Rotten flowers

Нежно. Лука тихонечко сопит, прямо-таки по-детски, в тёплом уюте своей больничной комнаты с вечным ароматом пудры и стираного белья. Хозяин не дома — следовательно, Лука порядочно лежит, не дёргается лишний раз. А как тут дёргаться, ну, с капельницей-то? Помещение сужается с каждым тяжёлым вздохом в аппарат. Волосы рассыпались блестящим сеном на его хлопковых подушках с перьями внутри, грудная клетка еле-еле вздымается, и он медленно сходит с ума. Мир иной. Там красиво, если закрыть глаза. Конечно, время идёт там быстрее втрое, значит, находиться в одиночестве нестрашно, даже хорошо. Там бесконечные анактовские сады с этими искусственно выращенными растениями: розами, лилиями и пионами. Но они не убедительны, ведь Лука не верит в цветы: они остались живыми на страницах книжек по истории о Земле. Лука не верит в Бога, потому что о нём пишут лишь в учебниках. Лука не верит в себя, ведь о нём тоже пишут только на обложках журналов. Он вчера сиял на огромных городских билбордах, в тоненькой блузке, рекламируя что-то вроде еды. Страшно-страшно, еда. Лука не знает, когда он ел. В его организм поступают жидкие калории, он понятия не имеет, сколько их, поэтому хочется всё выблевать — а блевать-то нечего. О еде думать в нашем доме запрещено, поэтому Лука открывает глаза и забывает. В своём сознании, в котором он — маленький и любимый, можно легко позабыть о звуках. Он всё чувствует кожей, хотя все его нервные окончания убиты в ноль. Это не мешает впитывать в себя дуновение холодного ветра из окна — оно щипает голую кожу и ускоряет биологические процессы. Но всё же приятнее слышать аромат свежей апрельской природы, не схожей с человеческой, анактовской — она тоже имитация. Там дождь, там должно быть шесть утра, там всё живёт, цветёт, там его воспоминания, детство и длинные, тёмные волосы, что путались у него между пальчиков. Там брызги крови во все стороны, которые смоет садовник, поливая газон. Там красивая Нуна. Хёна — она его самое яркое воспоминание, она — немое подтверждение тому, что Лука способен чувствовать. Его маниакально любимая волшебница, которая одним поцелуем способна стереть всю боль с разбитых коленок, с кровоточащего носа, с разорванной промежности... Что за бред! О прошлом мы не думаем, оно всё равно всегда рядом, маячит за спиной и никогда не оставит тебя одного. Лука открестился от прошлого, но он не видит и будущего, где он, молодой, ещё совсем ребёнок, странный и живой. Там он, там близнецы, которые готовы весь мир покорить, которые мечтают избавиться от Аанкта навсегда и почему-то не любят Хеперу. Их методы дикие, их размышления в корне отличны от тех, что транслирует папа, но они у них всегда на пару. Это просто самодуры, что придумали якобы какой-то невероятный мир, где люди, рождённые от таких же людей, будут значимы. Лука закрывает уши. В их мире, полном мнимой свободы, отпущенных птиц и побега от современной реальности, он окажется третьим лишним. Как горько. Хёна выбрала Хёнву, и это было ожидаемо: родственные связи превыше всего, а у Луки есть только отец. Хёна выбрала Хёнву и готова убежать с ним куда угодно, но она никогда не останется с Лукой на месте. Хёна выбрала Хёнву и умрёт с ним в один день, как в сказках. А Лука просто умрёт на своей красивой кроватке, со своим лунным ночником, со своими книжками и любовью — бесконечной, но бесполезной любовью. Щёки покраснели, нос забился, и в уголках глаз скопилась влага. И правда — как же, блять, горько. Страшно быть безвольным мясом, местами испорченным, но запах приходит не сразу. Мясом накрашенным, желанным, идеальным, в котором совсем мало жира, хотя ничто не вечно: соки постепенно мутнеют, плоть темнеет, а густая вонь плотно поселится в стенах папиной квартиры. Но страшнее умереть собакой, вечным щенком в своём побитом пристанище, где его никто не вспомнит. А Лука — Лука самый настоящий нонсенс, это невероятный феномен в мире, где человек ничего не стоит, но это бесчувственное существо отличилось от всех. Значит, его любят. Значит, сегодня без клетки. Когда твои и без того жалкие мозги захватывает это ложное чувство собственного