Между Формой и Пустотой

«Если долго сидеть на берегу реки, то можно увидеть, как мимо проплывает труп твоего врага. Но если помочь ему упасть в воду, процесс пойдет быстрее»

Неизвестный автор.

***

Остальная часть вторника потекла своей чередой, вязкой, тягучей и неотвратимой, как остывающая патока. Так как стадион был безраздельно оккупирован «Сильнейшими» — Гето великодушно, с той особой садистской искоркой в узких глазах, которая бывает только у лучших друзей, вызвался проследить за выполнением кары небесной для Годжо на правах морального компаса и главного счетовода, — то и занятия Авитааль с первокурсниками были перенесены обратно в душные кабинеты и пыльные додзё. Яга, видимо, решил, что раз уж один студент наказан бегом, остальные должны страдать статикой. После этого марафона, к концу дня, она хотела лишь одного — содрать с себя шкуру, желательно используя жесткую мочалку с ржавыми гвоздями для лучшего пилинга, чтобы избавиться от ощущения чужого взгляда и липкой усталости, и слиться с бесконечно вечным в спасительной, гробовой темноте своей комнаты. На вечернее чаепитие к Нанами с Эрл Греем, который тактично приглашал взглядом, полным экзистенциальной тоски, она не пошла, сославшись на катастрофическую, терминальную усталость после того, как Яга — уже вооружившись своими плюшевыми инквизиторами на чистом тестостероне и проклятой энергии — во второй раз за сутки протёр ею пол тренировочного зала от точки А до точки Г. В этот раз, правда, она сопротивлялась чуть больше, демонстрируя прогресс от «мешка с картошкой» до «мешка с очень упрямой, но всё же картошкой», и Яга оказался почти удовлетворен тем, что сегодня она пародировала стиль Пьяного Ниндзя немного меньше, начав, наконец, "правильно" падать, группируясь. Так что она просто поднялась к себе, показательно прихрамывая на левую ногу для пущей убедительности перед возможными свидетелями из числа вспомогательного персонала.

***

Остаток недели прошел в режиме странного, натянутого перемирия, напоминающего затишье перед тем, как вулкан решит, что Помпеи пожили достаточно. Годжо Сатору, оскорбленный до глубины души своим публичным фиаско на стадионе и последующим наказанием, временно ушел в подполье. Он не нападал в открытую, но его присутствие ощущалось повсюду: в исчезнувших со столов салфетках, в переставленных местами ботинках в раздевалке, в нарисованных мелом рожицах на доске в аудитории, которые почему-то имели подозрительное сходство с «удивленным Сато». Это была партизанская война, война нервов, в которой Сатору проверял границы терпения своего «семпая», а Авитааль методично, с ледяным спокойствием эти границы отодвигала, игнорируя провокации. Вечер среды закончился в комнате Нанами Кенто. Это место оказалось единственным островком стерильной нормальности в океане безумия техникума. Комната была отражением хозяина: идеальный порядок, книги, расставленные по алфавиту и высоте корешка, запах хорошего чая и полное отсутствие лишних предметов. Они пили тот самый Эрл Грей — Нанами заваривал его с серьезностью сапера — и молчали. Это было комфортное молчание двух людей, которые понимают, что окружающий мир безнадежно болен, но у них нет лицензии на его принудительное лечение, поэтому они просто наблюдают за агонией со стороны, попивая чай. Кенто не задавал вопросов о прошлом, тактично обходя тему амнезии, Авитааль не лезла в душу, ограничившись лишь тем, что скормила ему пару историй из «жизни на Тайване», выдуманных на ходу с такой детализацией — вплоть до описания запаха ночного рынка и цвета фонариков, — что сама почти поверила в существование этой версии себя. Четверг стал днем испытания терпения Яги Масамичи. На занятиях по теории проклятий, — куда её затащили вместо Истории — где Авитааль снова блеснула своим «интуитивным чутьем» — просто назвав самые очевидные уязвимости духов, которые для дракона были как азбука, — Годжо сидел на задней парте и сверлил её затылок взглядом. Он не шумел. Не кидался бумажками. Он просто смотрел. Шестью Глазами. Интенсивно. Авитааль чувствовала этот взгляд как зуд между лопатками, но держала лицо кирпичом, время от времени поворачиваясь и одаривая «кохая» самой лучезарной, самой приторной улыбкой, от которой у нормального человека свело бы челюсти. Сатору в ответ лишь щурился, явно замышляя что-то грандиозное. Гето Сугуру, сидевший рядом с другом, выглядел как человек, который заранее пишет извинительные письма родителям пострадавших и готовит алиби. Вечером того же дня Авитааль, возвращаясь с тренировки, обнаружила у своей двери маленькую, аккуратно сложенную фигурку оригами. Это был журавлик. Но не простой. Он был сделан из страницы учебника по истории магии — той самой, где описывалась техника «Шести Глаз». И у журавлика были подрисованы маленькие, злобные глазки и клыки. — Детский сад, штаны на лямках, — хмыкнула она, поднимая бумажную птицу. — Но за креатив — плюсик. Она не стала выбрасывать журавлика. Вместо этого она поставила его на полку рядом с журналами 2001 года, как трофей в этой необъявленной войне. Запаска, обнюхав новый предмет интерьера, чихнул и потерял к нему интерес, явно предпочитая вещи с более съедобным запахом.

