Стеклянное молоко

Небо бледно, оно немеет ещё неделю назад, уже тогда на улицу нельзя показываться без шапки, пушистые наушники не спасают, не получается и бегать на стадионе — опасная наледь, р-раз — и без голеностопа или крыла, или просто с отбитым задом, конечно, не травма как таковая, но тоже неприятно. И не одеться так, чтобы не простыть, можно или изначально околеть, или взмокнуть, а потом получить порцию холодного ветра в лицо. Впрочем, Рейнбоу всё равно на погоду, ей в последнее время на всё так всё равно, кроме результатов промежуточных соревнований и записей в зачётке, там не сказать, что всё слишком плохо, но и не хорошо. Рейнбоу сидит в раздевалке у спортзала, тут тепло и пахнет колючим ковролином, таким плотным и вечно холодным, каким выстилают раздевалки катков, как спортивных, так и массовых, Рейнбоу ходит с Соарином на подобный, там весело, снег похож на сладкие овсяные хлопья — детский завтрак, мультфильмы по телевизору — и волосы Соарина блестят от гирлянды с жёлтыми огоньками, и всё так сказочно, так волшебно, так нежно, даже падать на спину оказывается не больно, не больно ударяться вечно напряжёнными крыльями, да и Рейнбоу толком не ударяется — её ловят сильные руки. Рейнбоу прислоняется к стеклу, подобная гирлянда, как там, на катке, только не жёлтая, а лунная, касается её правого плеча, окно холодит колени, но кружка с тёплым молоком греет руки. Рейнбоу шепчет в тишину пустой раздевалки: «Я не могу», но комната не откликается ей. Она добра, не так напряжена, как перед соревнованиями, до, и особенно после разминки, когда кажется, что стены и шкафчики начинают дрожать, они могут и укорять, если результаты не те, которые ожидаются, могут прилетать по пальцам, не отдавать вещи, решать, что замку не обязательно подаваться ключу. Рейнбоу раз чуть не выдирает замок из тонкой дверцы, как морковку из грядки, хорошо, что она последняя в этой раздевалке и что Соарин задерживается тоже, аккуратно кладёт ладонь на запястье Рейнбоу, говорит: «Ну на что же это похоже, ты посмотри» и отрывает дверь одним плавным поворотом. Рейнбоу пьёт теплое молоко, иногда растворяет в нём мёд, чаще, конечно, стевию, но сейчас праздник, можно поесть чего-нибудь такое, не синтетическое и ломкое, а живое, сладкое и навевающее воспоминания, да, не всегда хорошее, иногда даже ужасное, плохое, об этом лучше не вспоминать, никогда не касаться, это тот шрам внутри головы, который никогда-никогда не затянется, будет ныть до конца, и лучше лишний раз его не бередить. Это что-то очень мутное, деревянное и пластиковое, шуршащее, как фантик из фольги, как ёлочная игрушка, завёрнутая в вату в коробке, затем треснувшая в руках, как страх, что сейчас влетит, попытка убрать тонкое крашеное стекло и порез на пальце, возможно, первый в жизни порез на пальце. В кружке от стенки к стенке переливается стеклянное ватное сахарное молоко, Рейнбоу уже так всё равно, кто накричит на неё из-за разбитой игрушки, кто укажет на ошибки, скажет, почему результат соревнований таков, когда можно добиться лучшего, ей плевать, фиолетово, фиолетовее, чем волосы Твайлайт, которые Спаркл подкрашивает к празднику. Пусть всё пропадёт пропадом, горит синим пламенем, как газовая конфорка в доме у бабушки, в том далёком доме у бабушки, где также пьётся молоко с мёдом, где разбивается игрушка, где шуршат фантики из фольги, есть кексы и пряники, да, точно, кексы с шоколадной крошкой и пряники. Этот имбирно-лимонный вкус Рейнбоу помнит до сих пор, вряд ли где-то найдёт рецепт, ведь дома давно нет, но, может быть, Пинки знает, как испечь подобное, если будут силы, можно и заняться... «Вспомни о том времени, которое тебе нужно для самого простого пролёта, а теперь вспомни, что ты хочешь остаться в чудо-молниях, и ещё собирается есть пряники?!». Нет, сил не будет. Рейнбоу прикрывает глаза, расслабляет плечи, от молока становится легче, но не особо, снег заворачивается в рулон, как жалюзи, и Рейнбоу так одиноко, да, скоро её расшевелит вся предпраздничная кутерьма: мама, папа, младший брат, может быть, приедет кузина, ещё кто-нибудь, опять ходить по дому в пол оборота, чтобы дать пройти другому и не столкнуться плечами, опять «Кто такой проглот и сожрал...», опять случится что-нибудь смешное, что будут вспоминать после всех прошлогодних забавных историй. Но всё это кажется каким-то далёким, немым, неживым, они словно ждут от неё чего-то, но не её саму, и это нормально, ведь «Каждому нужно работать, чтобы есть, а сможешь ли ты заработать крыльями, Дэш, спорт — это такая штука, сложная...». Рейбоу злится, так как в голове звучат эти слова Хупса, как он плюётся, когда говорит, и это «Дэ-эш» в сломанный нос, нет, он всерьёз полагает, что такая попытка самоутвердиться сможет её задеть... Что же, Рейнбоу чуть ли не вслух посылает его, едва не расплёскивает молоко, поспешно делает глоток, слышит, как поскрипывает дверь раздевалки, ой, Рейнбоу надеется, что вошедший не замечает её внезапную реплику «Да пошёл ты к чёрту!», произнесённую одними губами в никуда. Впрочем, ей всё равно, что думает этот подлец, так нагло проникающий в самый укромный уголок спорткомплекса, надо же ещё найти такое место, куда люди приходят, чтобы поплакать, скрыться ото всех на свете, поматериться на врагов детства, повспоминать семью, сделать три тысячи вещей, но никак не для того, чтобы переодеться. Но подлец-то молодец, он знает, где найти такие уголки, точнее, знает, что Рейнбоу, скорее всего, прячется в подобном месте. Он не льстец, не станет заискивать и лепетать «Ой, извини, если помешал», не будет врать, что пересекается с девушкой якобы случайно, и Ренбоу в какой-то степени хочется, чтобы он лез, но она об этом не скажет. Пока что. Пока. — Привет, — говорит Соарин, садясь на подоконник рядом с Рейнбоу. Он откидывает гирлянду-штору, та теперь также гладит его по плечам, как и Рейнбоу, эти лунные огоньки блестят на бледной коже, красиво, как изморозь на стёклах, на ветках, как наледь, блестящая под ярчайшим солнцем, красиво, но опасно. — Давно здесь сидишь? — И ладони Соарина тянутся к ладоням Рейнбоу, которые обхватывают кружку, парень кладёт руки поверх, так у молока, помимо керамической стенки, появляется тёплый двухслойный ладошечный плед. — Да нет, — Рейнбоу не смотрит Соарину в глаза, — молоко вот даже не остыло. — Ты улетишь к родителям на праздники? Прям на все или всё-таки вернёшься пораньше? — Я не хочу не улетать, ни летать. Никуда и никак. — Ты устала, — говорит Соарин. — Ты тоже, — отвечает Рейнбоу. — В профспорте нет понятия усталости, — Соарин усмехается. — Так я тоже в профспорте. — Ты здесь не так давно. — Вообще-то, всю жизнь. — Не так давно в чудо-молниях, — взгляд Рейнбоу режет Соарина. — Эй, полегче, выдохни, спокойно, я не... я не хочу с тобой ссориться. — Прости, — Рейнбоу сама не понимает, за что извиняется. — Наверное, правда устала. — Не наверное, а точно, и очень сильно, — утверждает Соарин. — Тебе нужно отдохнуть. И не день, и не два, а больше, и не здесь, и без постоянных тренировок, и... — Ма-ам, со-о мно-ой всё-ё в поря-ядке, я не умира-аю! — Рейнбоу прыскает и удивляется, что смешок получается естественным. — Спасибо, что заботишься. Тон Рейнбоу становится на несколько тонов тише, она отворачивается к стеклу, слышит дыхание Соарина, он близко, ещё не на расстоянии, примерно равном толщине снежинки, но уже меньше, чем между диодами на гирлянде. Огоньки то быстро мигают, то плавно гаснут, то горят сразу все и не меняются, молочный свет в тёмных волосах, искры в глазах, он пахнет мятой и мёдом, как молоко, да, повсюду это успокаивающее молоко. Он, наверное, хочет сказать что-то ещё: «Ну как я могу не заботиться о тебе…», «Как твоё крыло?», но видимо, понимает, что это не нужно, просто смотрит Рейнбоу в глаза, мягко касается её волос, наматывает красную, сожжённую прядь на палец, гладит ухо, с которого ещё не отмывается краска от последнего окрашивания — в этот раз самым марким оказался синий цвет. Соарин как тающий снег, то, что вроде есть, а вроде и нет, не светится, а отражает, мерцает, волшебно и неземно, так не может мерцать что-либо, родившееся в мире за окном, в таком, где за растянутое крыло лишают баллов всю команду, где есть отработки по вечерам, где нужно не спать ночами и где «я так хочу получить эту профессию» превращается в «лишь бы сдать». Но Соарин есть, и он здесь, он горячее молока в руках, обжигает сильнее, чем падение в сугроб, шепчет на ухо Рейнбоу что-то, что не может услышать никто, ни комната, ни гирлянда, щекочущая диодами плечи, никто, кроме Рейнбоу. Ей наконец-то становится легче, она подаётся вперёд, так обламывается айсберг, рушатся в воду тонны снега и льда — внимание, последствия глобального потепления убьют всех, и пегасы-синоптики не помогут, ничем не помогут, скоро не останется ничего – ничего, кроме горячих губ и огней, мерцающих в волосах.