превосходства над окружающими, поглощёнными этим глупым синдромом Луки, ты прекращаешь слышать то, что тебе кричат прямо в уши. Но учителя в музыкальной школе сказали, что у Луки идеальный слух, лучший в его поколении. Почему он не слышит, как дверь мерзко скрипит, открываясь настежь? Тупо уставившись в белый потолок и разглядев красивую раритетную люстру со всех сторон, он в глубине души надеется, что она упадет прямо на его белобрысую голову и пробьет череп, оставив в кроватке кровавое месиво из гнилой плоти и остатков мозгов, прилипших к хрусталю, и вытекшие глазные яблоки. Его труп сгниет за считаные минуты, ведь от сгорания в печи его спасают ежедневное купание с папой и прочитанные на ночь книжки про лилии и оленей. Рассудок покидает его, когда кто-то почему-то закрывает окно и причитает о том, что Лука простудится. Это не папин голос. — Пиздец, Нуна. Он что, даже не может дышать нормальным воздухом? Как мы его повезем? — Вставим ингалятор в глотку и повезем. Привет-привет! Скучал? — Нуна подскакивает к его кровати. Что-то отсылает к звездопаду, к лазурному сиянию, к этим блядским бледно-голубым глазам и запаху свежего воздуха в анакте двадцать лет назад. Он не может быть слеп вечно. На инстинктивном уровне Лука понимает, что нужно двигаться — спасаться. Резко подрывается, от чего капельница сотрясается. В глазах двоится, но он бегло рассматривает комнату и краем глаза замечает эти размытые тёмные пятна, отличные от белого интерьера его камеры заключения. Страшно представить, что испытал бы папа, увидев эти давно забытые лица. И, к счастью, приходится встретиться с этим страхом лицом к лицу именно Луке — а ведь у него слабенькое чёрное сердце. Сглотнув вязкую слюну, он вроде готов кричать. Соседний дом — любимые инвесторы Луки, проплатившие пластическую операцию на подтяжку лица и голосовавшие за него на недавнем концерте. Если он очень-очень постарается и докричится до хорошенького дяди с семнадцатью сантиметрами и фетишем на догги-стайл, Лука будет спасен от участи попасть в сети этих неприкаянных уродов. Тут Нуночка. Она красивая, как и тогда, она такая же смуглая, с острыми чертами лица и самыми чувственными в этом мире глазами. Тут Хён. Он такой же, как и она, только на голову выше, на плечо шире и такой же человечный во всех своих словах и действиях. Они шепчутся там что-то между собой, да так, что Лука не понимает ни слова. Как же горько. Он обратно падает в эти мятые простыни, растекаясь пахучей субстанцией. Сознание плавится от нарастающей температуры тела. Он издаёт гортанный полукрик, чрезмерно высокий, уродливый, но, к счастью, вскоре замолкает, когда весь воздух выходит из грудной клетки и остро заточенный крест врывается к нему в глотку, лишая речи на ближайший век. Лука вечен. Лука закрывает глаза. В беспамятстве куда лучше, но, к сожалению, Лука всё чувствует кожей. Чувствует, как его мягкое, хрупкое тело прижимается к сильной груди Хёнву, его большие шершавые руки оседают на тоненькой талии, на ножках, везде вообще, куда только можно залезть. Очень непривычно, когда тебя трогают не за деньги, но Лука не может, превозмогая себя и тупую боль в голове, открыть глаза. — Тихо, тихо. Мы пришли тебя вытащить. Это уже ни в какие ворота. Как обычно, надо терпеть. А он очень не хочет быть вытащенным. У Хёны голос просто нереальный. Он слишком грубый для женщины. Она, наверное, его давит, ведь в детстве у неё был почти такой же тонкий голос, как у него, а у Хёнву он остался таким же. Лука не хочет их слышать. Его маленькое, бездыханное тельце аккуратно сажают на переднее сиденье, потому что на задних его укачает. Рядом с Хёнву за рулём, а сзади, судя по звукам, устроилась нуна. Как же шумно. Они вдвоём бесконечно много болтают, вообще обо всём на свете. Им вовсе не нужны определённые темы, ведь они понимают друг друга лучше кого бы то ни было, они читают мысли друг друга. Их разговоры ужасно пошлые, особенно для брата и сестры. Они позволяют друг другу ругаться матом, повышать тон, пререкаться и быть нехорошими. Какая-то дикость, но Лука послушно дышит-дышит, сердце бьётся-бьётся. Всё как и нужно, всё