Какой же ты три, два, раз

      Утро выдалось тяжелым и вязким, словно город нарочно тянул время. Оказалось, что зарядка сломалась, поэтому телефон не заряжался всю ночь и не разбудил его утром. Лишь годами выработанные внутренние часы помогли Шэнь Цинцю проснуться, залить в себя чашку кофе, наспех убирая волосы в высокий хвост, и пойти в подземное царство покорять вагон метро, где его пару раз чуть не вырубили локтем в висок из-за утренней давки.       Шэнь Цинцю взглянул на часы, которые показывали, что он опаздывает — совсем немного, но достаточно, чтобы внутри неприятно сжалось. Его педантичность и пунктуальность давали о себе знать.       Он шел по коридору быстрым, сдержанным шагом, прижимая к боку папку с конспектами. В аудитории уже должна была начаться пара. Это раздражало сильнее, чем он был готов признать. Конечно, его студенты знали, что он не приемлет правило пятнадцати минут, поэтому не уйдут даже по прошествии получаса, если он будет задерживаться. Им хватило одной пересдачи, чтобы понять.       У самой двери он столкнулся с мужчиной.       Тот был выше его, широк в плечах, с сумкой через плечо и небрежно накинутым пальто. Они обменялись короткими взглядами — быстрыми, поверхностными. Мужчина, кажется, тоже спешил.       «Переведенный студент», — мелькнула у Цинцю мысль.       Они вошли в аудиторию почти одновременно.       Цинцю по привычке направился к кафедре, уже готовясь поставить папку на стол, когда понял, что что-то не так. Мужчина шагнул быстрее. Будто всегда имел на это право, он занял место преподавателя, положил сумку, снял пальто и взял мел.       Цинцю остановился.       Пару секунд он просто смотрел, не веря глазам. Затем сделал шаг вперед.       — Простите, — произнес он ровно, хотя внутри уже поднималась холодная волна раздражения. — Вы, кажется, ошиблись…       Мужчина обернулся.       Его взгляд был спокоен и даже немного устал — слишком уверенный для обычного студента. Он оглядел Цинцю сверху вниз, задержавшись на лице чуть дольше, чем требовалось.       — Ошибся? — переспросил он. Темные густые брови сошлись на переносице. — Молодой человек, вы в курсе, что и так опоздали на пару?       В аудитории стало тихо.       Цинцю почувствовал, как внутри что-то щелкнуло — не гнев, нет, скорее раздражение, от которого глаз нервно дернулся. Ну, это уже просто абсурд!       — Я… — начал он, но договорить не успел.       — Я прощаю вас на первый раз и не буду ставить н-ку. Проходите, — перебил мужчина сухо. — Не задерживайте всех. Вопросы в конце занятия, — он указал на ближайшее место, не повышая голоса, так, словно это было естественно.       На мгновение Цинцю действительно растерялся.       Ровно на мгновение.       Он мог бы все исправить. Назваться. Поставить человека на место. Но вместо этого… что-то в нем лениво, почти насмешливо, дрогнуло.       Шэнь Цинцю медленно повернулся, прошел между рядами и сел рядом со своими студентами. Он положил папку на стол, откинулся на спинку стула, скрестил руки и спокойно поднял взгляд.       В уголках его губ затаилась едва заметная усмешка. Лю Минъянь неопределенно смотрела на него, обмениваясь взглядами с такой же шокированной Нин Инъин.       Сначала никто не понял, что произошло. Потом — кто-то тихо хихикнул. За ним — еще. Смех прошелся по аудитории неровной волной, сдерживаемый приличиями и возможной вспышкой гнева со стороны Шэнь Цинцю.       Мужчина у доски продолжал лекцию.       Мел скользил уверенно, строки формул ложились одна за другой. Голос был низкий, ровный, такой глубокий, даже немного бархатный — и от этого происходящее казалось еще более абсурдным.       Шепот и смешки усиливались.       Он обернулся.       — Что смешного? — спросил он с легким раздражением и посмотрел на первую парту, где сидела староста группы с бейджиком на груди. — Нин Инъин?       Девушка вздрогнула, затем поднялась. Ее уши заметно покраснели.       — Простите, профессор Тяньлан, — сказала она, стараясь говорить вежливо. — Просто… вы посадили за парту нашего преподавателя…       Тишина опустилась мгновенно, плотная и оглушающая.             Мел сломался в руке, и два кусочка ударились о пол с глухим стуком.       Мужчина медленно повернулся к Цинцю.       Тот встретил его взгляд спокойно. Даже мягко.       — Шэнь Цинцю, — произнес он негромко. — Преподаватель зарубежной литературы, — он сделал короткую паузу. — А вы, полагаю, новый преподаватель высшей математики?       На лице мужчины отразилось все сразу: осознание, стыд, желание провалиться сквозь пол.       — Да… — выдохнул он. — Прошу прощения.       Он резко наклонился и начал собирать свои вещи, роняя тетради и сумку, словно пальцы внезапно перестали его слушаться. Не глядя ни на кого, он вновь пробормотал извинения и почти выбежал из аудитории.       Дверь захлопнулась.       Секунду стояла тишина, а затем аудиторию накрыл смех.       Цинцю поднялся.       Он неторопливо подошел к кафедре, поставил папку, поднял бедный мел и аккуратно положил его на край стола. Сердце билось чуть быстрее обычного — не от злости, а от странного, тихого удовлетворения.       — Итак, — сказал он, когда шум начал стихать. — Продолжим.       Он бросил короткий взгляд на закрытую дверь и позволил себе едва заметно усмехнуться.       Пара пошла удивительно легко. А настроение поднялось с отметки «дно дна» на уровень «можно жить».

