Протокол лечения при сотрясении головного мозга/ Concussion protocol

      Шейн до конца игры был настолько ужасен, что Терио в итоге полностью вывел его из игры. Возможно, все решили бы, что он слишком травмирован эмоционально, увидев столь серьёзную травму так близко. Или, может быть, они предположили бы, что Илья трахал его практически каждый раз, когда они оказывались в одном городе, и что он отчаянно, пугающе влюблён в него.       В тот момент Шейну было почти всё равно. Он был почти готов признаться во всём, лишь бы выбраться из здания и попасть в ту больничную палату, где сейчас находился Илья.       Вместо этого он провел остаток игры, наблюдая, как его товарищи по команде обыгрывают явно потрясенных «Бостон Беарз», которые, возможно, переживали за Илью больше, чем Шейн предполагал, или, может быть, просто были в ужасе от того, что игрок, с которым они играли и тренировались каждый день, получил такую ​​серьезную травму. Тренер соперника заменил Клиффа Марлоу после того, как тот буквально споткнулся и упал лицом на лед. Шейн чувствовал, что эмоционально он пережил то же самое. Он не мог ни на чем сосредоточиться, ему было совершенно все равно на игру.        Его голова была полна мыслей об Илье. Что бы он сделал по-другому, чтобы успокоить Илью раньше. Что бы он сделал, если бы Илья получил травму спинного мозга из-за того, что не действовал достаточно быстро или недостаточно усердно изучал русский язык. Был ли у Ильи расширен зрачок, или это было воображение Шейна? Илья сейчас на операции? Он в сознании? Он все еще говорит и отвечает только на русском? Есть ли в больнице переводчик, который мог бы помочь ему, если бы сила удара Комо полностью выбила из его мозга английский язык?       Хоккей казался пустой тратой времени, ведь с Ильей могло произойти что угодно, пока Шейн наблюдал, как две команды катаются взад и вперед по льду в бессмысленной, блядь, игре.       Шейн первым зашел в раздевалку, первым в душевые, первым переоделся в повседневную одежду. Он был почти уверен, что Терио хотел отругать его за то, как он потерял самообладание, поэтому избегал тренера как чумы. Он не помнил, давал ли он какие-либо комментарии после матча, но если бы кто-нибудь спросил его, каково было видеть, как его соперник безжизненно падает на лед, он бы закричал. Если бы он хотя бы взглянул на Комо, Шейн был уверен, что ударил бы его, а Шейн никогда никого не бил.       Вечер был прохладным и свежим, но Шейн не мог отдышаться. Он не помнил, где припарковал машину, и едва ли помнил, что вообще садился сегодня за руль. Он двигался по парковке, словно во сне, ноги сами собой неслись вперед в том направлении, где, как ему казалось, он припарковался. Всю игру он отсчитывал минуты до того момента, когда сможет уехать, когда доберется до больницы и сам убедится, что с Ильей все в порядке. Но теперь, когда он мог идти, его охватило тяжелое чувство тревоги. А вдруг Илья не в порядке? А вдруг Шейн приедет и узнает, что все хуже, чем он себе представлял? А вдруг ему вообще не разрешат увидеть Илью? — Шейн!       Голос пробился сквозь его задумчивость, и Шейн обернулся, озадаченный звучанием собственного имени. Рядом с его машиной стояла его мать, что, по крайней мере, решило проблему с поиском, и она махала ему рукой. Шейн изменил направление, тело двигалось к ней, хотя его мысли были где-то в другом месте — на льду с Ильей, в больнице с Ильей, где угодно, только не на этой парковке. — Привет, мам, — сказал он ровно. Когда он подошёл достаточно близко, она обняла его. — Как дела? — спросила она его, долго не отпуская. Это было до странного утешительно — материнские объятия, словно он снова стал ребёнком, и она могла заверить его, что под кроватью нет никаких чудовищ, что он в безопасности, что с Ильей Розановым всё будет хорошо, и это будет правдой. Но она ничего не знала ни об Илье, ни о них вместе. — Наверное, было страшно видеть, как Розанов получил такие травмы. Уверена, тебе, должно быть, было трудно не думать о том, как легко это могло случиться с тобой.       Шейн отпрянул, недоверчиво глядя на маму. Неужели она действительно думала?.. Ну конечно же, она так думала, понял он. У нее не было причин считать Илью Розанова кем-то иным, кроме его соперника, его зеркального отражения во многих отношениях. Выбран на драфте в том же году, начали играть в том же году, занимали ту же позицию в том же дивизионе. Бунтарь по сравнению с Шейном, который всегда следовал правилам, яркий там, где Шейн был скучным, общительный там, где Шейн был сдержанным. Конечно, она думала, что Шейн паникует из-за того, что видит в Илье себя. Конечно, она думала, что он настолько самовлюбленный. — Было страшно, — согласился он. По крайней мере, это было правдой. Шейн был в ужасе, в ужасе, хотя и знал, что Илья будет в больнице и получит наилучшую возможную помощь. Он и раньше видел, как игроки получают серьезные травмы, но это был один из самых ужасных случаев, которые он видел. И это был Илья. Мама сочувственно посмотрела на него. — Мы могли бы переночевать сегодня в Монреале, — мягко предложила она. — Если мы тебе понадобимся.       