Кот Фриц и все-все-все.

Полицейский участок встретил Ника привычной утренней суетой, которая, впрочем, не могла скрыть его фундаментальной, экзистенциальной тоски. Телефоны звонили с надрывной безнадежностью, принтеры выплевывали стопки бумаг, которые никто не хотел читать, а воздух пах вчерашним кофе и чувством долга, давно перешедшим в разряд хронического заболевания. Ник шел по этому коридору не как коп, идущий на работу. Он шел как пациент, идущий в кабинет врача, чтобы услышать окончательный и неутешительный диагноз. Ночь в объятиях Сильвии не была просто ночью. Она была сменой парадигмы. Будто кто-то взял старую, выцветшую карту его жизни, скомкал ее и бросил в камин, а взамен дал чистый лист. И на этом листе было всего одно слово: «другая». Другая жизнь. Другая музыка. Другие правила. И эта перспектива была одновременно пугающей и пьяняще-свободной. Он подошел к своему столу. Джуди уже была там. Она не спала всю ночь, это было видно по ее чуть покрасневшим глазам и тому, как напряженно подергивались ее уши. Весь ее стол был завален новыми картами и схемами. Она явно дорабатывала их план ночного рейда, пытаясь учесть все до последней мелочи. Она была машиной, заправленной праведным гневом и упрямством. — Ник! — она подняла на него взгляд, и в нем промелькнула тень облегчения. — Ты вовремя. Я тут кое-что придумала. Вентиляционная шахта. Старая. Она выходит почти… Он остановил ее, мягко положив лапу ей на плечо. — Морковка. Постой. Нам нужно поговорить. Ее поток энтузиазма мгновенно иссяк. Она посмотрела на его лапу на своем плече, затем на его лицо. И увидела там что-то, чего раньше никогда не видела. Спокойствие. Не его привычный цинизм, не усталость. А тихое, окончательное спокойствие человека, который уже принял решение. — Что случилось? — спросила она, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала не тревога бойца, а растерянность. Они отошли в пустой конференц-зал, комнату-аквариум со стеклянными стенами, через которые на них равнодушно смотрел весь департамент. Он закрыл дверь. — Я не пойду в ту штольню, — сказал он просто, без предисловий. Джуди замерла. — Что? Ник, это наш единственный шанс! — Это не шанс, Джуди, — он посмотрел ей прямо в глаза. Мягко, но непреклонно. — Это одержимость. Наша. Твоя. Моя. Мы гоняемся за призраком, потому что не хотим признать, что проиграли. Он нас переиграл. Он умнее. И пока мы копаем туннели, он строит чертовы империи. — Мы не проиграли! — ее голос зазвенел. — Мы просто еще не нашли нужную улику! Мы копы, Ник! Мы не сдаемся! Именно это слово — «мы» — заставило его покачать головой. — В этом-то и дело, Морковка. Может быть, ты все еще коп. А я… я больше нет. Я устал. Я устал от этой игры. От этого города, где закон — это просто свод рекомендаций для бедных. Я устал быть дворником, который пытается остановить цунами с помощью веника. Я хочу… другой жизни. Она смотрела на него, и ее лицо медленно менялось. Гнев сменялся непониманием. Непонимание — болью. — Другой жизни? — переспросила она шепотом. — Что это значит? С каких это пор? Он не мог рассказать ей про Сильвию. Это было бы слишком жестоко. Объяснить свой уход другой женщиной — это было бы банально и пошло. Дело было не в Сильвии. Сильвия была не причиной, а катализатором. Симптомом того, что он был готов к переменам уже очень давно. — С тех пор, как я понял, что справедливость — это просто самое смешное слово в словаре. С тех пор, как я перестал видеть смысл в том, чтобы сажать мелкую рыбешку, пока акулы пожирают город. — Но… мы… — она осеклась. — Что будет с нами? С нашей командой? Он опустил взгляд. Это был самый трудный момент. — Нашей команды больше нет, Джуди. Уже давно. Есть ты — все еще верящая в систему. И есть я — который в нее больше не верит. Мы тянем в разные стороны. И рано или поздно этот канат порвется. Я просто решил перерезать его первым, пока он не задушил нас обоих. В ее глазах блеснули слезы. Слезы ярости и обиды. — Ты просто сдался, — выплюнула она. — Струсил. Он не стал спорить. Может быть, с ее точки зрения, это было именно так. Он просто молча смотрел на нее, давая ей возможность выплеснуть все. Он был должен ей это. Затем он выпрямился. В его лапе был аккуратно сложенный лист бумаги. Рапорт об отставке. — Прости, Морковка, — сказал он очень тихо. — Правда, прости. Ты — лучший коп, которого я знаю. И ты обязательно его прижмешь. Но уже без меня. Он развернулся и вышел из стеклянной комнаты, оставив ее одну посреди ее карт и рухнувших планов. Следующий пункт назначения — кабинет шефа Бого. Ник вошел без стука. Буйвол поднял на него свои налитые кровью глаза от очередной стопки бумаг. — Уайлд. Что опять? Нашли пропавший сыр в моем ящике стола? Ник молча подошел и положил рапорт ему на стол. Прямо поверх отчета о мелких кражах. Бого посмотрел на лист. Потом на Ника. Снова на лист. Его огромное, похожее на скалу, лицо не выражало ничего, кроме усталого недоумения. Он снял очки для чтения. — Это что, шутка? — Нет, шеф. Бого откинулся в своем кресле, которое жалобно застонало. Он долго смотрел на лиса. Не как начальник на подчиненного, а как старый, умудренный опытом зверь на молодого, который делает непонятный, но явно важный шаг. — Ты был хорошим копом, Уайлд. Проблемным, язвительным, невыносимым засранцем. Но хорошим. Уверен? Ник кивнул. Бого тяжело вздохнул. В этом вздохе была вся усталость мира. Он взял ручку, чиркнул размашистую подпись на рапорте. — Валяй. Но когда твоя «другая жизнь» набьет тебе морду, не приходи проситься обратно. Место будет занято. Ник не стал отвечать. Он просто кивнул, повернулся и пошел к выходу. Уже у самой двери Бого окликнул его. — Уайлд. Ник остановился, но не обернулся. — Удачи, — глухо бросил буйвол. Ник вышел из кабинета и пошел по коридору, мимо своего теперь уже бывшего стола, мимо стеклянной комнаты, где все еще стояла Джуди, глядя ему вслед. Он ни на кого не смотрел. Он шел к выходу. Он не собирал вещи. Его личных вещей здесь, по сути, и не было. Только пара старых чашек и въевшийся в стол цинизм. Он оставил все это позади. Когда автоматические двери участка разъехались перед ним, выпуская его на залитую солнцем улицу, он почувствовал это. Одновременно и леденящий ужас свободного падения, и огромное, почти физическое облегчение, словно с его плеч сняли свинцовый плащ, который он носил годами. Он не знал, что будет делать завтра. Не знал, где будет работать. Он знал только одно. Он идет к Сильвии. Он идет домой. Он выбрал не долг, не правосудие и не старую дружбу. Он выбрал хрупкую, неопределенную, но такую реальную возможность быть счастливым. И он ушел, не оглядываясь. Двери за его спиной сошлись, отрезая прошлое. Новая жизнь начиналась прямо сейчас.