***

      Шэнь Цинцю стоял в очереди в кафетерии, держа поднос в руках, пока глаза скользили по ассортименту салатов и закусок. Он складывал тарелки одну за другой, внимательно проверяя, чтобы ничего не пролилось и все поместилось. Шан Цинхуа уже ждал его за их столом возле окна.       Позади раздался осторожный голос:       — Извините… — мужчина говорил тихо, слегка смущенно.       Цинцю не обернулся, продолжая разговаривать с женщиной за стойкой и прося налить суп с водорослями не до краев.       — Профессор Шэнь? — окликнул Тяньлан еще раз. Шэнь Цинцю резко обернулся, чуть не уронив поднос, в последний момент крепко хватаясь за него.       — Это снова вы, — выдохнул он с неким отчаянием. — Я думал, что мы уже все выяснили?       — Могу ли я угостить вас кофе в качестве извинений за утренний инцидент? — продолжил мужчина, неловко улыбаясь и смотря на него обсидиановыми глазами с некоторым интересом. Точнее, романтическим интересом.       Шэнь Цинцю давно научился различать простую заинтересованность его персоной и откровенное желание обладать им. Так что, спасибо, он, пожалуй, откажется и сразу погасит этот огонь своим сволочным характером, который приходилось терпеть всем из преподавательского состава, включая ректора Юэ.       — Тяньлан, да? — спросил он спокойно, наклоняя голову. Ему не впервые врать. — Я не встречаюсь с коллегами, поэтому прошу вас не предлагать мне подобное впредь. А теперь дайте пройти, еда стынет.       Тяньлан как-то потерянно сделал шаг назад, случайно опрокидывая тележку уборщицы с водой. Пока он пытался успокоить разгневанную женщину, Цинцю успешно добрался до своего места и застал лишнего человека, что ловко уклонялся от палочек Цинхуа, которыми тот активно размахивал, попутно жестикулируя во время своего рассказа.

***

      Шэнь Цинцю вышел из метро уставшим и раздраженным. В вагоне было душно, люди давили со всех сторон, и к моменту, когда он добрался до дома, хотелось только тишины. Как только дверь квартиры за ним наконец закрылась, щелкнув замком, он на мгновение прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Этот день был богат на эмоции.       Он медленно снял обувь, повесил пальто, расстегнул пуговицы рубашки, одну за другой, словно возвращая себе контроль над телом. Пиджак отправился на спинку стула. Телефон он бросил на тумбу, не глядя, и, не включая свет в комнате, прошел в ванную.       Там было прохладно.       Он повернул кран почти машинально и позволил воде нагреться до того состояния, когда она перестает бодрить и начинает растворять. Пар быстро заполнил небольшое пространство, зеркало запотело, стирая отражение. Цинцю стянул с себя одежду, не торопясь, и шагнул под струи.       Горячая вода ударила по плечам, скользнула по шее, спине, позвоночнику. Он опустил голову, упираясь ладонями в кафель, и несколько секунд просто стоял, дыша — глубоко, медленно, позволяя напряжению сходить слоями. Гул дня постепенно отступал, будто кто-то выкручивал звук.       Он провел пальцами по волосам, смывая запах метро, чужих духов и уличной пыли. Вода стекала по уставшему лицу, ресницам, губам. Мысли редели, становились вязкими и ленивыми. Осталась только тяжесть в мышцах и тихая усталость, от которой хотелось лечь и ни о чем не думать. О, черт, он забыл про сочинения студентов.       Цинцю задержался под душем дольше, чем планировал. Дал воде согреть до самого нутра, до того состояния, когда тело становится легким и послушным.       Выходя, он выключил кран не сразу, будто не хотел отпускать этот островок покоя. Счет за воду наверняка снова придет не маленький.       Полотенце оказалось теплым. Он вытер лицо, шею, плечи, не особенно усердствуя с волосами — лишь слегка промокнул, оставив их влажными. Накинул бордовый махровый халат, мягкий, тяжелый, позволивший себе обнять его со всех сторон. Пояс он затянул не до конца, позволяя ему свободно сидеть на талии.       Капли воды стекали по вискам и шее, оставляя темные следы на ткани. Кожа все еще хранила тепло.       Он вышел в коридор, собираясь поставить чайник и наконец дать себе передышку.       И именно в этот момент раздался звонок в дверь.       