предусмотрено близнецами наперёд, и Лука сможет пережить поездку. Папа будет так переживать. Папа ему этого не простит. Страх волной накатывает на обсохшие мозги, взбунтовавшись вопреки всем аффирмациям, что Лука крутит в голове. Это просто недопустимо! Папа дал ему жизнь, папа заставил его сердце биться, папа сделал его всего. Он дал ему имя и слепил из него достаточно красивый кусок пластилина, чтобы в одно отвратительное утро какие-то премерзкие, забытые отголоски его отрочества забрали его у отца? Недопустимо! Недопустимо! Папа придушит его окончательно, как только спасёт из их плена... Папа никогда не достанет ключ от наручников из-под коврика. Пот испариной выступает на лбу. Бледная кожа чернеет, и фарфор бьётся вдребезги, а Хëнву этого даже не сечёт, внимательно смотря на дорогу. Высококачественная керамическая фигурка становится тусклой, чёрные вкрапления особенно сильно бросаются в глаза на худощавых бёдрах Луки, но не только небольшими точками, скорее огромными тёмными пятнами — фиолетовыми гематомами. Хëнву краем глаза наблюдает. Хëнву не брезгует положить ладонь Луке на полусгнившую коленку. И Лука находит в себе силы приоткрыть глаза. Сквозь тонкую вуаль золотых ресниц виднеется замыленный взгляд. — Вы понимаете, что натворили?! Горло дико жжёт от беспорядочно выходящих изо рта слов. Наверное, орать было всё-таки необязательно, потому что глотка совсем не разработана после вчерашних глубоких слюнявых. Лука не помнит, кто научил его таким словам, но помнит, кто научил его делать такие вещи. — Что? — Я звезда вселенского масштаба, — заносчиво объясняет Лука. — У меня есть слава, у меня есть всё, чего я хочу. Меня не надо было спасать! — Лука, у тебя эти тёмные пятна, — возражает Хёнву. — У тебя такие тонкие руки, что я кости вижу сквозь кожу. Это твоя благодарность? — Извини, благодарность? Когда папа найдёт меня, я проведу вечность в морозилке, а вас папа убьёт. Машина останавливается у очень сомнительного здания: стены, раскрашенные газовыми баллончиками, с которых давно отвалилась побелка, тяжёлая подъездная железная дверь и два этажа в никуда. Папа ему не разрешает даже смотреть на подобную бедность — низшую прослойку общества. И тут точно нет любимых чайных сервизов, искусственных букетов и розовой пудры. Тут стены пропитались этим гноем, тут утробный запах перегара от каждого проживающего, тут почему-то живёт Нуночка. Она не должна тут быть. Лука запомнил её в идеально выглаженных белых сорочках, с аккуратно собранными хвостами. Только сейчас стало понятно, что Нуна совсем изменилась. Вместо белых одеяний из вискозы осталась только вульгарная чёрная майка из полиэстера, открытые большие груди и поцарапанные тонкие руки. Волосы больше не завязаны туго. Хёна больше не плод его грёз. Хёна больше не явится ему во снах. Лука не замечает, как Хëнву его вновь на руки подхватывает и несёт внутрь этого безнадёжного пристанища вечных щенков. Душа покидает тело — разум вываливается рваными кусками из ушей, ноздрей, рта и зияющей дыры. Лука закрывает глаза. А просыпаться больно всегда. На одинокой кроватке, очень похожей на тюремную — совсем не такой, как дома, без накрахмаленных одеял и запаха ванильного кондиционера. Лука глядит куда-то в стенку ровно до того момента, пока в ушах не перестаёт трещать дрелью и сквозь туман становится отчётливо слышно два голоса. Из приоткрытой двери очень-очень тихо доносится её смех, а ещё его несмешные шутки, но Нуна всё равно делает вид, что ей весело. Очень в её манере: она тоже делала вид, что ей нравятся рисунки Луки. Ещё слышны прикосновения кожи о кожу, как они непозволительно близко сейчас, близнецы, дышат друг другу в унисон и мягко касаются губ. Наверное, их слюна вступает в симбиоз. Лука двигается. Робко свисает одна босая ножка с его койки, не доставая до пола, после за ней и вторая. И ему следовало бы постараться. Его пижамные шорты задрались неприлично высоко, рубашечка всё же помялась, а пару пуговиц расстегнулись. Касается холодного кафеля — обжигается и ступает полностью. Шаги его бесшумны, сам он лишь бледная тень, что движется в такт с хозяином. Руки трясутся, руки