***

Утро пятницы началось с тишины. Не с той благословенной, утренней тишины, когда мир ещё спит и набирается сил, а с той самой подозрительной, вакуумной, звенящей тишины, которая в Магическом техникуме обычно предшествует либо взрыву проклятой энергии сверхновой величины где-то в районе общежития, либо очередному гениальному плану Сатору Годжо по превращению жизни окружающих в филиал цирка «Дю Солей» для душевнобольных с элементами выживания в дикой природе. Авитааль открыла глаза в пять двадцать девять. Внутренний хронометр сработал безупречно. Ритуал «убей будильник раньше, чем он убьет твое достоинство и нервную систему дешевой попсой» прошел успешно. Запаска, уже привычно и по-хозяйски оккупировавший изножье кровати и превративший казенное одеяло в свое гнездо, не спал. Он сидел, навострив уши-локаторы, и с каким-то почти человеческим, пугающе осмысленным любопытством пялился на входную дверь. Из-под щели тянуло чем-то... Резким. Агрессивным. Но не проклятой энергией. О, нет. Этот запах был куда более осязаемым, земным и биологически опасным, вызывая инстинктивное желание надеть противогаз. — Запаска, — негромко позвала Авитааль, садясь на постели и с хрустом разминая шею, позвонки которой отозвались сухим щелчком. — Что там? Очередная посылка из ада, любовное письмо от проклятия особого уровня или Яга решил лично проверить, не выросла ли у меня совесть за ночь? Скажу по секрету: она у меня атрофировалась ещё в утробе моей гипотетической матери, которую я, к слову, тоже не помню, как и таблицу умножения. Тануки фыркнул, дернув черным носом, выражая глубокий скепсис, и спрыгнул на пол, осторожно, на мягких лапах подходя к двери, словно сапер к неразорвавшейся мине. Авитааль поднялась, накинула куртку формы на плечи и, помедлив секунду, прислушиваясь к интуиции — которая молчала, но как-то ехидно, — щелкнула замком. На пороге, прямо по геометрическому центру коврика, стояла аккуратная белая тарелочка с золотой каемкой, явно украденная из сервиза для преподавателей в столовой. На ней, словно черные жемчужины в ювелирной лавке, покоились онигири — четыре штуки. Идеальной треугольной формы, заботливо, уголок к уголку, завернутые в хрустящие, свежие листы нори. Рядом лежала записка, написанная размашистым, пляшущим, почти детским почерком, в котором сквозило столько самодовольства и энергии, что бумага, казалось, должна была светиться в полумраке коридора: «Дорогому Семпаю от любящего кохая! Чтобы мозг работал быстрее, а амнезия отступила перед силой дружбы! Кушай, не обляпайся. С любовью, С. Г.» — О, — Авитааль приподняла бровь, глядя на это гастрономическое подношение с высоты своего роста. — «С. Г.». Оригинально. Видимо, тридцать дополнительных кругов по стадиону не выбили дурь, а наоборот, открыли в Годжо скрытые таланты шеф-повара. Или отравителя эпохи Борджиа. Ещё и четыре штуки... Четыре — число смерти в суеверной Японии. Какой тонкий, изящный намек для человека с моим официально задокументированным "низким уровнем интеллекта через травму головы". Она присела на корточки, рассматривая «подарок» ближе, не касаясь его руками. Один из онигири предательски подтекал чем-то ядовито-зеленым, словно радиоактивные отходы в дешевом комиксе. Запах васаби, смешанный с тяжелым, маслянистым ароматом такого количества жгучего перца, что глаза начали слезиться даже на