Коллеги к нему в гости не приходили. Доставку он не заказывал. Юэ Цинъюань не имел привычки заявляться без звонка. Как и Шан Цинхуа — тот предпочитал сначала написать десять сообщений и только потом прийти. Хммм...       Цинцю подошел осторожно, заглянул в глазок — и тихо выдохнул сквозь зубы.       Внутри неприятно сжалось. Слишком много совпадений за один день.       За дверью стоял Тяньлан.       Цинцю открыл дверь не сразу, сначала отпер верхний замок, потом нижний.       — Вы… — Цинцю прищурился, опираясь плечом о косяк. — Вы преследуете меня?       Тяньлан, очевидно, ожидал чего угодно — холодного взгляда, раздражения, отказа, — но точно не этого зрелища.       На мгновение он просто застыл.       Влажные темные волосы Цинцю прилипли к вискам и шее, капли воды медленно скатывались по разгоряченной коже и исчезали в вороте халата. Бордовая ткань подчеркивала бледность и резкие линии выглядывающих ключиц. Вид был… слишком домашний. И слишком интимный.       — Что? Нет! — Тяньлан спохватился, отвел взгляд и тут же неловко замахал руками. — Вовсе нет… просто так совпало. Честно. Я переехал на днях и еще даже вещи не все распаковал.       Он заставил себя выпрямиться, вернуть лицу привычное спокойствие, будто только что не был пойман врасплох.       Цинцю молча смотрел на него пару секунд, затем скользнул взглядом за его спину — по коридору, по соседним дверям.       — Так это ваша собака гавкает по ночам? — уточнил он сухо.       Тяньлан заметно смутился.       — Да… Синьмо. Он еще не привык к новому месту, — он виновато улыбнулся. — Мне жаль, что он мешает вам.       — Мешает, — подтвердил Цинцю без тени сомнений. — Но сейчас мы не об этом, — он снова поднял взгляд. — Вы что-то хотели?       Тяньлан глубоко вдохнул, будто собираясь с духом.       — Да… — он кашлянул. — Я потерял ключи. Похоже, выронил где-то днем. Моя квартира через балкон от вашей. Я хотел спросить, могу ли я перелезть через ваш балкон?       Цинцю моргнул.       — Конечно, — кивнул он. — Может, сразу вызвать скорую и похоронное бюро или вы предпочитаете полежать и посмотреть на небо после падения с седьмого этажа подольше?       — Можете не вызывать, — серьезно ответил Тяньлан. — Я в прошлом скалолаз.       Цинцю скептично окинул его оценивающим взглядом — широкие плечи, уверенная стойка, спокойствие в голосе. Затем усмехнулся.       — Ну, раз так… — он отступил в сторону, пропуская его внутрь. — Прошу.       — Спасибо, — искренне сказал Тяньлан, заходя.       Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.       И почему-то Цинцю вдруг ясно понял: спокойным этот вечер уже точно не будет.       Балкон был узким и холодным.       Цинцю распахнул стеклянную дверь, и в квартиру тут же ворвался вечерний воздух — влажный, с запахом асфальта и далеких огней. Где-то внизу гудели машины, редкие голоса отражались от стен двора колодцем.       — Вот, — он указал в сторону перил. — Ваша квартира справа.       Тяньлан вышел первым. Ступил уверенно, будто делал это не в первый раз. В чем Цинцю почему-то не сомневался. Он положил ладонь на перила, проверяя их весом, слегка надавил.       — Высоко, — заметил он спокойно.       — О, я в курсе, — отозвался Цинцю, оставаясь в дверях и кутаясь в свой халат.       Тяньлан коротко усмехнулся, снял пальто и, не глядя, протянул его Цинцю. Тот машинально принял. Тяньлан закатал рукава рубашки, обнажая предплечья с натянутыми мышцами.       Цинцю отвел взгляд.       Ветер усилился, тронул занавеску за его спиной, холодно коснулся шеи. Балкон скрипнул под ногами Тяньлана.       — Если упаду, — сказал тот как бы между прочим, — прошу не писать на надгробии, что я был идиотом.       — Не обещаю, — ответил Цинцю. — Я преподаватель, я обязан быть честным.       Тяньлан хмыкнул.       Он перелез через перила легко — слишком легко для человека, который точно не собирался рисковать жизнью. Несколько секунд стоял, балансируя на узком выступе, затем повернулся боком, проверяя расстояние до соседнего балкона.       — Вы можете не смотреть, — заметил он.       — Я и не смотрю, — сухо ответил Цинцю.       Он смотрел.       