Équation insoluble

Кайл Брофловски в тридцать два года напоминал идеально настроенный механизм. Он был партнером в престижной юридической фирме в Денвере, специализировался на экологическом праве. Его жизнь была выстроена по законам логики, справедливости и самоконтроля. Утренняя пробежка ровно в 6:00. Зеленый смузи. Рабочий день, расписанный по минутам. Вечером — либо спортзал, либо аналитический отчет. Личная жизнь? Серия недолгих, взаимно удобных отношений с женщинами, которые ценили его ум и никогда не видели трещин в его фасаде. Он давно вычеркнул Саут-Парк из личной истории, как вычеркивают опечатку. Родители звонили раз в неделю, Айк строил карьеру в Торонто. Стен и Кенни были далекими воспоминаниями, призраками в социальных сетях. А он… он был самым далеким призраком. Кайл выстроил личность заново, кирпичик за кирпичиком, старательно замуровывая в фундамент все, что напоминало о детстве: неконтролируемые эмоции, чувство несправедливости, ярость. И его. Эрика Теодора Картмана. Толстый, манипулятивный, расистский мальчишка, который отравлял ему детство. Последнее, что Кайл слышал о нем лет десять назад — что-то о скандале с мошенничеством в сфере криптовалюты и принудительном лечении. Кайл мысленно поставил на том образе жирный крест. Продукт больной среды, аномалия, которую он, Кайл, перерос. Все рухнуло в один вторник. На его идеально чистый стол секретарша поставила странный конверт. Без обратного адреса, доставлен курьерской службой. Внутри лежала не фотография, а негатив. Поднеся к свету, Кайл разглядел сцену: два подростка лет шестнадцати в полуразрушенном сарае на окраине Саус-Парка. Один, рыжий и худой, стоит, сжав кулаки. Другой, еще полный, но уже с проступающими резкими чертами лица, сидит на ящике, смотря на первого с выражением, которое невозможно прочитать на негативе. Между ними на полу — нарисованный мелом контур, отдаленно напоминающий ящера. На обороте, взрослым, острым почерком: «Уравнение не сходится без тебя. Старое место. 48 часов. Приходи, или я начну войну без правил. — Э.Т.К.» Кайл сидел, сжав негатив в руке, пока пластик не стал влажным. Сердце билось с той самой знакомой, давно забытой частотой — частотой бешенства, страха и… предвкушения. Он ненавидел этот почерк. Ненавидел само существование того, кто его написал. Но больше всего он ненавидел то, как его рука сама потянулась к ежедневнику, чтобы отменить встречи.