расстоянии полуметра, ударил в ноздри, прожигая слизистую. Это была не еда. Это был биологический теракт, замаскированный под традиционный завтрак. Сатору явно выпотрошил запасы специй местной кухни, а возможно, и совершил ночной налет на специализированный магазин для кулинарных мазохистов, решив, что если он не может победить Сато в словесном споре, то он просто выжжет ему вкусовые рецепторы вместе с пищеводом, желудком и самоуважением. По его логике, «амнезийный калека» должен был откусить кусочек, впасть в состояние термического шока, вылететь из комнаты с криками о помощи, катаясь по полу и пуская пену, и стать посмешищем всего техникума на ближайшее столетие. Авитааль взяла онигири в руку. Рис был холодным, липким, но внутри него буквально пульсировала концентрированная ярость чили. — Знаешь, Запаска, — прошептала она, глядя на затаившего дыхание тануки, который мудро отошел на шаг назад и прикрыл нос лапой. — Стряпня моей лучшей подруги бывает куда ядренее. Особенно в те дни, когда она замышляет чью-то мучительную и совсем не быструю смерть. Она поднесла "бомбу" ко рту и, не колеблясь, откусила добрую половину. На мгновение мир замер. Если бы это был человеческий организм Сато Такаши, обычного парня из плоти, крови и нежных слизистых оболочек, то он бы немедленно самоликвидировался: ротовая полость должна была превратиться в пепел, мозг — вытечь через уши в виде перегретого пара, а кровавые слёзы залить всё лицо. Сердце бы остановилось от болевого шока, а рецепторы TRPV1 послали бы в мозг сигнал о том, что человек пьет лаву. Количества васаби, которое Годжо с маниакальным упорством запихнул внутрь, хватило бы, чтобы остановить на скаку табун лошадей. Перец же, судя по всему, был из тех экспериментальных сортов, которые выращивают в аду исключительно для нужд инквизиции при сожжении ведьм за особо тяжкое богохульство. Авитааль медленно пережевала. Внутри неё, за тонкими лекалами плоти, что только напоминает человеческую, дракон довольно прикрыл глаза. Тепло. Приятное, покалывающее тепло разлилось по телу. Это было почти... Уютно. По-домашнему уютно от извращенного осознания того, что её кто-то так старательно, с таким энтузиазмом и креативом захотел «наказать». — Хм, — она проглотила, чувствуя, как в желудке вспыхнуло маленькое, ласковое солнце, разгоняя густую, ленивую кровь. — Маловато имбиря для баланса и кислинки. Но текстура риса неплохая, не переварен, зернышко к зернышку. Может, из него бы действительно вышел бы отличный повар, если бы дурака не валял. Она методично, один за другим, съела три онигири. Без воды. Без слез. Без единого изменения в цвете лица, если не считать того, что её взгляд стал чуть более осмысленным, живым, а «макияж» вокруг глаз на секунду вспыхнул чуть ярче, словно подсвеченный изнутри дьявольским огнем. Записка была аккуратно, по линиям сгиба, сложена вчетверо и отправлена в глубокий карман штанов как улика для будущего трибунала. Четвертый онигири, самый "текущий", злобный на вид и запах, буквально источающий угрозу всему живому, она решила оставить, так сказать, «на десерт», взяв его и упаковав в платок. — Идем, — скомандовала она зверю, поправляя воротник и проверяя, не пахнет ли от неё этим инфернальным огнём в рисе. — Пора поблагодарить этого гения за гастрономический экстаз. Кажется, у меня прорезался зверский аппетит на зрелища.

