Кот Фриц и все-все-все.

Утро ворвалось в галерею потоком стерильного, холодного света, который делал бетонные стены похожими на льдины. Зуки прибыла первой, как и всегда. Для нее галерея была не просто рабочим местом. Это был ее храм, ее лаборатория, идеально отлаженный механизм, где каждая шестеренка должна была стоять на своем месте. Она прошла по пустым, гулким залам, проверяя влажность воздуха, правильность освещения, впитывая предрассветную тишину, прежде чем сюда хлынут голоса, шаги и мнения. Ее день начался, как всегда, с двойного эспрессо и обзора финансовой прессы. Порядок. Контроль. Через час появилась Сильвия. Она ворвалась, как легкий диско-ураган, принеся с собой запах свежей выпечки из кофейни за углом и той едва уловимой ауры ночи, проведенной под звуки саксофона. Она была воплощением контролируемого, элегантного хаоса. В ее руках была не финансовая сводка, а два стакана с латте и сегодняшний выпуск журнала «Арт-Форум», в котором вышла разгромная и, следовательно, комплиментарная статья об их выставке. — Доброе утро, жрица порядка, — весело бросила Сильвия, ставя один из стаканов на идеальную поверхность стола Зуки. — Принесла тебе дозу человеческих эмоций и кофеина. Наши гении андеграунда еще не выползали из своего бункера? — Пока тихо, — отозвалась Зуки, не отрываясь от экрана. — Надеюсь, они там не взорвали ничего ценного. Хотя, с другой стороны, взрыв тоже можно продать как перформанс. Именно в этот момент на пороге кабинета появилась Уинстон. Она была похожа на тень самой себя — уставшая, в той же мятой черной майке, что и прошлой ночью, но ее глаза горели странным, спокойным огнем. — Доброе утро, — сказала она голосом, севшим от творческого перенапряжения. — Там… внизу… на полу. Вам стоит на это посмотреть. Зуки и Сильвия переглянулись. Что-то в тоне Уинстон заставило их отставить кофе и без лишних слов последовать за ней. Когда они вошли в подвал-мастерскую, они замерли на пороге. И дело было не в привычном творческом беспорядке. Воздух здесь был все еще плотным, наэлектризованным, словно после грозы. И в центре этого разряженного пространства, расстеленный на полу, лежал он. Холст. Это была не картина. Это было поле битвы. Черно-алая буря, застывшая в последнем яростном аккорде. На холсте не было ни одного живого места. Это была яростная, абстрактная карта, испещренная смазанными отпечатками, царапинами, кляксами и следами, которые могли оставить только тела в движении. Это было первобытно. Это было непристойно. Это было абсолютно гениально. Зуки, женщина, для которой порядок был религией, медленно, почти на цыпочках, подошла к краю полотна. Она смотрела на него так, как криминалист смотрит на место преступления. Ее мозг, привыкший все каталогизировать и анализировать, на мгновение дал сбой. Он не мог найти нужную папку для этого… объекта. Сильвия стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. Ее реакция была другой. Она не анализировала. Она чувствовала. Она почти слышала музыку, под которую это было создано. Грязный, пульсирующий ритм, крик гитары, биение двух сердец в унисон с барабанами. В ее глазах блеснул дикий, восхищенный огонек. — О, — выдохнула она. — Ох. — Фриц назвал это «Диптих №1», — тихо пояснила Уинстон. — Сказал, что у диптиха всегда есть вторая часть. Не знаю, шутил он или нет. Прошло несколько минут оглушительной, почти благоговейной тишины. Первой пришла в себя Зуки. Ее мозг перезагрузился и перешел в рабочий режим. — Это… — она подбирала слова, — …это нельзя просто выставить. — Верно, — тут же подхватила Сильвия. — Этому нужна легенда. Аннотация. Щит из правильно подобранных слов, который защитит нежную психику наших клиентов и одновременно заставит их чувствовать себя приобщенными к великой, страшной тайне. Они снова переглянулись, и в этот момент родилось их собственное произведение