плотно держат в тисках. Папа где-то дышит слева. Шаг-два, он достигает двери. Шаг-три, аккуратно приоткрывает её, заглядывая в узкую щель. Шаг-четыре, там его Хëна грязно ласкает Хëнву: её руки у него на ширинке, её груди у него в руках, её шея лежит у него на плече. Лука в кошмаре. В смысле, он не может быть в кошмаре, потому что его мозг давно атрофировался, и он не видит сны, так что лука в полной мере осознаёт ужас происходящего. Близнецы друг другу ближе всех на свете: они же вышли в одно время из одного места, и поэтому им даже не нужно разговаривать, чтобы трахаться. Они ещё раз целуются, а потом Хëнву трещит молнией, и Лука не выдерживает. —Можно мне с вами? Пожалуйста, — тихо просит он. Близнецы застывают и смотрят на него в четыре глаза — с почти синхронным нежеланием брать его к себе. Он знает, он никудышный для них. Это сегейны отдают миллионы за ночь с ним, это папа любит только его. это рекламные агенства обожают, когда он сладенько улыбается и высовывает белëсый язычок. Здесь он не нужен. Им лучше без него, он знает, но ведь он последний эгоист — можно хотя бы попробовать. —Да ты сдохнешь, если тебе вставить, — справедливо замечает Хëна. —Мне вставляли чаще, чем ты стреляла, — так же справедливо замечает Лука. Разумеется, чаще. Игрушки из него не доставали, даже когда имели, во рту вечно что-то было, что-то безвкусное, что-то, что прижимает язык к нëбу — пластиковые и силиконовые затычки в виде разных половых органов. Жалко, что не в виде груди. Он любит грудь Хëны — видит её первый раз, но уже готов умереть, чтобы её потрогать. Поцеловать. Пососать. Это же так здорово — сосать. Он умеет. Он лучший в своём деле, он прекрасная проститутка, восхитительная вещь: папочка натаскал. А Нуна говорила, что привычка всё тянуть в рот от голода. Он помнит, как лизал стены морозилки, маленький и холодный, трогал их пальцами, а потом прирастал к ним, и отец оттаскивал его с последующим распуханием языка и отпаиванием его пустым кипятком. А некоторые человеческие дети говорят о каком-то молоке. Что такое молоко, и дадут ли близнецы попробовать торт? — Хёна, если он хочет… — Хёнву пожимает плечами. /Я хочу с Хёной, придурок/. Без Хёнву нет Хёны, поэтому это невозможно. Придётся смириться и принять всё, что ему дадут — только бы они не оставляли его одного. Пустые часы в холодной морозильной камере ещё более жуткие, чем вторые места. Впрочем, одно является следствием другого, так что альтернативы у Луки нет. Он же не может выбирать. Близнецы пришли не для того, чтобы дать ему свободу выбора, потому что они умные и знают, что Лука выберет уколоться об веретено — кто бы знал, что это такое — и уснуть, как Спящая красавица, чтобы больше никогда не есть. В одной из версий сказки, о которой ему рассказывал отец, принцесса просыпается беременной. Так даже лучше. От него родились бы маленькие лукята, которые не были бы способны даже пристать к груди матери из-за слабости. Нужен ли близнецам такой груз? Естественно, нет. Хочет ли лука быть им полезен? Естественно, больше всего на свете. Даже если это Хëнву втрахает в него детей, они всё равно будут похожи на них с хëной. Это хорошо. Это правильно. —Ему нельзя! Посмотри на него, у него эти жуткие пятна и... с него просто сыплются волосы, вдруг это заразно? Нет-нет, никак нет! В Анакте все поначалу тоже считали его заразным, и поэтому у него не было и не будет других друзей. Он уже знает, что его жизнь закончится здесь. пальцы на ногах уже не синие, а чёрные, с жуткими зелёными ногтями. Он оставляет на себе чулки, которые хëна утащила вместе с ним, чтобы не пугать их. Это нормально. Однажды это всё равно произошло бы: доктора предупреждали отца о последствиях, но он и слушать не хотел, потому что в его мире Луке должно было быть навечно четыре. —Нуна, это наверняка не заразно. От всех заразных болезней нам делают прививки в детстве, а у Луки их наверняка море, — Хëнву успокаивает её, косясь на Луку и заметно проводя по ширинке. —Пожалуйста. Я всё равно скоро умру. Пожалуйста-пожалуйста. Талант манипулировать не пропьёшь, но это почти не манипуляция — все трое знают, что