***

Когда Авитааль вошла в столовую, там уже собрался весь «цветник» техникума. Атмосфера была наэлектризована ожиданием, воздух звенел от напряжения. Годжо и Гето оккупировали центральный стол, возвышаясь над остальными, словно судейская коллегия на дегустации ядов или римские патриции в Колизее. Сатору сидел, картинно подперев щеку рукой, и вертел на пальце пустую палочку, сияя предвкушением так ярко, что его Шесть Глаз, должно быть, видели фиолетовое смещение спектра от собственного восторга и нетерпения. Он буквально вибрировал, ожидая появления своей жертвы, ползущей на коленях за стаканом молока и молящей о пощаде. Авитааль прошла к раздаче, проигнорировав удивленные взгляды поваров, взяла только черный кофе — без сахара, без молока, чернее, чем душа проклятия особого уровня — и, развернувшись на пятках с военной четкостью, направилась прямиком к «Сильнейшим». — О, гляди-ка, Сугуру! — Годжо подался вперед всем телом, едва не опрокинув поднос локтем. Его глаза за темными стеклами очков сузились, сканируя лицо Сато на предмет микротрещин в психике, покраснений, следов слез, набухших вен или отека Квинке. — Выглядишь подозрительно... Живым. Как завтрак? Зарядил бодростью на весь день? Авитааль медленно, с достоинством поставила чашку на стол и села напротив. Она выглядела не просто спокойной — она выглядела удовлетворенной, сытой, словно кот, сожравший самую жирную канарейку в клетке. Даже краснота вокруг глаз сегодня казалась не болезненным воспалением, а благородным румянцем человека, только что вернувшегося с курорта. — Огромное спасибо, Годжо-кун, — произнесла она мягко, почти интимно, понизив голос до бархатного, обволакивающего шепота. — Я недооценил твою заботу и глубину твоей необъятной души. В моем нынешнем состоянии амнезии врачи говорили, что мне не хватает... Острых ощущений, чтобы встряхнуть нейронные связи. Твои онигири были как теплый кашемировый плед прохладным утром. Очень деликатный, многогранный, утонченный вкус. Сатору замер. Его фирменная, наглая ухмылка начала медленно сползать с лица, как плохо приклеенные обои в сырую погоду, сменяясь выражением глубочайшего когнитивного диссонанса. Шестеренки в его голове заскрипели и начали клинить — его план был идеален, расчеты верны, но результат отсутствовал. — «Деликатный»? — переспросил он, и его голос предательски дал петуха, сорвавшись на визгливый фальцет. — Сато, ты уверен, что у тебя только память отшибло, а не всю нервную систему вместе с окончаниями и мозговым стволом бонусом? Там было столько чили «Каролина Рипер», что ими можно заправлять межконтинентальные баллистические ракеты вместо топлива! — Неужели? — Авитааль изящно отпила обжигающий кофе, даже не поморщившись, словно это была вода комнатной температуры. — Значит, ты переоценил свои таланты повара, или продавец специй тебя нагло обманул, подсунув паприку. Я почувствовал лишь легкое, приятное покалывание на кончике языка. Немного напомнило имбирный чай моей бабушки, которую я, к слову, не помню, но по ощущениям это точно была она — добрая женщина с любовью к специям и крепким нервам. Но за старание — твердая пятерка. В зачетку. Гето Сугуру, сидевший рядом и наблюдавший за этой сценой как за театральной постановкой, медленно перевел взгляд с невозмутимого Сато на Годжо, чьё лицо начало приобретать оттенок спелого, налитого кровью баклажана. — Сатору... — тихо, с ноткой подозрения и скрытого веселья произнес Гето. — Ты уверен, что не перепутал соусницы в темноте? Может, ты случайно налил туда клубничного сиропа или кетчупа для детей? — ТЫ ЗА КОГО МЕНЯ ПРИНИМАЕШЬ?! — Сатору вскочил, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнули солонки, а кофе в чашках пошел волнами. — Я лично выпотрошил тридцать перцев! Я работал в защитных перчатках и респираторе, чтобы не сжечь себе легкие ядовитыми парами! У него же должен был сгореть желудок до самого позвоночника! Авитааль невозмутимо наблюдала за истерикой Сатору, медленно, гипнотически помешивая кофе ложечкой, создавая маленький водоворот в чашке. В её глазах, под слоем «художественной штукатурки», промелькнула искра чего-то очень довольного. Она медленно залезла в глубокий карман своей форменной куртки и, словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, выудила