Сердце неприятно сжалось, когда Тяньлан сделал первый шаг. Внизу что-то громко хлопнуло — дверца машины или мусорный контейнер, — звук отдался гулом, и Цинцю невольно напрягся.       — Дальше уже моя территория, — сказал Тяньлан, цепляясь за край соседнего балкона. — Спасибо, что пустили.       — Если вы сейчас сорветесь, — отозвался Цинцю, сжав пальцы на косяке, — я сам вас добью.       — Учту, — ответил Тяньлан.       Он подтянулся, легко, почти красиво, и перескочил через перила. Несколько секунд было слышно только его дыхание и шорох ткани. Затем — тихий стук ног о пол.       — Жив, — сообщил он.       Цинцю выдохнул, только сейчас понимая, что все это время задерживал дыхание.       Тяньлан повернул голову, их взгляды на мгновение встретились через расстояние и холодный воздух.       — Я сейчас зайду к вам за пальто, профессор Шэнь.       Стеклянная дверь соседнего балкона закрылась.       Цинцю остался один.       Он еще какое-то время стоял, слушая, как ветер стихает, и только потом закрыл балкон, прислонившись лбом к стеклу.       Ему это совершенно не понравилось.       Совершенно.       Этот сумасшедший мужчина…

***

      После того дня совпадения перестали быть случайными.       Сначала Тяньлан пытался быть рядом слишком часто. Он появлялся внезапно и без предупреждения, словно проверяя, где проходит граница терпения Шэнь Цинцю: у дверей аудитории, на лестнице, в коридорах между корпусами. Иногда он задерживался дольше нужного, иногда смотрел внимательнее, чем следовало. Это было… так навязчиво. Почти раздражающе. Он не давал ему сделать и глотка свободного воздуха. Это нервировало и заставляло каждый раз ждать момента, когда этот дурацкий красный черт из табакерки выскочит из очередного угла серого ВУЗа.       Он ловил себя на том, что перестал спокойно идти по знакомым маршрутам: каждый поворот сопровождался ожиданием, каждый шаг — настороженностью. Иногда он видел Тяньлана краем глаза. Иногда — чувствовал на себе взгляд, спокойный, внимательный, теплый. Иногда — врезался в него так неожиданно, что не успевал среагировать, только резко отступал назад, сжимая папку в руках.       Шэнь Цинцю пришлось стать еще более холодным. Он ускорял шаг, почти не отвечал на приветствие. И, должно быть, Тяньлан понял. Или почувствовал. Потому что вскоре исчез.       Не совсем.       Он перестал маячить перед глазами, перестал попадаться под ноги и загораживать проход. Его присутствие стало тише, филиграннее — будто он отошел на шаг назад, чтобы не давить и не требовать мгновенной реакции. И именно тогда оно стало постоянным.       Твое тело — убийца.       Перед парами, в те утра, когда Цинцю входил в аудиторию с чувством, что мир явно настроен против него — и он скоро возьмет пистолет и приложит его к виску (метафорически, конечно), на столе уже стоял кофе.       Точнее — латте с карамельным сиропом. Двойным.       Идеальной температуры. Не слишком сладкий и не слишком горячий.       Цинцю останавливался у кафедры, смотрел на стаканчик и переводил взгляд на аудиторию.       Нин Инъин улыбалась. Лю Минъянь прятала улыбку за черной маской. Даже Ша Хуалин, сидящая обычно с выражением откровенной скуки, бросала на него быстрый, лукавый взгляд.       Они знали.       Любовь — пистолет.       После обеда возле его портфеля появлялся десерт — аккуратно упакованный, с логотипом кофейни, до которой нужно было ехать почти полчаса от университета. Цинцю не спрашивал, откуда он взялся. Он просто смотрел на коробку, затем — на девушек, которые делали вид, будто заняты разговором, но слишком уж синхронно отводили глаза.       Это раздражало.       И почему-то — грело.       Не пытайся влюбиться.       По вечерам, если по прогнозу обещали дождь, а он, как обычно, забывал зонт дома, тот ждал его у двери — один, черный, повешенный на ручку. Без записки. Без подписи. Но Цинцю уже знал, откуда он.       Если хочешь жить.       Он перестал сталкиваться с Тяньланом в коридорах. Перестал видеть его у кафедры высшей математики, слышать его голос. Временный преподаватель будто растворился — и остался только в следах.       В тепле кофе.       