Кот Фриц и все-все-все.

Дни Ника Уайлда превратились в тягучий, серый кисель. Он ходил на работу, перекладывал бессмысленные бумажки, изображал участие в планерках и механически кивал на пламенные тирады Джуди, которая все еще пыталась найти способ прокопать туннель под крепость Волка — метафорически и, кажется, уже почти буквально. Он чувствовал себя призраком, бродящим по декорациям своей прежней жизни. Единственным, что казалось настоящим, был голос в его телефоне. Ироничный, глубокий, с легкой хрипотцой. Голос Сильвии. Их переписка стала ежедневным ритуалом, спасательным кругом в океане уныния. Они не обсуждали ничего важного. Обменивались язвительными комментариями по поводу городских новостей, спорили о том, какая музыка лучше подходит для ограбления банка (он настаивал на Джонни Кэше, она — на фанке Джеймса Брауна), присылали друг другу фотографии особо уродливых зданий с подписью «почти авангард». Это была словесная игра, интеллектуальный пинг-понг, который позволял им обоим держать ум в тонусе и не сойти с ума от окружающей действительности. В один из таких серых дней, после особенно удушающей планерки с шефом Бого, Ник понял, что еще одна минута в полицейском участке — и он начнет грызть свой стол. Он бросил Джуди короткое «пройдусь, проветрюсь» и вышел на улицу без определенной цели. Просто идти, куда глаза глядят, раствориться в безликой толпе, стать еще одним спешащим по своим делам зверьком. Ноги сами привели его в тот респектабельный, тихий район, где воздух пах старыми деньгами и свежесваренным эспрессо. И вот он остановился. Перед ним возвышалось оно. Здание. «Фантомные Вибрации». Он видел его на фотографиях в газетах, но вживую оно производило ошеломляющее впечатление. Это был архитектурный инсульт, вызов всем законам гравитации и хорошего вкуса. Огромный бетонный осколок, пронзенный стеклянными спиралями. Ник, ценитель простых и понятных вещей, смотрел на это творение с тем же чувством, с каким фермер смотрит на космический корабль, приземлившийся на его кукурузном поле. Смесь недоумения, скепсиса и неохотного восхищения масштабом безумия. «Так вот где обитает моя королева сарказма», — подумал он. И, движимый внезапным импульсом, который был сильнее его врожденного цинизма, он толкнул тяжелую дверь и вошел внутрь. Тишина. Густая, храмовая тишина, в которой эхо его шагов по полированному бетону казалось кощунством. Воздух был прохладным и стерильным. Его тут же окружило… Искусство. Он начал бродить по залам, засунув лапы в карманы. Его лицо было непроницаемой маской, но в голове шел безостановочный саркастический комментарий. «Так, отлично. Носорог в балетной пачке из колючей проволоки. Называется "Хрупкость власти". Я бы назвал это "Причина, по которой носороги не танцуют балет"», — подумал он, проходя мимо. «Стена из часов, идущих вразнобой. Глубоко. Наверное, символизирует субъективность восприятия времени. Или просто у автора была большая скидка в часовом магазине». «А вот и мой фаворит. Чучело офисного кресла с телефонными трубками. Наверное, так выглядит ад для оператора колл-центра. Очень жизненно». Он не пытался понять. Он защищался от этого напора бессмыслицы единственным доступным ему способом — иронией. Это был чужой мир, с чужим, непонятным ему языком, и он чувствовал себя в нем незваным гостем. Но в то же время что-то в этом концентрированном безумии его притягивало. Это было честнее, чем протоколы и отчеты, которыми был завален его стол. Он как раз стоял перед огромным черно-алым полотном, висевшим на отдельной стене, и пытался решить, похоже это на последствия кровавой драки на лакокрасочном заводе или на внутренности дракона, больного несварением, когда услышал знакомый голос. — Позвольте угадаю. Вы думаете, что ваш племянник-дошкольник нарисовал бы лучше? Он обернулся. В нескольких шагах от него стояла Сильвия. Она