Между Формой и Пустотой

А спонсор сегодняшнего дня — мигрень.

Неизвестный автор.

Вторник начался не с будильника. И даже не с того липкого, вязкого предчувствия беды, которое обычно заменяло Авитааль утренний кофе на голодный желудок, бодря лучше любого кофеина. Вторник начался с хруста. Громкого, наглого, чавкающего хруста, раздававшегося из недр платяного шкафа, где в теории должна была царить стерильная тишина и порядок, а на практике, как выяснилось, обосновался один наглый енотовидный зверь по кличке Запаска. Авитааль открыла один глаз. Второй решительно открываться отказался, протестуя против реальности. По биологическим часам было не больше шести утра. До официального подъема оставалось время, которое можно было бы потратить на всё ту же медитацию с закрытыми глазами или попытку собрать себя по кускам, но имитировать сон под звуки методичного уничтожения чьей-то частной собственности было решительно невозможно. — Если ты жрешь мою обувь, — с угрозой, от которой в другом мире дрожали бы, произнесла она в темный угол комнаты, — то я пущу тебя на воротник. Без наркоза. И буду носить с гордостью. Хруст мгновенно прекратился. Повисла пауза, наполненная виноватым сопением. Из приоткрытой дверцы шкафа медленно показалась мохнатая морда с блестящими бусинками глаз. В зубах Запаска держал не ботинок, а блестящий, наполовину разорванный фантик из фольги, который в луче утреннего света сверкнул, как драгоценность. Авитааль села на кровати, с силой потирая лицо ладонями. Подобие сна улетучилось мгновенно, уступив место холодной, колючей подозрительности. Сато Такаши был в этой комнате впервые, как и она сама. Авитааль собирала сумку лично, а «Мама» Мэйлин никаких конфет туда точно не клала. Драконья память не ошибается в таких мелочах. — Откуда дровишки? — спросила она, вставая и босиком шлепая по холодному полу к шкафу. Тануки, мгновенно оценив обстановку и поняв, что бить прямо сейчас не будут, выплюнул фантик и гордо, с видом первооткрывателя, ударил лапой по нижней полке. Авитааль присела на корточки. Дно шкафа выглядело совершенно обычным — старая, рассохшаяся фанера, покрытая лаком, который потрескался еще до её рождения. Но если приглядеться... В самом дальнем углу был крошечный, едва заметный зазор. Она подцепила край ногтем, и потянула на себя. Фанера поддалась с тихим, жалобным скрипом, открывая тайник в нише между полом шкафа и перекрытием. — Ого, — выдохнула Авитааль, присвистнув. Это было не наследство Такаши. Это была самая настоящая капсула времени, привет из прошлого века. Ниша была пыльной, пахла сухой плесенью, мышами и забытыми секретами. Внутри, словно сокровища в гробнице фараона, лежала жестяная коробка из-под датского печенья, датированная 1998 годом. Рядом громоздилась стопка журналов «Shonen Jump» за 2001 год с яркими, уже выцветшими обложками, и несколько упаковок шоколадных батончиков, срок годности которых истек тогда, когда настоящий Сато Такаши ещё ходил пешком под стол и боялся собственной тени. — Значит, наследство от предыдущего жильца, — Авитааль брезгливо, двумя пальцами, словно держала радиоактивный изотоп, достала один батончик. Обертка была липкой от времени. Шоколад внутри, судя по весу и звуку, поседел от старости, окаменел и стал похож на кусок мела или строительной замазки. — И судя по тому, что тайник остался нетронутым, а журналы недочитанными... Жилец отсюда не выехал. Он просто не вернулся с задания. Мрачная ирония ситуации заставила её усмехнуться. Комната у неё, оказывается, с сюрпризом, да ещё и с того света. Мертвецы оставляют свои сладости живым, как последнее напутствие. Она посмотрела на Запаску, который с нескрываемой надеждой и слюной на морде глядел на «меловой» шоколад. — Не вздумай. Пронесет так, что до леса не добежишь, и мне придется отмывать не только тебя, но и весь этаж. Она захлопнула тайник, вернув фанеру на место и пристукнув кулаком. Журналы, впрочем, решила оставить на поверхности — чтиво пятилетней давности могло быть интересным антропологическим исследованием, да и картинки там были забавные. — Ладно, мародер, — она беззлобно потрепала зверя по жесткой холке. — Ты нашел клад мертвеца. Молодец. А теперь брысь под кровать, я одеваюсь и привожу себя в рабочее состояние. Мне предстоит встреча с живыми мертвецами. Теми, что бегали всю ночь и, вероятно, сейчас злы как черти.