В сладости десерта.       В немой поддержке.       С телом — убийцей.       Это присутствие — ненавязчивое — не раздражало.       Оно согревало.       И это было опасно.       Не стоит привязываться.       Где любовь — пистолет.       Цинцю знал это. Тяньлан здесь временно. Контракт закончится. Он уйдет — и вместе с ним исчезнут эти маленькие, заботливые жесты. Все закончится. Рано или поздно.       Шэнь Цинцю не стоит открывать сердце.       Он повторял это себе, как мантру, как единственно верное решение. Он не благодарил. Не искал встречи. Не задавал вопросов.              И в этой истории.       Он мог бы сдаться.       Но не хотел.       Потому что тогда будет больнее.       И он это знал.       Не ждет happy end.

***

      Был канун Рождества.       Университет жил в режиме тихой паники: студенты носились из аудитории в аудиторию, цеплялись за последние шансы закрыть долги, сдавали работы с таким выражением лиц, будто шли на эшафот. Все хотели одного — вырваться на каникулы и забыть о существовании расписаний, дедлайнов курсовых и проектов и фамилий преподавателей хотя бы на пару недель.             У Шэнь Цинцю работы было больше, чем он считал допустимым для живого человека.       Он почти не спал. Проверял письменные работы до поздней ночи, расставлял баллы, перечитывал формулировки, чтобы не допустить ошибки, и пил слишком много кофе — уже не ради бодрости, а чтобы дожить до конца семестра. Голова гудела, глаза резало от экрана и иероглифов, а мысли временами путались, но он упрямо продолжал, потому что не мог позволить себе оставить что-то незавершенным.       Умереть на рабочем месте в его планы не входило. Но вероятность он оценивал как тревожно высокую.       Остальные преподаватели выглядели не лучше. Коридоры были полны серых лиц, сутулых спин и одинаково усталых взглядов. Единственным исключением, как ни странно, был Мобэй.       Мобэй выглядел так, будто именно сейчас находился в своей стихии.       Он заставлял студентов буквально гоняться за собой по спортплощадке, безжалостно объявляя отработки и дополнительные занятия. Никто не хотел проводить каникулы на лыжах, вместо того чтобы пить, спать и медленно разрушать печень, и потому студенты проявляли чудеса мотивации.       — Это нечестно, — пробормотал Шан Цинхуа, глядя в окно преподавательской и опираясь лбом о стекло. Под глазами у него залегли глубокие тени, галстук был перекошен, а в руках он сжимал кружку с давно остывшим чаем. — Он прекрасен. Посмотри на него. Это вообще законно?       Мобэй как раз проходил мимо в спортивной куртке с таким видом, будто мороз и усталость были для него лишь теоретическими понятиями.       — Прекращай пуcкать слюни, — заметил Цинцю, не поднимая головы от бумаг.       Цинхуа мечтательно уставился куда-то в сторону спортзала, где по коридору только что прошел Мобэй, и так тяжело вздохнул, будто в этом вздохе было все — и любовь, и трагедия, и несправедливость мироздания.       Цинцю фыркнул, перелистывая очередную работу.       — Лучше бы ты проверил еще пару эссе.       — Я бы проверил все, — простонал Цинхуа, сползая на спинку стула, — если бы не знал, что в этом мире существует такая жестокая, бездушная несправедливость, как Мобэй.       — Он-то тут при чем?       — Он слишком красив, чтобы рядом с ним работать, — обреченно сказал Цинхуа. — Это мешает образовательному процессу!       Разговор постепенно съехал на итоги года, отчеты и планы на следующий семестр. Где-то между жалобами и усталыми смешками Цинхуа вдруг сказал:       — Кстати… слышал? — Цинхуа понизил голос и наклонился ближе, будто собирался раскрыть государственную тайну. — Лю Цингэ ухаживает за Му Цинфаном.       Цинцю поднял взгляд.       — За медиком? Тем, который у нас второй год?       — Угум. Тем самым, — Цинхуа кивнул, оживляясь. — Говорят, уже пару раз под разными предлогами заходил. То «давление проверить», то «плечо тянет». Совсем на него не похоже, правда?       Цинцю задумался на секунду, затем хмыкнул:       — Мозги-то у Лю Цингэ, значит, на месте.       — Ага, — согласился Цинхуа, фыркнув. — На месте. Только и граммов двести.       