вела небольшую экскурсию для пары пожилых, очень богатых на вид лемуров. На ней был элегантный брючный костюм и ее «рабочие» очки в красной оправе. Она была в своей стихии. Спокойная, уверенная, хозяйка этого мира странных вибраций. Увидев его, она на долю секунды удивилась, но тут же скрыла это за профессиональной улыбкой. — О, нет, — лениво протянул Ник, не отрывая взгляда от картины. — Мой племянник слишком зациклен на реализме. Он бы обязательно добавил сюда котиков. А здесь, как я вижу, обошлись без них. Что сильно обедняет палитру, на мой взгляд. Пара лемуров с недоумением посмотрела на него. Сильвия усмехнулась. — Прошу прощения, — обратилась она к ним. — Это… наш приглашенный скептик. Его задача — подвергать сомнению авторитеты и вносить нотку здорового цинизма в нашу возвышенную атмосферу. Затем она снова повернулась к Нику. — А что привело офицера полиции в храм непонятного? Или теперь вы расследуете преступления против хорошего вкуса? — Уже нет, — легко ответил он. — Теперь я просто частное лицо, пытающееся расширить свой культурный кругозор. Пока, правда, расширяется только недоумение. Но я не теряю надежды. Их словесный пинг-понг возобновился так же естественно, как дыхание. Но теперь в нем не было прохладной отстраненности их первой встречи. Он был пронизан теплом узнавания, радостью от того, что они снова оказались в одной комнате. Ник смотрел на нее — на то, как горят ее глаза, когда она говорит об искусстве, на ее уверенные, точные жесты, на то, как она безо всяких усилий управляет вниманием своих богатых клиентов, — и чувствовал, как его сарказм тает. Она была не просто умной и остроумной. Она была страстной. Она по-настоящему верила в то, что делает, даже если и относилась к сопутствующему цирку с иронией. Она была капитаном этого безумного корабля, и он впервые видел ее на капитанском мостике. И это зрелище завораживало. Закончив с лемурами, она подошла к нему. — Ну, как тебе наш маленький вертеп? — спросила она, понизив голос. — Громко. Пыльно. И очень дорого, я полагаю, — ответил он. — Но должен признать, здесь больше жизни, чем во всем нашем департаменте. — Это потому, что здесь никто не пытается притворяться нормальным, — она улыбнулась. — Что привело тебя сюда на самом деле, Ник? Он посмотрел на нее. На ее умные, насмешливые глаза за стеклами очков. И впервые в жизни решил не прятаться за остротой. — Вы, — просто сказал он. — Я подумал, что стоит посмотреть, в какой среде обитает такой редкий экзотический вид. Чтобы лучше понимать повадки. Ее улыбка стала теплее. Она смерила его долгим взглядом. — Что ж, наблюдатель. Разведка боем — это интересно. Но, может, перейдем к более мирным переговорам? Кофе? В этот раз за мой счет. В качестве компенсации за моральный ущерб от созерцания носорога в пачке. Он хотел согласиться. Он очень хотел. Но что-то внутри него щелкнуло. Ему вдруг надоело ходить вокруг да около. — Кофе — это опять допрос, — сказал он, повторяя ее же слова. — Я бы предпочел… сменить место дислокации. И, возможно, повестку дня. Он смотрел ей прямо в глаза, и вызов в его взгляде был абсолютно недвусмысленным. Сильвия не отвела глаз. Она спокойно выдержала его взгляд, и в глубине ее зрачков он увидел ответный огонек. Огонек азарта. — Что ж, — сказала она очень медленно, и в ее голосе не осталось и следа иронии. — Кажется, наш приглашенный скептик готов перейти от теории к практике. Кстати, дальше можешь ко мне на «ты», дорогуша. Ник Уайлд не знал, чем закончится этот день. Но он точно знал одно. Прямо сейчас, стоя посреди зала, наполненного самым странным искусством в мире, он чувствовал себя более живым, чем за все последние месяцы. Он смотрел на женщину, которая говорила с ним на одном языке, и понимал, что он окончательно и бесповоротно пропал. И это было лучшее, что с ним случалось за очень долгое время.