Красное на алых губах

Пахнет пылью и страхом. Этот запах я узнал не в кабаках, а здесь, на литературных вечерах в Доме Герцена, в переполненных кафе после полуночи. Он не от людей. Он от взглядов. От прищуренных, оценивающих взглядов, которые скользят по тебе, как руки карманника, ища, где спрятано слабое место. На нас смотрят. Уже не как на двух дерущихся поэтов — это зрелище приелось. Смотрят как на явление. На аномалию. Наша вражда стала слишком яркой, слишком личной, слишком… кровоточащей. Она перестала укладываться в рамки литературной полемики. В ней появился привкус чего-то настоящего. А все настоящее в наше время вызывает подозрение. Его лефовцы — эти юноши в кожаных тужурках, с глазами фанатиков — смотрят на меня с холодным презрением. Для них я — болезнь, пережиток, слабость их вождя. Они не понимают, зачем он тратит на меня время и патроны в печати. Подозревают, что есть что-то еще. Что-то, что не вписывается в их схемы «борьбы направлений». Их шепотки за моей спиной похожи на стрекот пулеметной ленты: «есенинщина», «упадничество», «классовый враг». Один из них, самый рьяный, с лицом комсомольского активиста, вчера прямо спросил Володю на собрании: «Товарищ Маяковский, не пора ли перейти от критики к организационным выводам?» Я не понял тогда, что это значит. Теперь понимаю. «Оргвыводы» — это когда приходят ночью и уводят. А уводят тех, кто мешает. Кто не в строю. Мои имажинисты — Шершеневич, Мариенгоф — смотрят на меня с раздражением и тревогой. Я перестал быть для них надежным соратником. Я слишком много времени провожу в его кругу, даже если мы там только и делаем, что рычим друг на друга. «Ты что, Сережа, влюбился в своего громилу?» — язвит Мариенгоф. И я хохочу пьяным, надсадным хохотом, бью его по плечу: «Да иди ты, старый хрыч!» А внутри — лед. Они тоже чуют. Чуют, что часть меня уже там, по ту сторону баррикад. Что я — предатель. Предатель нашего общего, уютного, кабацкого декаданса. И хуже всех — они. Люди в штатском. Их не всегда видно, но они есть. Сидят в углу кафе, стоят у стенки на выступлениях. Не аплодируют. Не спорят. Просто смотрят. Их взгляды безличны, как у врача, который рассматривает биоматериал. Для них мы все — биоматериал. Поэты, имажинисты, футуристы — все едино. Потенциальные союзники, потенциальные враги, потенциальные «агенты влияния». Наша шумная, показная вражда для них — либо гениальная маскировка для тайного сговора, либо настоящая драка, которую можно использовать, стравливая нас дальше. И то, и другое их устраивает. Они ждут, кто первый оступится. Кто скажет лишнее. Кто проявит ту самую «слабость», которую мы с Володей так старательно прячем по ночам. Наш секрет больше не тайна для двоих. Он стал пороховой бочкой, вокруг которой ходят с зажженными свечами полуслепые фанатики и слепые, но чуткие ищейки. Одна искра. Одна неверная фраза, один пьяный намек, одна ночь, когда нас увидят вместе без драки — и нас разнесет. Не позором даже. Позор — это для мещан. Нас разнесет молчанием. Статьей. Лагерем. Забвением, которое наступает раньше смерти. И знаешь что самое ужасное? В этой атмосфере всеобщего подозрения даже наши ночи изменились. Они больше не побег. Они — допрос. Мы встречаемся теперь не в его комнате в Лубянском — там теперь часто бывают люди. Мы находим какие-то щели: пустые квартиры друзей, уезжающих в командировки, номер в захудалой гостинице, взятый на вымышленное имя. Каждый раз — конспирация. Каждый раз — оглядка через плечо. Он входит вторым, через черный ход. Я прихожу с закрытым воротником и в шляпе, надвинутой на глаза. И когда дверь закрывается, нет больше той ярости, того отчаяния, той животной нежности. Есть напряжение. Как у двух шпионов на явке, которые боятся, что один из них уже раскатан и ведет за собой хвост. Вчера мы сидели на краю чужой, жесткой кровати в комнате, пропахшей нафталином. Он молча курил. Я пил из припрятанной фляжки. — За мной сегодня следили, — вдруг сказал он, не глядя на меня. — Кто? — у меня похолодело внутри. — Не знаю. Молодой парень в кепке. Шел от «Националя» до Сретенки. — Может, поклонник? — Поклонники не прячут лица, когда ты оборачиваешься, — он бросил окурок в пепельницу. — И не замирают у витрины, когда ты заходишь в подъезд. Мы помолчали. Страх был третьим в комнате, большим и недышащим. — Может, тебе… на время уехать? — спросил я. — В Ленинград? В Петроград? — И что? Там своих чекистов нет? — он горько усмехнулся. — Это везде есть, Сережа. Это воздух. Его не избежать. Он посмотрел на меня, и в его глазах было то самое, что я ненавижу больше всего — ответственность. Он чувствовал себя виноватым. В том, что втянул меня в это. В том, что не может дать безопасности. — Прости, — сказал он тихо. Раньше это слово что-то значило. Сейчас оно было пустым. Как стук в заколоченную дверь. — Не за что, — ответил я и отпил. Вино было горьким. Он попытался тогда прикоснуться ко мне. Взял мою руку. Но его прикосновение было осторожным, изучающим. Не жажда, не утешение — проверка. Проверка, жив ли еще. Не предал ли уже. Я отдернул руку. — Не надо. — Почему? — Просто не надо. Он откинулся назад, закрыл глаза. На его лице была усталость, которая старше его лет на двадцать. — Ты прав, — прошептал он. — Любовь при давлении меняет свойства. Как газ. Ее можно сжать до такой степени, что она становится ядовитой. Да. Именно. Она стала ядовитой. Каждая встреча теперь отравлена страхом. Каждое прикосновение — вопросом: а не за нами ли следят? Каждое слово, сказанное ночью, мы взвешиваем на весах: а можно ли его повторить днем, не выдаст ли оно нас? Даже ярость была чище. В ней была искренность. Сейчас же мы играем в любовь так же, как играем во вражду — по необходимости, с оглядкой на невидимых судей. Я допил фляжку и встал. — Я пойду. — Уже? — Да. Утром встреча с Айседорой. Она хочет обсудить свадьбу. Он не шелохнулся, только глаза открылись. В них мелькнула быстрая, как удар ножом, боль. Но он тут же погасил ее. — Да, — кивнул он. — План. Работай по плану. Это было самое страшное. Что он сам сказал это. Признал, что наша связь — часть плана по выживанию. Что даже это мы обсуждаем теперь в терминах тактики и стратегии. Я вышел на улицу. Было холодно. Я шел, кутаясь в пальто, и чувствовал себя не поэтом, не любовником, не врагом. Я чувствовал себя мишенью. Мишенью, на которую с разных сторон наведены прицелы: фанатиков, ищеек, истории. И даже тот, кто должен был быть моим укрытием, моим сообщником, теперь был частью этого давления. Частью плана. Пахнет пылью и страхом. И я уже не могу отличить, где кончается один и начинается другой. Они стали одним целым. Как и мы с ним — одно целое в этой ловушке, которую сами и построили. Любовниками по ночам, врагами по дням и заложниками — всегда.