оттуда четвертый онигири. Тот самый. Легендарный. Ядовито-зеленый, сочащийся васаби, как раненая гидра — своей ядовитой кислотной кровью. Над этим экземпляром Годжо Сатору, похоже, корпел сильнее всех остальных, вкладывая в него всю свою «любовь», ненависть и свободное время. — На самом деле, Сатору-кун, я оставил последний кусочек специально для тебя, — произнесла она, протягивая треугольник риса на раскрытой ладони, как драгоценный дар или гранату без чеки. Голос её был патологически нежным, обволакивающим, словно шелк, скрывающий кинжал. — Ты так старался, так вкладывал душу в этот подвиг... Было бы верхом неблагодарности и свинства не разделить с автором его шедевр. Попробуй. Убедись сам, что твои опасения преувеличены, а рецепт требует доработки и баланса. В столовой воцарилась такая тишина, что было слышно через три стены и два коридора, как в соседнем корпусе Нанами Кенто с наслаждением перелистывает страницу учебника, радуясь отсутствию идиотов рядом. Сатору замер. Его Шесть Глаз сейчас, вероятно, вопили об опасности, сиреной орали «ТРЕВОГА», анализируя концентрацию капсаицина, способную плавить легированную сталь, но эго... О, эго Годжо Сатору было гораздо больше, чем его инстинкт самосохранения, здравый смысл, законы физики и Вселенная вместе взятые. Он не мог отступить перед лицом "калеки". — «Попробовать»? — Годжо хищно оскалился, выхватывая онигири из её рук, словно принимая вызов на смертельную дуэль. — Ты думаешь, меня можно напугать моей же стряпней, Крашеный? Я — Годжо Сатору. Мой желудок — это храм, укрепленный проклятой энергией, а мои рецепторы — это... — ...это будущие жертвы твоей гордыни, — тихо, пророчески закончил за него Гето, откидываясь на спинку стула в ожидании неизбежного, но Сатору уже не слушал. Он демонстративно, с вызовом глядя Авитааль прямо в глаза, закинул весь онигири в рот целиком. И начал жевать. Мощно. Уверенно. С победным видом триумфатора, попирающего прах врагов. Секунда первая. Годжо победно ухмыляется, продолжая жевать, глядя на Сато с абсолютным превосходством. «Видишь? Я же говорил, я Сильнейший. Я могу съесть даже лаву». Секунда вторая. Его брови медленно ползут вверх, скрываясь за белой челкой. Ухмылка застывает, превращаясь в странную, дерганую гримасу. В глазах появляется тень сомнения. Секунда третья. Лицо «Сильнейшего» начинает менять цвет. Сначала оно становится нежно-розовым, затем — пунцово-багровым, а после — приобретает пугающий, нездоровый оттенок переспелой сливы. Вены на висках вздуваются, пульсируя в ритме тахикардии. — Сатору? — Гето подался вперед, в его голосе прорезалось искреннее, хоть и безнадежно запоздалое беспокойство. — Ты как? Дышишь? Годжо попытался ответить, сохранить лицо, выдать какую-нибудь колкость. Но вместо дерзких слов из его рта вырвался лишь тонкий, жалобный, ультразвуковой свист, похожий на звук закипающего чайника, у которого наглухо забило носик накипью. Его глаза расширились до размеров чайных блюдец, а из-под очков брызнули настоящие, крупные, горючие слезы, стекая по щекам ручьями боли. Он не просто почувствовал остроту. Он почувствовал, как в его ротовой полости взорвалась маленькая, компактная сверхновая звезда, решившая, что период расширения Вселенной должен начаться прямо сейчас и именно с его языка. Ад разверзся прямо на его нёбе. — Хг-г-г... Кххх... — прохрипел Сатору, хватаясь обеими руками за горло, словно его душил невидимый призрак. Его хваленая «Бесконечность» не работала против того, что уже находилось внутри его барьера. Его атомный контроль проклятой энергии не мог остановить примитивную, жестокую химическую реакцию, превращавшую его внутренности в действующий вулкан Кракатау. Сатору Годжо, будущий сильнейший маг современности, надежда клана и всего магического мира, медленно, с достоинством подбитого бомбардировщика, начал сползать со стула под стол. Его руки судорожно, вслепую шарили по поверхности, искали чашку с кофе Авитааль, но он лишь опрокинул её, заливая полированный стол черной горячей жидкостью, которая капала на его дорогие брюки. — В-воды... М-молока... Святой воды... Огнетушитель... — выдавил он, прежде чем его голова с глухим, окончательным стуком встретилась с полом.