Боже, это было последнее, что нужно было Шейну сейчас: родители, которые крутились бы вокруг него, пока он паниковал и не мог им объяснить причину. Он знал, что мать желает ему добра. Она пыталась помочь, быть рядом, как всегда. Но её присутствие только усложнило бы ему задачу держаться, скрывать истинную причину своего раздрая. По крайней мере, предложения было достаточно, чтобы вывести его из того оцепенения, в котором он находился. — Со мной все в порядке, — заверил Шейн свою мать, хотя это было не так. По крайней мере, ему было лучше, чем Илье. — Думаю, я… пойду в больницу к Розанову, а потом просто лягу спать. Выражение лица матери смягчилось, в ее глазах смешались гордость и беспокойство. — Это замечательный жест с твоей стороны, Шейн, — сказала она, сжимая его руку. Шейн чувствовал себя самозванцем. Во всем этом не было ничего замечательного; он ехал в больницу, потому что альтернативой было сойти с ума, а не потому, что он был образцом спортивного духа. — Но, возможно, он еще не готов к визитам посетителей.       Шейн это прекрасно понимал. Он мог спать, быть на операции или что-то ещё хуже. Но если бы он был в сознании и хотя бы немного в себе, он бы захотел увидеть Шейна. Шейн был в этом уверен. Хотя матери он этого сказать не мог. — Я сейчас проверю, — сказал Шейн. — Если он не хочет принимать посетителей, это нормально. Юна положила руку на щеку Шейна. — Иногда я удивляюсь, как мне удалось вырастить такого добросовестного, замечательного сына, — сказала она с теплой, любящей улыбкой. — Наверное, это заслуга твоего отца. Шейн фыркнул от смеха, а потом чуть не расплакался. Боже, ему нужно было убежать от матери и ее нежной привязанности, прежде чем он окончательно выйдет из себя, и она начнет спрашивать, почему. И она бы поняла, что он спешит в больницу к Илье Розанову не потому, что он добросовестный, а потому что он ужасно, отчаянно эгоистичен. — Ты тоже к этому причастна, — заверил он ее. Его голос прозвучал грубее, чем он хотел, и ему пришлось отвести взгляд, прежде чем она смогла что-либо понять по выражению его лица. — Поговорим позже, хорошо? К счастью, его мать восприняла это как то, что он хотел сказать. — Я позвоню тебе завтра, чтобы узнать, как ты, — сказала она ему, словно это Шейну нужно было узнать, как он себя чувствует. Словно это он был без сознания, в оцепенении и забыл свой второй язык. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, мама, — сказал Шейн, а затем отвернулся и сел в машину, прежде чем она успела увидеть его слезы.

***

      Шейн не ожидал, что так легко будет вернуться к Илье. Но он был достаточно известен в Монреале, чтобы женщина за стойкой узнала его, что могло стать проблемой. Игрок, пытающийся проявить спортивное поведение, проверив состояние капитана команды соперника, вероятно, подождал бы до утра, а не спешил бы в больницу сразу после игры. Его появление здесь, вероятно, было подозрительным, и всё его лицо, возможно, кричало о том, что он паникует после того, как увидел кого-то, кого он любил… Он отбросил эту мысль. Он подумает обо всем этом в другой день, когда увидит, что с Ильей все в порядке. С Ильей должно быть все хорошо, раз ему разрешают принимать посетителей.       Когда Шейн добрался до комнаты Ильи, тот уже не спал, кровать была полусидячей. Левая рука была в гипсе ниже локтя. Он выглядел изможденным. Кудри были прижаты с одной стороны, а с другой беспорядочно торчали. Но его ореховые глаза казались невероятно большими, зелеными и яркими, и ни один из зрачков не был таким огромным, как Шейн, очевидно, лишь себе представлял. Это было самое прекрасное зрелище, которое Шейн когда-либо видел. — Шейн, — поздоровался Илья. Голос у него был хриплый, вялый, но, по крайней мере, он узнал Шейна. Не то чтобы Шейн об этом беспокоился, на самом деле. Он уже узнал Шейна на льду; единственное, что он почему-то забыл, это английский. А русский язык Шейна был явно недостаточно хорош для этой задачи. — Ты снова понимаешь английский? — неуверенно, но с надеждой спросил Шейн. На лице Ильи появилось замешательство, словно он с трудом понимал, что имеется в виду, и сердце Шейна сжалось в груди. Первоначальное замешательство — это одно, но если оно не проходит через несколько часов… Шейн не был врачом, не знал, что это значит, но понимал, что это не к добру. — Мне… приснилось? — наконец ответил Илья, медленно и с трудом, словно переводя слово в слово в своей голове. Шейна так внезапно охватило облегчение, что у него закружилась голова. Илья говорил по-английски, пусть с трудом и неуверенно. — Или… ты говорил по-русски?       