это правда. Его жизнь поддерживалась в искусственной теплице, из которой его выдернули самонадеянные близнецы. Но с другой стороны, лучше умереть в их руках или других частях тела, чем сдохнуть во время оргии с хозяевами из-за слишком быстрого сердцебиения. — Не забывай, что ты сам попросил, — зло шепчет ему на ухо Хёнву, подпинывая его к их с Хёной кровати. А у них общая кровать в сопротивлении. Они спят на ней в обнимку. В этой кровати они обсуждали план вызволения Луки. Эта кровать наверняка пропитана их сексом и их любовью друг к другу. Так нечестно. Лука тоже хочет с ними. В детстве он был прикован к изголовью койки за одну руку, и поэтому он оставался в лазарете, когда близнецы убегали спать под утро. Вчера они связали его по рукам и ногам, и он не смог прийти к ним вечером. Так тоже нечестно. Так нечестно, нечестно — как нечестно давать ему еду понемногу и болтать про какой-то заворот кишок. Если бы он существовал, его кишки завернулись бы после того, как его впервые взяли сзади: отец тогда запер его в ванной на сутки, потому что ему было противно от этого чужого. Разве Лука выбрал это чужое? Спорить с папой о несправедливости никак нельзя, он ни разу и не пытался, потому что не может даже представить себе последствия. Как они это делают, ну, вот царствие ему без Ивана Тилл? Он не хочет знать от слова совсем, потому что не хочет быть подвешенным к потолку за руки, как тот клон, смерть которого папа подарил ему на день рождения. Папа понимает его лучше всех — после Нуны, конечно же, а может, так же, как она — просто притворяется. Папа может. Папе никогда не было на него всё равно, но Лука точно помнит, как он рыдал и умолял его ещё хоть раз посмотреть на него. Он сам попросил. Это была не просьба, а приказ, велено уважить! Кто, блять, Лука такой, чтобы просить? Он приказывает своим ассистентам, небрежно обращается с теми из своих клонов, с кем ему доводится разговаривать, пинает ногами трупы людей, которые ему проиграли (конечно, когда гасят свет) и с подросткового возраста ненавидит просить кого-то, кроме папы и Хёны. Хёнву в этот список милости не входит, потому что Хёнву его не любит. /Хёна, Хёнву умер?/ /Хёна, Лука умрёт?/ Из-за поездки в сумраке их машины у него начали разрушаться ногтевые пластины, и его идеальные ноготки попортились, как свалялись его безупречные волосы. Это просто катастрофа. Какая разница, что с ним делает папа, если он может сиять? Его куда больше беспокоит вопрос о том, что говорить на следующем интервью. Точно, его не будет. Как не будет автограф-сессий, дорогих оргий с любимыми фанатами, тишины и спокойствия в своей клетке, реклам, промывок желудка и папы. Как это страшно — больше никогда не увидеть папу. Как это здорово — больше никогда не быть на волоске от смерти из-за изменения сердцебиения. — Блять, ты просто невозможный, ты меня с ума сводишь, — быстро шепчет Хёнву, безуспешно пытаясь развернуть его под неодобрительным взглядом Хёны. — Я всех с ума свожу, — тупо сообщает Лука. — Выскочка, — он почти кидает Луку на постель, расстëгивает джинсы и тут же приставляет член к его силиконовым половым органам. — Предпочитаю говорить правду, — скалится Лука. Сильнее он в жизни не пиздел. Лука ненавидит правду и никогда её не говорит: он врёт на интервью, врёт всем, кроме папы, говорит, что ему жутко нравится спать со спонсорами, отвечает, что любит всех своих фанатов, ярко улыбается и посылает воздушные поцелуи в толпу. «Нет-нет, я придерживаюсь здорового питания, голод — это вредно!» «Да-да, строгие наказания — это очень эффективно!» Его имеет человек. Такой же питомец, как он, какая гадость. Ему страшно от осознания, что этот человек любим Хёной больше, чем он, и поэтому он начинает плакать. Хёна вдруг берёт его за руки. Сначала он не осознаёт этого, но потом медленно опускает взгляд и обнаруживает, что Хёна обеими руками держит его тонкие ладони и гладит по внешней стороне. Она поднимает его лицо за подбородок и смотрит прямо в глаза. Любовно, по-доброму, нежно. Хëнву вбивается в него, как конченый, и Луку всего трясёт. Он не чувствует возбуждения, но ему хорошо, потому что они с