Цинцю позволил себе редкую, короткую усмешку и снова уткнулся в работы.       — Прогресс, — сухо заметил он. — Раньше было меньше.       В тот вечер он возвращался домой выжатым до предела. Плечи ныли, ноги казались чужими, мысли путались. Он машинально поднялся по лестнице, достал ключи — и остановился.       Возле его двери стояла небольшая плетеная корзинка.       В ней лежал букет лилий — белых, свежих, пахнущих холодом и чем-то почти забытым. Под цветами была аккуратно вложена карточка.       Цзю медленно присел и взял ее в руки.       Записка была короткой. От анонимного профессора Тяньлана, конечно.       Приглашение на рождественскую вечеринку, которую устраивали студенты старших курсов.       Цинцю долго сидел так, сжимая карточку пальцами. В голове всплывали десятки причин отказаться. Усталость. Много работы. Желание не видеть студентов до сессии.       Он знал, что должен сказать «нет».       В итоге он медленно поднялся, занес корзинку в квартиру, поставил лилии в вазу.       А потом, сняв пальто, вдруг понял, что уже решил.       Он пойдет.       Хотя бы один вечер.       Хотя бы в канун Рождества.       Что может пойти не так?

***

      Цинцю стоял перед зеркалом, глядя на три разных рубашки и две пары брюк, что лежали на постели. Он уже минут двадцать безуспешно пытался выбрать, что надеть. Каждый раз, когда он примерял что-то одно, взгляд на отражение вызывал тихую досаду: «Слишком строго», «Слишком скучно», «Слишком празднично, это же не маскарад».       В конце концов он остановился на шелковой изумрудной рубашке с длинным рукавом, которая мягко облегала плечи и грудь, переливалась на свету, и на приталенных брюках клеш, подчеркивавших стройные ноги. На ноги надел туфли на коротком каблучке, изящные и удобные одновременно.       Долго собирался с мыслями, прежде чем поднять руки к волосам. Он убрал их в низкий хвост, оставив несколько длинных прядей челки, которые завил кудрями, чтобы те мягко обрамляли лицо. На уши надел перламутровые серьги, едва заметно мерцающие в свете настольной лампы.       Цинцю сделал шаг назад, осмотрел себя в зеркале и тихо выдохнул:       — Идеально.       Вечеринка уже шла в самом разгаре, когда он вошел. Свет мягко переливался гирляндами и свечами, смех студентов и тихие разговоры заполняли зал. Он осторожно прошел между группами, пытаясь не споткнуться и не растерять достоинство.       И тут его взгляд наткнулся на Тяньлана.       Тот стоял у одной из колонн в черной рубашке, расстегнутой на первых трех пуговицах, и в темных брюках. Короткие волосы были зализаны назад, но пара кудрявых локонов выбивалась наружу, добавляя легкой небрежности к идеально выверенному образу. Цинцю замер на мгновение: Тяньлан выглядел одновременно расслабленно и… невероятно притягательно.       В этот момент один из студентов, явно уже перебравший с алкоголем, который незаконно пронес на мероприятие, и не очень державший равновесие, внезапно вылетел из толпы.       Он врезался прямо в Тяньлана.       Тяньлан, не успев среагировать, упал на спину и приложился головой о ножку стола с закусками. Легкий глухой стук отозвался по всему залу. Закуски слегка съехали с подносов, а несколько кружек звякнули о столешницу.       Цинцю мгновенно подлетел к нему. Его сердце ушло в пятки, а ладони сжались в кулаки.       — Тяньлан, — резко выдохнул он, наклоняясь, чтобы помочь подняться.       Мужчина встал, слегка пошатываясь, но удержался на ногах. Он пытался улыбнуться, но это была улыбка с оттенком боли и удивления.       Цинцю сразу ощупал затылок: пальцы нежно, но уверенно скользнули по коже, проверяя, нет ли синяка или крови.       — Уберите вашего друга отсюда, — прорычал он сквозь зубы, когда взгляд его уперся в студентов, стоявших в нескольких шагах от виновника падения.       Студенты потупили взгляд и, спотыкаясь, повели своего товарища к выходу, а Цинцю вернулся к Тяньлану.       — Да нет у меня сотрясения, — отмахнулся Тяньлан, улыбаясь, легкая игривость проскользнула в его взгляде.       — Прости, совсем забыл, для этого ведь мозг иметь надо, — парировал Цинцю, делая шаг к нему, сдержанно улыбаясь и едва заметно прикрывая лицо рукой, чтобы скрыть легкий румянец.       