Шейн подошёл к кровати Ильи, вцепившись в изножье, чтобы руки не дрожали. Он тяжело заморгал, пытаясь унять жжение в глазах. Наверняка Илье меньше всего хотелось бы видеть, как Шейн разваливается на части. Он попытался улыбнуться, но не был уверен, что ему это удалось. — Это был не сон, — тихо заверил Шейн Илью. Он думал, что Илья будет рад. Он казался счастливым, когда они разговаривали по телефону, когда Шейн выразил желание выучить русский язык. Но теперь на лице Ильи появилось выражение абсолютной паники. У Шейна ёкнуло в животе. — Ты… ты давно знаешь русский? — спросил Илья. Слова были невнятными, сбивчивыми и не совсем в правильном порядке, но этого было более чем достаточно. Лучше, чем Шейн мог говорить по-русски, и у него даже не было оправдания в виде травмы головы. Шейн неловко почесал затылок, опускаясь в кресло у кровати Ильи, чтобы тому не приходилось вытягивать шею. — Нет. Я, э-э… после нашего разговора, когда ты был в Москве, я подумал, что несправедливо, что тебе всегда приходится говорить со мной на своем втором языке, — объяснил он. — Поэтому я начал немного изучать его.       Паника исчезла с лица Ильи, сменившись на кривую, едва заметную улыбку. В его выражении лица появилось что-то мягкое и странное, и Шейн не был уверен, что когда-либо видел подобное на лице Ильи. Возможно, это было из-за сотрясения мозга. Но от этого у Шейна тоже сжалось сердце. — У тебя очень плохой акцент, — начал Илья, с трудом разомкнув губы, словно ему не хватало влаги в горле. Шейн рассмеялся, но тут же начал плакать. — Знаю, — сказал он дрожащим голосом, отчаянно вытирая глаза. — Твой английский намного лучше моего русского, прости. Илья тихонько усмехнулся. — Всё в порядке, — сонно произнёс он, на мгновение прикрыв глаза. — Ты знаешь ещё и французский. Однако Шейн с радостью обменял бы каждое известное ему французское слово на русский язык. Ему было все равно, если он больше никогда не поймет, что говорят друг другу его квебекские товарищи по команде. — Что сказали врачи? — спросил Шейн, не вдаваясь в подробности.  — О, сотрясение мозга, — пробормотал Илья сбивчиво, чего Шейн и ожидал. Слова звучали медленно, словно он вытаскивал их из какой-то глубокой и мутной глубины, и каждое моргание Ильи длилось дольше предыдущего. — Довольно сильное. И вот это. — Илья неуклюже взмахнул рукой в ​​гипсе. — Сломал… какие-то кости запястья. Не помню какие.       У Шейна перехватило дыхание. Он ненавидел видеть Илью таким раненым и дезориентированным, но, по крайней мере, казалось, что ему дали хорошие лекарства, потому что, судя по всему, он не испытывал боли, а просто был измотан и растерян. — Ты завтра улетаешь со своей командой? — спросил Шейн. Он надеялся, что ответ будет отрицательным. Он надеялся, что Илья завтра все еще будет в Монреале, где Шейн сможет его увидеть и убедиться, что с ним все в порядке. По крайней мере, в относительном смысле. Илья моргнул медленно и сонно. — Кажется… нет. Доктор сказал… что-то. Я забыл.         Сердце Шейна сжималось от боли, и одновременно он испытывал нежные чувства. Шейну хотелось забраться к нему на кровать, обнять Илью и защитить его от всего. Сила этого чувства потрясла его. Он никогда раньше не испытывал ничего подобного. Раздался тихий стук, и в дверях появилась медсестра с сочувствующим, но твердым выражением лица. — Простите, мистер Холландер, но часы посещения закончились, — извинилась она. Шейн подозревал, что часы посещения уже закончились, когда он пришел, но его все равно пустили, потому что он был Шейном Холландером, а Илья — Ильей Розановым, и для таких людей, по крайней мере в Канаде, делают исключения. — Мистер Розанов нуждается в отдыхе.       Шейн неохотно поднялся, не желая отрывать глаз от Ильи ни на секунду. Но Илья явно слабел и изо всех сил старался не заснуть ради Шейна. Его веки всё больше опускались, и каждый раз, когда он с усилием открывал их, усилий приходилось прилагать всё больше. — Я вернусь утром, — пообещал Шейн. Ему было всё равно, что весь персонал его узнал. Ему было всё равно, что они скажут, если Шейн Холландер появится у палаты Ильи, как только ему разрешат, и просто откажется уходить. Он не мог быть нигде больше, даже представить себе это не мог.