ним. Он больше не чувствует себя оставленным, потому что он уверен, что его любят настоящие люди. Человеческие питомцы его ненавидят за то, что все хозяева постоянно ругают их, потому что они недостаточно похожи на луку. Даже его клонам достаётся — вместе с его генами им не передался его восхитительный смех, его смелость и откровенность его нарядов. Папа вот любит, когда у него открыта спина, и поэтому Лука умеет делать на ней акцент. он красивый, он гибкий, он не хочет умирать — ему придётся. Через чулки уже проглядывают полностью чëрные ноги, у него под больничным халатом расползаются огромные чëрно-зелëные пятна. Это так страшно, так страшно, раньше такого не было, и он не знает, с чем это связано. По расписанию позавчера у него должна быть пластическая операция. Может, это происходит с ним давно, а папа это скрывает. Он не знает, как это называется, но такие же пятна были на его клоне, когда он долго-долго висел в петле в комнате Луки. Если это характерный знак мëртвых, то они что, умеют после смерти спать с близнецами? Близнецы — некрофилы? Может, он уже в Анакте? Какой Анакт, разве в анакте есть секс? У Хëнву сбитый ритм, он как животное. Сейчас начнёт нести хрень про то, что он оплодотворит его, но Лука бесплоден, разумеется, с самого рождения. Хëнву держит его за бëдра крепко-крепко, останутся большие-большие синяки на его нежной-нежной коже. Хëнву это не сильно заботит: он до сих пор мстит ему за детство, но параллельно целует куда-то в шею, и Лука теперь знает: это всё его упрямство. На самом деле, он давно его простил. На самом деле, он тоже часть близнецов. Хëнву кончает в него и громко выдыхает с облегчением. Он гнался за оргазмом, блять, как будто его жизнь от этого зависела, и, разумеется, не стал его растягивать, поэтому Лука надеется, что у него там не кровавое месиво. С другой стороны, он уже столько раз принимал в себя громадные члены и нечлены, что можно было бы и не выпендриваться. Хëна медленно отпускает его, напоследок целуя его пальцы, и Хëнву за шкирку поворачивает его лицом к себе. Лука иногда забывает, какие они с хëной блльшие и сильные. Это классно и красиво, хоть отец и ненавидит таких питомцев. Лука чувствует себя защищëнным. Умереть в их руках здорово. — Облизывай, — приказывает Хëнву, тыкая ему в коленку своим членом. — Мне нужно надеть трусы. Это вопиющая наглость, но Лука слушается, потому что Хëна на него поглядывает и кивает головой. Он берёт в рот, сразу заглатывает, чтобы не оттягивать. Хëнву покровительственно кладёт руку на его голову, Лука чистит его языком, и ничего гадкого в этом нет, потому что они теперь родные. — Блять! — вопит Хëнву. Как хорошо, что Лука сначала слышит, а потом чувствует: его рвёт. Его не просто рвёт: вместо простой кашицы из еды из него выходят куски мяса, зелëного, гадкого мяса, непригодного к употреблению. Он не может перестать блевать и в панике оглядывается на близнецов, но они в ужасе смотрят на него, не понимая, что делать. Теперь он точно труп. В кашице плавает кусок оторванного желудка. Теперь он никогда не сможет есть, как и хотел. — Нуна, — хрипит он, — помоги, пожалуйста... Она справляется с отвращением, подбегает к нему, зажимает ему рот. Он чувствует невероятно гадкий вкус в глотке, но ничего не может с этим сделать. Хëна держит его и плачет, Хëнву стоит в сторонке, совершенно напуганный. — Нуна, может, зря мы всё это... Он даже не успевает договорить: Лука вдруг понимает, что нижняя часть его тела больше не работает. Ноги отваливаются, за ними выпадает полностью проетая матка, а потом падает всё остальное. Хотя розовые мозги уже полились из ушей, Лука продолжает думать-думать. Эти нелюди разорвали вклочья и он не вспомнит, как умолял воспользоваться им в последний раз. Если люди ставят в противопоставление богу некого дьявола, как символ жестокости, то это будут они. Они намотают его кишки на люстру, съедят чёрное лыко и запьют свернувшейся кровью. Если бы не они, он бы сгнил на руках у папы в его королевском замке. Предательница. Любимая, самая дорогая нуночка. Лука просто разваливается, и вместе с ним умирает его талант. —Хëн... Нуна...