***

Сатору лежал на кушетке в лазарете, напоминая собой выброшенную на берег глубоководную рыбу. Его лицо всё ещё светилось багровым светом, как аварийный маяк в тумане, а дыхание было прерывистым, сиплым и пахло пожаром на плантации элитного чили. Сёко Иэйри стояла рядом, лениво покуривая сигарету прямо в помещении — на правах единственного выжившего и незаменимого медика в радиусе ста метров, которому плевать на правила пожарной безопасности и этику. Она перевела взгляд с термометра, который показывал что-то в районе сорока градусов, на Авитааль, невозмутимо стоящую в дверях с видом случайного прохожего. — Сато, я, конечно, говорила, что можешь заходить ко мне, если станет грустно или одиноко... — Сёко выпустила облако сизого дыма в потолок, наблюдая, как оно растворяется. — Но я не ожидала, что ты принесешь мне полутруп Годжо Сатору в качестве развлекательной программы и ритуального жертвоприношения. Что ты с ним сделал? Применил забытую технику «Тысячи Солнц» прямо ему в глотку? Или заставил проглотить проклятый палец Сукуны, предварительно вымоченный в кислоте? — Я всего лишь вернул законному владельцу его частную собственность, — Авитааль прислонилась плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. Её голос звучал кристально чисто, спокойно, без единого намека на першение или осиплость. Она была именно той, кто помог дойти Сатору до лазарета, поддерживая его под руку на пару с Гето, словно заботливая сиделка. — Согласись, Сёко, было бы невежливо и педагогически неверно оставить любимого кохая без его честно заработанного завтрака. Видимо, его знаменитая «Бесконечность» и «Шесть Глаз» не распространяются на отсутствие базового инстинкта самосохранения и банального здравого смысла. Сёко пальцем приподняла веко Сатору. Глаз закатился, являя миру лишь ослепительную, пугающую белизну Шести Глаз, которые сейчас, вероятно, транслировали своему владельцу документальный фильм о сотворении девятого круга Ада в отдельно взятом кишечнике в формате IMAX. — У него термический ожог слизистой, шок такой силы, что его Шесть Глаз сейчас видят только темноту и демонов с вилками, и, боюсь, полная дестабилизация личности, — Иэйри стряхнула пепел прямо в стерильную раковину. — И учитывая, что Обратной техникой этот идиот так и не овладел, лечиться он будет долго. Больно. И очень унизительно. Ему придется питаться только холодным молоком и раскаянием. Через трубочку. Неделю. В этот момент дверь лазарета с грохотом распахнулась, ударившись о стену так, что с потолка посыпалась штукатурка. На пороге стоял Гето Сугуру. Его лицо было живым воплощением внутренней борьбы библейского масштаба между долгом друга и истерикой. Он прижимал ладонь к губам, плечи его мелко дрожали, а в узких глазах стояли слезы — и явно не от сочувствия к павшему товарищу. — Сато... — выдавил Гето, переводя взгляд с обмякшего тела друга на Авитааль. — Ты... Ты его убил. Ты буквально его прикончил одной рисовой котлетой. Ты совершил идеальное убийство едой. Он сделал шаг к кушетке, посмотрел на пунцовое, распухшее лицо Сатору, с которого даже очки сползли набекрень, и его наконец прорвало. Плотина сдержанности рухнула. Гето согнулся пополам, заходясь в хриплом, надрывном, почти истерическом хохоте, от которого дрожали стекла в шкафах с медикаментами. — ПЯТЬДЕСЯТ... ПЯТЬДЕСЯТ ГРАММ... ЭКСТРАКТА ЧИЛИ! — сквозь смех и стоны выкрикивал Сугуру, хлопая себя по колену. — Он... Он вчера весь вечер хвастался, что это «абсолютное оружие»! Что он сотрет твою самооценку в порошок! Боже... Сатору, ты — легендарный кретин! Ты превзошел сам себя! Ты — гений саморазрушения! — Сугуру... — прохрипел Годжо с кушетки, не открывая глаз. Его голос напоминал шелест сухих осенних листьев, которые кто-то пытается поджечь сырой