Тяньлан протянул руку:       — Я приглашаю вас на танец, — сказал он тихо, — профессор Шэнь.       Цинцю на мгновение замер, оценивая ситуацию. Его сердце слегка ускорилось. Но внутренний голос шептал: «Почему бы и нет?»       Он осторожно положил руку в его ладонь. Тяньлан провел взглядом по его фигуре, потом мягко подтянул к себе. Музыка сменилась медленным ритмом, и они оказались в центре зала, где свет гирлянд играл на изумрудной рубашке Цинцю и отражался в перламутровых серьгах.       Цинцю почувствовал, как напряжение дня, усталость и тревога плавно отступают. И, хотя он еще пытался держать дистанцию, рядом с Тяньланом появлялось ощущение странного, тихого доверия — впервые за долгое время.       Тяньлан слегка наклонился ближе, голос тихо скользнул у уха Цинцю:       — Вы прекрасно выглядите.       Шэнь Цинцю невольно смущенно улыбнулся.       — Спасибо, — ответил он ровно, хотя внутренне почувствовал, что на миг готов забыть про все правила и осторожность.       Цинцю и Тяньлан медленно закружились под первые ноты вальса. Музыка была мягкой, легкой, как шелест свечей вокруг. Вечеринка осталась позади, и на этот момент зал будто сузился до маленькой островной сцены, где остались только они двое.       Цинцю ощущал руки Тяньлана на своей талии и плечах: мягкие, но уверенно направляющие. Каждый шаг совпадал с ритмом, каждый поворот был легок. Туфли цокали по паркету, приятно сопровождая мелодию. Его собственное тело постепенно расслаблялось, привыкало к тесной близости, к теплу, которое исходило от партнера. Это было так непривычно, что Шэнь Цинцю поначалу растерялся. Его пальцы не могли не сжиматься всякий раз, когда он ошибался в шагах.       После десятого неправильного шага — когда он снова споткнулся и случайно наступил на чужую стопу — Цинцю сдержал вздох, сжимая зубы и пытаясь восстановить равновесие. Но в глазах Тяньлана было что-то успокаивающее, и это внезапно растворило все барьеры.       Он глубоко вдохнул, почувствовал прикосновение рук Тяньлана, тепло и уверенность его тела, и… сдался на волю танца.       Цинцю больше не думал о том, правильный ли шаг, не пытался контролировать ритм, не смотрел на свои ноги. Он позволил себе довериться партнеру, что вел его. Каждое движение стало более естественным, почти плавным. Его тело больше не сопротивлялось, оно отвечало на импульсы Тяньлана, подстраиваясь.       Он ловил взгляд Тяньлана и чувствовал, как сердце слегка ускоряет свой ритм. Ничего подобного он не испытывал — холодный, рациональный ум не мог ничего объяснить, а тело говорило за него: здесь, сейчас, с этим человеком, все иначе.       Музыка сменилась. Мягкий вальс уступил место более настойчивому ритму — танго.       Тяньлан слегка сузил хватку на талии Цинцю и провел его в более энергичное движение. Их шаги стали чуть резче, повороты — решительнее. Цинцю почувствовал, как внутри загорается огонь: пульс учащается, дыхание меняется, кожа становится чувствительнее к прикосновениям.       — Удиви меня, — тихо произнес Тяньлан у его уха, и его взгляд был полон вызова и притяжения одновременно.       Цинцю улыбнулся уголками рта, но глаза оставались серьезными. Он принял вызов.       Каждое движение теперь было насыщено энергией: они двигались слаженно, словно одно целое, но в то же время с легким элементом противоборства — легкое подтягивание, легкое отведение, шаг в сторону, поворот. Их тела говорили друг с другом так, как слова никогда не могли.       Цинцю чувствовал, как Тяньлан будто угадывает каждый его шаг, каждый импульс, подстраивается и подталкивает одновременно. Заставляет его делать шаги, плавно покачивая бедрами в такт, и кружиться в его умелых, уверенных руках. Внутри него что-то дрогнуло, и холод, который он обычно носил в себе, начал таять.       Взгляд Тяньлана встретился с его глазами: уверенный, такой глубокий, вызывающий. И в этот миг Цинцю понял, что никакие правила, дистанция и осторожность не имеют значения. Здесь и сейчас существует только музыка, движение и притяжение, которое невозможно остановить.       