Кот Фриц и все-все-все.

Успех — это самый странный стимулятор. Эффект от него яркий, но короткий, а отходняк после — долгий и мучительный. Вернисаж прошел с оглушительным триумфом. Критики захлебывались эпитетами. Банкиры открывали чековые книжки. Галерея «Фантомные Вибрации» стала самым модным местом в городе. А Фриц и Уинстон сидели в своем бетонном бункере-мастерской и чувствовали себя так, словно их только что обокрали. Было три часа ночи. Вверху, в стерильных залах галереи, царила благоговейная тишина. А здесь, внизу, в подвале, ревел Игги Поп. «I Wanna Be Your Dog». Грязный, сырой, повторяющийся, как навязчивая идея, гитарный рифф бился о бетонные стены, превращая пространство в резонансную камеру чистого, животного отчаяния. Уинстон мерила шагами мастерскую, ее босые лапы оставляли едва заметные пыльные следы на полу. Она была похожа на хищника в слишком тесной клетке. Ее рабочий комбинезон валялся в углу, на ней была лишь черная майка и джинсы. — Они аплодировали. Они улыбались. Они пили шампанское и говорили о «деконструкции дискурса», — выплюнула она, ее голос был низким и напряженным, как натянутая струна. — Они смотрели на ржавый скелет автомата с куклой наверху и видели… выгодное вложение капитала. Они купили упаковку, Фриц. Они сожрали обертку, даже не поинтересовавшись, что внутри. Фриц сидел на диване, лениво перебирая струны акустической гитары, которую они нашли на блошином рынке. Он не пытался играть мелодию. Просто извлекал отдельные, диссонирующие звуки. — А чего ты ждала, детка? Откровения? Что они упадут на колени, раскаются в своих биржевых грехах и уйдут в ашрам? Мы продали им билет в зоопарк. Они посмотрели на диких зверей в клетках из концепций, поцокали языками и пошли домой, довольные своей культурностью. Таковы правила. — К черту правила! — она резко остановилась и повернулась к нему. В полумраке ее глаза горели темным огнем. — Я устала говорить с ними на их языке. Я устала от метафор, аллюзий, от этого вечного прятанья за формой! Я хочу создать что-то, что нельзя будет ни объяснить, ни упаковать, ни продать. Что-то настолько настоящее, что им станет больно на это смотреть. Что-то, что будет не рассказывать об эмоции, а быть ею. Она замолчала, тяжело дыша. Рифф Игги Попа, казалось, исходил прямо из ее груди. Фриц отложил гитару. Он медленно поднялся и подошел к ней. Он посмотрел на разбросанные по мастерской куски металла, на сварочный аппарат, на банки с краской. — Может, мы просто перестанем изображать хаос, — сказал он очень тихо. — Может, пора просто… стать им? Их взгляды встретились. И в этой густой, наэлектризованной тишине между двумя гитарными воплями родилась идея. Сумасшедшая. Опасная. Единственно верная. Через десять минут на полу мастерской лежал огромный, девственно-чистый холст. Белый квадрат молчания посреди индустриального ада. Фриц открыл две большие банки с краской. Одну с густой, как нефть, черной. Другую — с кроваво-алой. В воздухе запахло акрилом — химическим, едким запахом чистого творчества. Они разделись. Это не было прелюдией. Это было разоружением. Они стояли друг напротив друга — кот с шерстью цвета пасмурного неба и собака с шерстью цвета пустыни. А потом они начали наносить краску. Не кистями. Лапами. Они обмазывали друг друга — яростно, грубо, почти ритуально. Холодная, вязкая субстанция покрывала их мех, превращая их в анонимные, первобытные фигуры. Он стал живым куском тьмы. Она — воплощением крика, застывшим в алом цвете. Они были больше не Фриц и Уинстон. Они были Черное и Красное. Два импульса. Два вектора силы. И холст был их точкой столкновения. Они рухнули на него вместе. То, что началось потом, не было ни танцем, ни любовным актом в привычном смысле слова. Это была битва. Война двух стихий на белой равнине. Они катались по холсту, вцепившись друг в друга, борясь, сливаясь и снова распадаясь. Он был не котом, а чистым вектором силы. Она — не собакой, а взрывом алой энергии. Скрежет их покрытых краской тел о грубую ткань холста был единственным звуком, который мог соперничать с гитарным безумием, льющимся из динамиков. Черные мазки ложились на холст, как следы от падения метеорита. Алые кляксы взрывались, как сверхновые. Там, где их тела соприкасались, цвета смешивались, рождая уродливые, прекрасные оттенки бордового, фиолетового, грязно-серого. Холст переставал быть просто поверхностью. Он становился сейсмограммой их страсти, картой их битвы, хроникой их слияния. В этом не было нежности. Была только предельная, звериная честность. Каждый отпечаток лапы, каждый смазанный след от бедра или плеча, каждая линия, прочерченная когтями сквозь слои краски, — все это было словом в их безмолвном, яростном диалоге. Их сознание отключилось. Остались только инстинкты. Ритм. И потребность оставить след. Оставить на этом белом пространстве неопровержимое доказательство того, что они были здесь. Живые. Яростные. Вместе. Когда музыка наконец захлебнулась и умерла, они замерли. Они лежали на созданном ими хаосе, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Два существа, вылепленные из ночи и крови. Краска на них начала высыхать, превращаясь в стягивающую, потрескавшуюся корку. Фриц открыл глаза. Первое, что он увидел — это ее лицо в нескольких дюймах от своего. Наполовину черное, наполовину красное, с единственным чистым участком вокруг глаза, откуда на него смотрела уставшая, но абсолютно счастливая Уинстон. Они медленно, с усилием, поднялись. И посмотрели вниз. На полу больше не было белого холста. На них смотрела Вселенная, рожденная из взрыва. Карта ада. Гобелен желания. Неровное, пульсирующее, живое полотно, испещренное шрамами и отпечатками их греха, их любви, их бунта. Это было уродливо. Это было прекрасно. Это было честно. — Вот, — выдохнула Уинстон, и пар от ее дыхания был виден в холодном воздухе подвала. — Вот теперь… они увидят. Она была права. Это уже нельзя было объяснить. Только почувствовать. И им обоим было плевать, что именно они там почувствуют. Главное, что это будет по-настоящему.