спичкой. — Прекрати... Ржать... Я вижу... Белый свет... Бабушка зовет меня... Это конец? Я иду к свету? — Нет, Сатору, это всего лишь лампа на потолке лазарета, и она требует замены, потому что мигает, — меланхолично отозвалась Сёко, набирая в шприц успокоительное для слонов. — Но ближайшие двенадцать часов ты официально объявляешься «неживым». Твой желудок объявил вотум недоверия твоему мозгу, подал в отставку и ушел в бессрочный отпуск. Про твой... Эм... «Тыл» я вообще тактично промолчу. Завтрашние тренировки пройдут для тебя в незабываемой атмосфере боли, страданий и реактивной тяги. — Я... Убью... Сато... — Сатору попытался поднять руку в угрожающем жесте, пальцы скрючились, пытаясь сложить печать, но рука бессильно, как плеть, упала на матрас. — Сначала научись снова глотать слюну, не вскрикивая, ведь тебе предстоит пережить пятнадцать часов в состоянии «человеческого фондю», — Сёко выпустила изо рта идеальное колечко дыма, наблюдая, как Сатору пытается слиться с простынями и исчезнуть из этой реальности. — Именно столько времени тебе понадобится, чтобы перестать чувствовать себя так, будто ты проглотил работающий паяльник. И это при условии, что я вколю тебе обезболивающее, которое обычно дают при ампутации. Сёко задумчиво затушила сигарету о край металлического лотка, оставив черное пятно, и перевела проницательный взгляд на Авитааль. — И всё же, Сато... — Иэйри приподняла бровь, и в её глазах мелькнул профессиональный интерес патологоанатома. — Даже если опустить тот факт, что Годжо — клинический идиот, а экстракт чили такой концентрации — это фактически боевой яд, запрещенный конвенциями, остаётся один вопрос. Сугуру видел, как ты зашел в столовую абсолютно невозмутимым. Твои зрачки были в норме. Ты сказал, что съел три штуки. Как ты вообще стоишь на ногах, разговариваешь, а не превращаешься в живой огнемёт и не бьешься в конвульсиях прямо сейчас? Твой организм должен был отключиться. Авитааль мягко оттолкнулась от дверного косяка. На её губах заиграла та самая безмятежная, едва уловимая улыбка Джоконды, которая обычно предшествовала либо глубокому философскому изречению, либо окончательному моральному уничтожению собеседника. Ей нужно было солгать. Солгать красиво, дерзко, чтобы сохранить легенду «человека» и при этом оставить за собой последнее слово, добив Годжо контрольным выстрелом. В голову. — А кто сказал, что я их ел? — уточнила она просто, поправляя воротник куртки, словно речь шла о погоде. — Я себе не враг, знаете ли. Несмотря на то, что, как выражается Яга-сенсей, у меня «память отшибло», базовый инстинкт самосохранения работает исправно и даже с опережением графика. Годжо на днях в красках и с подробностями описывал то, как он «собирается стать моим персональным кошмаром». Было бы верхом наивности и глупости ожидать от него завтрака, который не нарушает Женевскую конвенцию о запрете химического оружия. Гето, который только-только начал успокаиваться и вытирать слезы, снова замер, приоткрыв рот в изумлении. Его смех застрял в горле. — Погоди... — выдавил Сугуру, переваривая информацию. — Но ты же вошел... Ты выглядел так, будто... Ты сказал про деликатный вкус! — У меня очень тонкий нюх, я улавливаю запах проклятий и чувствую их вкус на языке, — перебила она, бросив мимолетный взгляд на содрогающегося в агонии Сатору. В этом она не соврала ни на йоту. — Яга-сенсей подтвердит эту особенность моего восприятия, если спросите. Запах капсаицина такой чудовищной концентрации я почувствовал ещё через закрытую дверь своей комнаты. Он буквально фонил, просачиваясь сквозь щели, как радиация. Авитааль прошлась по лазарету, и звук её шагов в тишине казался Годжо ударами кузнечного молота по его раскаленному черепу. — Те онигири, что лежали под дверью, отправились в мусоропровод сразу после