Он слегка наклонился ближе, почти касаясь губ Тяньлана своими, и тихо, почти про себя, произнес:       — А это весело.       — Рад, что тебе нравится, — прошептал Тяньлан, и в его голосе был легкий смех, смешанный с вызовом.       Огонь внутри разгорался еще сильнее.       Шэнь Цинцю летел на него, как мотылек, зная, что сгорит дотла.       Когда музыка стихла, и последние аккорды растворились в зале, их тела стояли слишком близко. Дыхание срывалось, и губы жадно глотали воздух, которого так не хватало в горящих легких. Цинцю чувствовал, как сердце бешено бьется о клетку ребер, а ладони слегка дрожат на чужих плечах.       Он отступил на шаг, сжимая руки в кулаки, и наконец смог оглянуться вокруг. Его взгляд наткнулся на студентов: многие из них смеялись, переглядывались и оживленно обсуждали что-то, едва скрывая восхищение.       Шан Цинхуа, не скрывая восторга, показывал ему два больших пальца, едва не повиснув на руке Мобэя, который спокойно потягивал пунш из пластикового стаканчика. В глазах Шан Цинхуа читалась смесь удивления и восхищения — он явно не ожидал того, что его друг так легко согласится станцевать.       Цинцю скривил губы в едва заметной, сухой усмешке, но внутри что-то дернулось. Он чувствовал странное, почти комическое напряжение — и одновременно легкую радость.

***

      После той вечеринки Цинцю и Тяньлан вернулись домой под ночь. Тяньлан подвез их на своей машине, и по дороге между ними было приятное молчание. На лестничной клетке они разошлись, улыбнувшись друг другу:       — Спокойной ночи, — сказал Цинцю, чуть нервно сжимая пальцами ключи..       — Приятных снов, — ответил он, с легкой искрой в глазах.       После праздников Цинцю погрузился в сессию. Проблемные студенты, которые ничего не учили, но отчаянно требовали зачет, вызывали у него раздражение и усталость, и в этом вихре работы он почти не видел Тяньлана. А когда он вдруг вспомнил, что тот был временным преподавателем, и что его срок уже закончился, в груди неожиданно защемило: ему не хотелось знать, где тот теперь.       Но, спустя несколько недель, здравый смысл взял верх: Цинцю решил хотя бы один раз постучать в соседнюю дверь, чтобы узнать, собирается ли Тяньлан продлить контракт.       Он осторожно поднял руку и нажал на звонок. Дверь открылась — и перед ним стояла немного растерянная хозяйка квартиры:       — Ах, господин Шэнь… Тяньлан… съехал буквально сегодня утром, — сказала она.       Цинцю кивнул, скрывая легкую печаль за ровным выражением лица:       — Спасибо за информацию, — сказал он спокойно и развернулся к себе.       Он даже почти успел раствориться в своем одиночестве, в привычной тишине квартиры… когда раздался звонок в его дверь.       Цинцю приподнял бровь и открыл. Перед ним стоял Тяньлан, слегка взъерошенный, но с широкой улыбкой на лице. В одной руке он держал небольшой торт, а в другой — поводок с Синьмо.       — Привет, — сказал он спокойно, будто это было самое обычное дело. — Хозяйке не понравилось, что Синьмо испортил парочку вещей, поэтому сказала съезжать. Но договор в университете я продлил, так что буду работать дальше.       Цинцю прищурился:       — Значит, все-таки продлил.       — Да, — кивнул Тяньлан, — но мне нужно найти новую квартиру.       Цинцю ненадолго задумался, а затем сказал:       — Можешь пожить у меня.       Тяньлан улыбнулся еще шире и слегка склонил голову:       — А найдется ли у тебя место для террариума с Чжужи?       Цинцю нахмурился:       — У тебя… еще и змея?!       — О, да, — Тяньлан рассмеялся. — Хозяйке я тоже забыл сказать, и она чуть не упала в обморок, когда это обнаружила.       Цинцю едва сдержал усмешку, осознавая, что жизнь с этим человеком будет полной неожиданностей, шумной, странной… и почему-то невероятно притягательной.       — Ладно, не оставлять же его на улице из-за непутевого хозяина, — сказал он наконец.       Тяньлан усмехнулся и протянул ему торт:       — Вы, как всегда, так великодушны, профессор Шэнь.       Цинцю взял коробку, почувствовав легкое тепло в груди. Он понял, что больше не сопротивляется. Он сдался — этому мужчине и тому, что тот уже занял в его жизни место.