искусства. Словесное. Вернувшись в безупречный кабинет Зуки, они превратились в двух заговорщиц, в двух алхимиков, пытающихся превратить первобытный крик в чистое золото искусствоведческого текста. Сильвия откинулась на кожаном диване, закинув ноги на подлокотник. Зуки села за стол, но ее поза утратила свою строгую вертикальность, она подалась вперед, словно готовая к атаке. Бутылка дорогого красного вина, предусмотрительно извлеченная Сильвией из ее личных запасов, заняла почетное место между ними. — Итак, — начала Зуки, открыв новый документ. — Нам нужно описать процесс, не описывая его. — Элементарно, — хмыкнула Сильвия, делая глоток вина. — Мы же женщины. Мы всю жизнь так делаем. Зуки напечатала первую фразу: «В своем последнем монументальном произведении художники Фриц и Уинстон Шварц исследуют природу творческого акта как такового…». Она поморщилась. — Банально. Скучно. Звучит, как аннотация к курсовой. — Согласна, — кивнула Сильвия. — Убери «исследуют». Это для ученых. Художники не исследуют, они свидетельствуют. И выкинь «творческого акта». Слишком стерильно. Давай что-то про… импульс. Зуки стерла текст и напечатала новый. «Это полотно — не изображение. Это свидетельство. Хроника первобытного импульса…» — Уже теплее, — одобрила Сильвия. — Теперь давай про тела. Но так, чтобы не пришлось вешать рейтинг 18+. Зуки задумалась, постукивая пальцем по подбородку. — А что, если так: «Художники отказываются от традиционных инструментов, используя свои собственные тела как единственно возможные кисти…». — Слишком прямолинейно, — отрезала Сильвия. — Звучит как боди-арт на детском утреннике. Мы должны уйти в метафизику. Тело — это не кисть. Это проводник. Ее глаза загорелись. Она вскочила с дивана и начала ходить по кабинету, жестикулируя бокалом. — Слушай! «Перед нами — не просто картина, а палимпсест. Поверхность, на которой слой за слоем, след за следом запечатлена история тактильного столкновения двух энергий…» — «Тактильного столкновения»! — глаза Зуки блеснули. — Сильвия, это гениально! Это звучит умно, эротично и абсолютно непонятно! Она быстро застучала по клавиатуре, добавляя фразу. Они поймали волну. Слова рождались сами собой, цепляясь друг за друга. Они хохотали, спорили, пробовали фразы на вкус, как сомелье пробует вино. Это была их собственная версия творческого акта — интеллектуальная, изящная и не менее страстная. — «...динамическая хореография слияния и разделения…» — «...полотно становится мембраной, вибрирующей отголосками предельного физического и эмоционального опыта…» — «...черный и алый — это не цвета, а архетипы. Анима и Анимус, вступившие в ритуальную битву на священной территории чистого холста…» — О, про Юнга — это в кассу! Снобы от искусства обожают психоанализ! Они работали с азартом взломщиков, подбирающих код к самому сложному в мире сейфу. Они не врали. Они переводили. Переводили с языка тела на язык высокого искусства. Они создавали ширму, которая была не менее прекрасна и сложна, чем то, что она скрывала. Когда они закончили, на экране был текст. Идеальный. Непробиваемый. Шедевр эвфемизма, который одновременно намекал на все и не говорил ни о чем конкретно. Он был как идеально сшитое платье — скрывал наготу, но при этом подчеркивал каждый изгиб. Сильвия подошла и встала за спиной Зуки. Они вместе перечитали свое творение. — Что ж, — сказала Сильвия с удовлетворением. — Теперь этот кусок греха можно вешать в Лувре. И никто не посмеет сказать, что это просто… — Просто? — Зуки повернулась к ней с хитрой улыбкой. — …что это просто самая честная картина о любви, которую я когда-либо видела, — закончила Сильвия. Они чокнулись бокалами. Вино было терпким, красным и оставляло на губах такой же след, как и вдохновение. Они были чертовски хорошей командой. И они только что совершили свое собственное маленькое, изящное преступление против ханжества.