того, как я оценил их аромат и понял масштаб трагедии, — продолжила она ровным, убедительным голосом профессионального лжеца, который говорит чистую правду. — Оставил только один — самый... «Выдающийся». Тот, что Годжо, судя по запаху васаби, готовил с особой любовью и усердием. Пришлось пожертвовать карманом куртки и носовым платком, чтобы донести этот «шедевр» до столовой, не привлекая лишнего внимания и не расчихавшись на весь коридор. Сатору, услышав это признание, издал звук, похожий на стон раненой гордости, смешанный с хрустом окончательно разбитого эго. Он медленно, преодолевая боль, приподнял голову с подушки. Его глаза — легендарные Шесть Глаз, видящие истину мира — смотрели на Авитааль с такой детской обидой, неверием и предательством, будто она только что лично разрушила его любимую кондитерскую, сожгла все запасы сахара и отменила Рождество навсегда. — То есть... — прохрипел Годжо, и его левый глаз начал нервно дергаться. — Ты... Ты всё это время... Просто... Блефовал? Ты наврал мне в лицо?! — Чистой воды блеф, — подтвердила Авитааль, не моргнув и глазом, глядя на него сверху вниз с холодным спокойствием. — Твоё желание увидеть моё падение, твой нарциссизм и предвкушение триумфа ослепили тебя сильнее, чем твои собственные темные очки. Ты хотел шоу — ты его получил. Жаль только, что главную роль жертвы в финале пришлось играть тебе самому. Сёко неожиданно расхохоталась, запрокинув голову, выпуская дым в потолок. Её смех был сухим, но искренним. — Гениально! Десять баллов Гриффиндору за наглость! Сато, ты — мой герой. Гето издал звук, средний между всхлипом и стоном, и снова сполз по стене, закрывая лицо руками. Его плечи тряслись. — Он купился... — простонал Сугуру, и в его голосе звучало восхищение. — Он купился на пустую уверенность! Сатору, тебя развели как первогодку на первом задании! Тебя переиграли и уничтожили! — Это... Бесчестно... — выдохнул Годжо, снова падая на подушку лицом вниз. — Маги так... Не поступают... Это подло... Я буду жаловаться в Совет... — Маги, возможно, и нет, — парировала Авитааль, разворачиваясь к выходу. — Но люди, которые ценят свой желудок больше, чем твоё раздутое эго — постоянно. Это называется «естественный отбор». Спи, «Сильнейший». Может быть, завтра я принесу тебе молока с медом. Обещаю, оно будет без сюрпризов. Хотя... На твоем месте я бы мне больше не верил, ни единому слову. Даже в «доброе утро». Годжо Сатору, чьё величие сейчас было погребено под толстым слоем разгромленного самомнения, пепла сожженной слизистой и позора, издал невнятный, булькающий стон. — С-сато... Ты... Бесчувственное... Б-бревно... Демон... — Поправляйся, Сатору-кун, — бросила она у двери, не оборачиваясь, с легкой усмешкой. — И если ты захочешь всё же познакомиться со мной по-нормальному, когда сможешь говорить, а не сипеть как старый дед — начни с хорошего кофе. Желательно, без Полония и битого стекла. Авитааль вышла из лазарета, оставив за спиной какофонию из истерического хохота Гето, одобрительного хмыканья Сёко и предсмертных хрипов Сатору. Она посмотрела на свои руки. На костяшках всё ещё виднелись мелкие царапины и синяки после вчерашней «уборки пола» игрушками Яги — она специально не регенерировала их, поддерживая легенду о слабом человеческом теле, несмотря на то, что они фантомно чесались, заживая под кожей. — Ну что, Запаска, — обратилась она к тануки, который ждал её у поворота, увлеченно пытаясь разгрызть пустую пластиковую бутылку, создавая адский шум. — Кажется, на сегодня лимит развлечений исчерпан. Пойдем, мне нужно смыть с себя запах этого кулинарного преступления и привести мысли в порядок. Я всё равно не хочу идти на Историю. Скажем старику Сасаки, что у меня глубокая психологическая травма от увиденного в лазарете, и я нуждаюсь в покое.