей, которыми мать намазала все, что не двигалось, и тишиной. Тишина в доме Антонелли в канун Рождества – это не отсутствие звука. Это плотное, шерстяное одеяло, сотканное из выдохов спящих родителей, мерного тиканья часов в гостиной и приглушенного гула холодильника внизу, который пережевывает холод, как старый циклоп жрет овец. Он смотрит в потолок. Глаза давно адаптировались к темноте. Он знает каждую трещину в штукатурке. Вот контур Италии, кривой сапог. Вот остров Сицилия, отколовшийся и уплывающий к люстре. Он чувствует тепло под одеялом, тепло родной постели, которое отличается от тепла постели отелей в Брекнелле, в Монако, в любом другом месте. Это тепло помнит его семилетним. Оно хранит его пот, его детские страхи, его спермотоксикоз в пятнадцать. Оно обволакивает его, как горячий мед. Ему не хочется спать. Сон – это отступление на колени перед этим днем. Признание, что волшебство закончилось. А оно не закончилось. Оно висит в воздухе, смешиваясь с запахом воска и печенья. Оно как статическое электричество на поверхности кожи. Оно щекочет нервы, заставляет сердце биться с той ровной, неторопливой частотой, с которой тикают часы внизу. В голове тихий, приятный гул, белый шум удовлетворения. Получил подарки. Раздал подарки. Мать расплакалась, когда открыла новую кофемашину. Отец хлопал его по плечу, молча, с гордостью. Сестра смеялась. Это было самым важным. Ему не нужно было ничего больше. Телефон, лежащий у него на груди, поверх одеяла, вибрирует. Тихое, настойчивое жужжание, как у шмеля, заблудившегося в райском саду. Он чувствует эту вибрацию грудной костью, позвонками. Он не берет телефон сразу. Пусть жужжит. Это часть волшебства – эти поздравления, эти сигналы из других вселенных. Когда он наконец берет телефон, экран режет темноту холодным, синеватым светом. Его лицо в отражении бледное пятно с темными впадинами глаз. Сообщения. Их много. Джордж с фото с девушкой, оба в дурацких милых свитерах. «Счастливого, Кими. Отдыхай». Друзья с мемами, гифками с пьяными Сантами, стикерами. Олли с локаничным, до ужасного милым для него самого поздравлением, которое приправлено тучей красных сердец. Даже Ландо: «С Рождеством, киска. Не съешь слишком много панатоне, иначе твой зад не влезет в машину». Кими хмыкает. Он пролистывает. Улыбка не сходит с его лица. Он – центр маленькой галактики, и все эти сообщения – свет далеких, но верных звезд. Он залипает на каком-то гифке с котом, который наряжен в шапку Санты и падает с дивана. И тут он видит. Тото Вольфф. Сообщение не длинное. Оно даже не в строку. Всего три слова. Три слова, которые перерезают белый шум в голове. «С Рождеством, Кими.» И все. Больше ничего. Ни смайлика. Ни фотографии с елкой. Ни упоминания о подарках, о планах, о чем-либо. Просто факт. Как отчет о погоде. «В Вене пасмурно. С Рождеством, Кими.» Кими перестает дышать. Волшебство, которое до этого было размазано по всему телу теплым, приятным желе, вдруг сконцентрировалось. Оно собралось в точку в солнечном сплетении, сжалось в тугой, раскаленный шар, а потом взорвалось. Но не наружу, а внутрь. Тысячами осколков, которые не режут, а щекочут. Они разлетаются под кожей, превращаясь в бабочек. Не тех прекрасных, порхающих созданий с картинок. Нет. Это бабочки-моли. Беспокойные, сумасшедшие, бьющиеся о ребра изнутри, обжигающие крыльями слизистую желудка. Они роятся. Они пьяны от этого трехсловного заклинания. Он тупо смотрит на экран. Синий свет теперь кажется светом операционной. Он на хирургическом столе, а эти три слова вскрыли его по живому, без анестезии. «С Рождеством, Кими.» Почему? Почему именно сейчас? Почему Тото? Все уже разослали свои поздравления днем. Тото произнес тост, сухой, по-деловому теплый. Пожал всем руки. Его рука была сухой, твердой. Он сказал Кими: «Хорошо поработал в