Красное на алых губах

Вчера я выпустил дирижабль. На бумаге — грандиозный, сверкающий, оснащенный всеми последними достижениями мысли. Он должен был взлететь, перекроить небесные карты, доказать превосходство металла над плотью, плана над хаосом. Он упал. Не долетев до первого облака. Разбился о каменное лицо Сергея Есенина. План был идеальным. После той ночи, после его слов о «газе» и «ядре», я понял: так больше нельзя. Надо не сжимать. Надо дать пространство. Формальное, официальное пространство, которое снимет давление. И имя этому пространству — брак. Брак с Айседорой Дункан. Я вызвал его на явку — в пустую мастерскую скульптора, уехавшего в Париж. Место было выбрано тщательно: много выходов, окна на разные улицы, ни души кругом. Я пришел первым, прошелся меж гипсовых торсов и обрубков мрамора, отрепетировывая речь. Это была не просьба. Это был анализ обстановки и предложение по выходу из кризиса. Он пришел тихо. Без пьяной бравады. Бледный, сосредоточенный. Смотрел не на меня, а на гипсовую голову какого-то античного героя с отбитым носом. — Ну? — сказал он. Одно слово, без эмоций. — Сядь, — указал я на ящик. — Надо обсудить. Он сел, достал папиросу, закурил. Руки не дрожали. Это был плохой знак. Когда он не дрожит — он уже по ту сторону. В той своей «стране березового ситца». Я начал. Говорил четко, по пунктам, как на партсобрании. — Первое. За нами следят. Это факт. Второе. Наша… связь — уязвимое место. Для меня, для тебя, для нашего дела. — Какого дела? — перебил он, выпуская дым колечками. — Дела новой поэзии! — выпалил я, но тут же взял себя в руки. — Дела, которому мы служим, каждый по-своему. Они используют нас друг против друга. Надо лишить их этого оружия. — Третье? — спросил он, и в голосе была ледяная вежливость. — Третье. Тебе нужен официальный статус. Неприкосновенность. Женатый человек, да еще с такой женой, как Айседора — это уже не «кабацкий поэт». Это фигура международного масштаба. К ней будут приглядываться иначе. — И четвертое? — он не отрывал взгляда от гипсового лица. — Четвертое, — я сделал паузу, подбирая слова, которые ранили бы меньше. Не нашел. — Это даст нам… оперативное пространство. Снизит градус подозрений. Будет лучшей маскировкой. Он молчал. Докуривал папиросу, аккуратно потушил о каблук. — План, — наконец сказал он. — Все по плану. — Да, — вздохнул я с облегчением. Он понял. Он мыслит стратегически. — Работаем по плану. — А я для тебя что в этом плане, Володя? — он поднял на меня глаза. В них не было ни злобы, ни боли. Была лишь холодная, беспристрастная любознательность, как у ученого, рассматривающего интересный, но опасный препарат. — Тактическая единица? Ресурс? Или… расходный материал? — Что? Нет! — я шагнул к нему. — Ты — цель! Цель — сохранить тебя! Сохранить… нас! — Сохранить как? В формалине? В брачном контракте с Дункан? — голос его оставался ровным, но каждое слово било с свинцовой точностью. — Ты предлагаешь не маскировку. Ты предлагаешь кастрацию. Ты хочешь, чтобы я надел на себя золотую клетку, чтобы тебе было спокойнее приходить ко мне по ночам, как в бордель? Чтобы у тебя была своя официальная жизнь, а я — твоя тайная, постыдная привычка, прикрытая ширмой законного брака? — Это не так! — закричал я, и голос мой прозвучал фальшиво даже в моих ушах. — Я думаю о твоей безопасности! — Нет, — он медленно покачал головой. — Ты думаешь об удобстве. О том, как вписать меня в свою железную схему жизни. Ты не хочешь бороться за нас. Ты хочешь администрировать нас. Женить — это так логично, так правильно с точки зрения внешней конъюнктуры. А то, что при этом убьешь последнее, что во мне еще живое — на это ты закрываешь глаза. Потому что живое — оно не вписывается в планы. Оно неудобное. Он встал. Был спокоен. Слишком спокоен. — Ты знаешь, что самое смешное? — сказал он тихо. — Что я соглашусь. Я остолбенел. — Что? — Соглашусь. На твой план. Поженюсь на Айседоре. Буду твоим «прикрытием». Твоей «ширмой». Он подошел ко мне вплотную. Его дыхание пахло ментолом и горем. — Потому что я устал, Володя. Устал от этой игры в шпионов. От твоих планов. От того, что даже любовь у нас стала похожа на секретное задание. Может, в этой золотой клетке будет проще. Может, когда я буду официально принадлежать ей, мне будет легче забыть, что я неофициально принадлежу тебе. Или пытался принадлежать. Он взял мою руку, поднес к своему лицу, но не поцеловал. Просто прижал мою ладонь к своей щеке. Щека была холодной. — Ты продал меня, — сказал он беззлобно, как констатировал погоду. — Своей железной логикой. И я покупаюсь. Потому что другой цены за наше спасение ты не видишь. Он отпустил мою руку. — Работаем по плану, товарищ Маяковский. Отчет о выполнении предоставлю после свадьбы. И он ушел. Не хлопнув дверью. Просто вышел, растворившись в полумраке мастерской, как призрак. Я остался стоять среди каменных и гипсовых обломков. Мой дирижабль — мой безупречный, логичный план — лежал у моих ног в виде груды щепок и тряпок. Он взлетел на секунду — на той, когда он сказал «соглашусь». И тут же рухнул, потому что я увидел в его глазах не спасение, а смерть. Не маскировку, а капитуляцию. Я думал, что строю мост. Оказалось — рою могилу. Нашу общую. И самое страшное — он пошел рыть ее вместе со мной. С холодным, ясным пониманием того, что мы делаем. Он купился. Не на брак с Дункан. На мое предательство. Он принял его как данность, как единственный возможный исход. И в этом принятии было больше разрушительной силы, чем во всех его пьяных скандалах, взятых вместе. Я подошел к гипсовой голове, на которую он смотрел. У героя был отбит не только нос. На месте глаз зияли пустые, слепые впадины. Я смотрел в эти впадины и видел в них наше будущее. Пустое, слепое, гипсовое. Красивая форма, лишенная жизни и зрения. План был выполнен. Цель достигнута. Он будет «защищен». А я стоял посреди пустой мастерской и понимал, что только что собственными руками, своим здравым смыслом, своей железной логикой убил единственное, что в этой жизни не было сделано из железа. И теперь мне оставалось только жить с этим знанием. И строить. Строить дальше. Как заведенная машина, которая продолжает штамповать детали, даже когда завод вокруг уже горит. Работаем по плану.