этом году, мальчик. Отдыхай.» И все. А теперь – 2:47 ночи. Когда все нормальные люди, даже такие машинные, как Тото Вольфф, должны спать, обняв жену, или пить коньяк у камина, размышляя о мировом господстве. А он пишет. Кими. Мозг Кими, обычно настроенный на одну волну – машина, трасса, данные, реакция – начинает выдавать брак. Каскад абсурдных аллегорий. Может, Тото пьян? Нет, Тото не пьянеет. Тото метаболизирует алкоголь в топливо. Превращает его в холодную, чистую энергию для принятия решений. Может, это Сьюзи взяла его телефон и шутит? Нет, Сьюзи шутит иначе. Она отправила бы фото Тото в колпаке Санты. Этого не было. Значит, это он. Сам. Сидел, вероятно, в своем кабинете. Все подарки разобраны. Сьюзи спит. В доме тихо, только тикают дорогие швейцарские часы, более точные, чем биение сердца. Он смотрит на свой идеально чистый стол. И думает. О команде. О балансе. О будущем. И вдруг щелчок. Кими Антонелли. Итальянский мальчик. Надо… поздравить. Просто. Чтобы не подумал лишнего. Чтобы знал, что он… что он в системе координат. Что он важен. Кими представляет эту сцену. Тото в халате. Или нет, Тото не носил бы халат. Тото спит в идеально отглаженной пижаме цвета мокрый асфальт. Он сидит, откинувшись в кресле из кожи бесконечно несчастной коровы. Лицо освещено холодным свечением монитора, на котором бегут строки с биржевыми котировками. И он набирает эти три слова. Палец нависает над кнопкой «отправить». Микро-пауза. Не из-за сомнений. А чтобы проверить грамматику. Отправляет. И вот эти три слова, преодолев сотни километров спящей Европы, врываются в темноту его комнаты, в его спокойное рождественское тепло, и устраивают там бункерную революцию. Он хочет ответить. Что-то умное. Что-то небрежное. «И тебя, Тото, веселых праздников!» С восклицательным знаком. Нет, слишком фамильярно. «Спасибо, Тото. Тебя тоже.» С точкой. Слишком холодно, повторяет его стиль, это может быть воспринято как насмешка. Он пишет: «Спасибо. Тоже поздравляю.» Стирает. «Спасибо. И тебя.» Стирает. «Приятного Рождества. Спасибо, что вспомнил.» Боже, почему он звучит как обиженный подросток? Он стонет и швыряет телефон на соседнюю подушку. Он лежит и чувствует, как бабочки-моли начинают утихать, выдыхаются, оседая на стенках его внутренностей шелковистой, но липкой пыльцой. От них остается сладковатая, приторная тошнота восторга и паники. «С Рождеством, Кими.» Он снова берет телефон. Просто смотрит на строку. Он не отвечает. Он не может. Любой ответ будет неправильным. Любой ответ разрушит этот хрупкий, безумный момент, когда всесильный, невозмутимый Тото Вольфф, в глухой час рождественской ночи, послал сигнал в темноту. И сигнал этот достиг цели. Попал прямо в солнцечное сплетение итальянского парня, который слишком счастлив, чтобы спать. Кими откладывает телефон экраном вниз. Теперь только темнота и его дыхание. Часы внизу бьют три. Волшебство не ушло. Оно трансформировалось. Оно стало тяжелее, острее. Оно больше не пахнет воском и печеньем. Оно пахнет кожей дорогого кресла, холодным металлом, озоном после тихой, но сокрушительной молнии, которая ударила где-то за горизонтом его понимания. Он поворачивается на бок, подтягивает колени к груди, почти по-эмбриональному. На губах играет дурацкая, неконтролируемая улыбка. Он чувствует себя идиотом. Счастливым идиотом, в животе у которого бушует рой пьяных насекомых, награжденных тремя словами от самого дьявола из Австрии. – С Рождеством, Кими, – шепчет он в подушку, пародируя тот низкий, размеренный тон. – Иди нахуй со своими бабочками. И закрывает глаза. Сон наступает быстро, как черная дыра, затягивая его вместе с остатками волшебства, трещиной в потолке в форме Сицилии и устойчивым, почти осязаемым послевкусием власти, внимания и чего-то еще, на что он пока не смеет даже намекнуть самому себе.