***

Коридор общежития был пуст и тих, но эта тишина была обманчивой, натянутой, как струна, готовая лопнуть. Это было затишье перед бурей. Авитааль шла к лестнице, поправляя жесткий воротник формы, который натирал шею, и мысленно репетировала речь на случай, если её решат убить прямо на ступенях за вчерашнее предательство. В столовой, к её удивлению, уже было людно. Ну, по скромным меркам Токийского колледжа, где студентов было меньше, чем пальцев на руках. За одним из столов, ссутулившись над тарелками, сидели «Сильнейшие». Вид у них был... Эпически помятый. Сатору Годжо сидел, вальяжно откинувшись на спинку стула и вытянув свои бесконечно длинные ноги так, что они перегораживали единственный проход к раздаче, создавая импровизированный шлагбаум. Его знаменитые белые волосы, обычно торчащие вызовом гравитации, сейчас выглядели прилизанными от пота и ночного дождя, а затем высохшими в хаотичном беспорядке, напоминая гнездо безумной птицы. Темные очки висели на вороте футболки, открывая голубые глаза, под которыми залегли тени такой глубины, что они могли бы поспорить с макияжем самой Авитааль. Он вяло, с отвращением ковырял вилкой омлет, словно тот нанес ему личное, кровное оскорбление фактом своего существования. Сугуру Гето выглядел чуть лучше — его пучок был перевязан заново, а спина оставалась прямой, как палка, которую он проглотил, — но аура вокруг него была тяжелой, мрачной и вязкой. Он пил черный кофе, глядя в одну точку с интенсивностью человека, планирующего геноцид, но пока не решившего, с кого именно начать — с проклятий или с преподавательского состава. Нанами и Хайбара сидели за соседним столом, стараясь быть максимально незаметными, слиться с интерьером и притвориться ветошью. Хайбара жевал тост с видом хомяка, боящегося издать лишний звук, чтобы не привлечь внимание хищников. Авитааль глубоко вздохнула. Избежать встречи, как бы она не хотела, не получится. Ближайший кофе, этот эликсир жизни, был только здесь. Она прошла к раздаче, взяла поднос, кивнула сонной поварихе и, сохраняя на лице выражение абсолютного буддийского спокойствия, двинулась к своему любимому месту у окна. Путь, разумеется, лежал мимо стола «Сильнейших». Когда она поравнялась с ними, нога Годжо — та самая, длинная и мешающая, — вдруг дернулась, окончательно преграждая путь. Авитааль остановилась. Посмотрела на ногу. Потом на хозяина ноги. — Доброе утро, — произнес Сатору. Голос его был хриплым, низким и пропитанным ядом такой концентрации, что им можно было травить крыс в подвалах. Он медленно поднял голову, и его небесные глаза, сейчас холодные как арктический лед, впились в лицо Авитааль. — Как спалось, Сато-кун? Кошмары не мучили? Совесть не грызла? Или у крыс нет совести, только инстинкты? Гето медленно, с подчеркнутой аккуратностью поставил чашку на стол. Звук фарфора о дерево в тишине прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Доброе, — ровно, даже с легкой прохладицей ответила Авитааль, глядя на ногу перед собой, а затем — прямо в лицо Годжо. — Спалось изумительно. Тишина была просто оглушительной, такой бархатной и глубокой. А что, были причины для бессонницы? Я что-то пропустил? Сатору скривился, словно съел лимон целиком вместе с кожурой. Его лицо перекосило от такой наглости. — «Причины»... — передразнил он, растягивая гласные. — Пятьдесят кругов. Пятьдесят чертовых кругов без проклятой энергии и в компании проклятых трупов. Яга озверел. Он заставил нас бегать до рассвета, пока мои ноги не начали отваливаться и жить своей жизнью. И всё из-за одной стукаческой крысы, которая решила поиграть в «заботливого семпая». Он убрал ногу, но тут же встал, нависая над ней. Разница в росте была не такой уж большой — точнее, её вообще не было, в этом плане они были вровень, — но давящая, распирающая аура Годжо делала его гигантом, заполняющим собой всё пространство, что Авитааль с грамотностью полоумной мастерски умудрялась игнорировать. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — прошипел он, склоняясь к её лицу так близко, что она чувствовала запах мятной жвачки и клубничного моти. — Ты нарушил неписаный кодекс общежития. Мы своих не сдаем. Никогда. — Кодекс подразумевает взаимное уважение, — парировала Авитааль, не отступая ни на миллиметр. Она чувствовала жар, исходящий от его тела — остаточный перегрев реактора после марафона. — Я зашел к вам. Я попросил. Вежливо. Я предупредил, что если шум продолжится, будут последствия. Вы выбрали игнорировать дипломатию. — Ты угрожал разбить приставку! — возмутился Сатору, всплеснув руками. — Это святотатство! Это плевок в душу геймера! — Я выбрал меньшее из зол. Приставка цела, — Авитааль пожала плечами, демонстрируя чудеса хладнокровия. — А ваши ноги... Ну, считайте это дополнительной тренировкой выносливости. Яга-сенсей говорил, что маг должен уметь быстро бегать. Вчера на стадионе он нам это очень доходчиво объяснил. Вы просто закрепили материал на практике. Вам полезно. Гето вдруг хмыкнул. Он повернулся на стуле, глядя на Авитааль с странной смесью раздражения и... Невольного интереса? — Сатору, — тихо произнес он, потирая переносицу. — Он прав. Годжо резко повернулся к другу, вытаращив глаза так, что они чуть не вывалились из орбит. — Ты на чьей стороне, Сугуру?! Этот новичок нас продал! Он сдал нас Яге! — Он зашел, — спокойно продолжил Гето, подперев щеку кулаком. — Он попросил тишины. Мы его послали. Он сказал про последствия. Мы посмеялись. — Сугуру перевел узкий лисий взгляд на Авитааль, в котором плясали чертята. — Ты ведь специально пошел к Яге с формулировкой про «беспокойство о здоровье», да? Искусно. Яга не мог проигнорировать такой сигнал, не проверив лично. Это было... Грязно, но красиво. — Я просто заботливый семпай, — Авитааль позволила себе легкую, едва заметную улыбку — одними уголками губ, больше похожую на шрам. — А вы — мои драгоценные кохаи. Я не мог позволить вам сойти с ума в замкнутом пространстве и разрушить общежитие. Сатору смотрел на неё, открыв рот. Его лицо прошло стадию гнева, удивления и застыло на стадии детской обиды, смешанной с невольным восхищением такой наглостью. — «Драгоценные кохаи»... — протянул он, словно пробуя слова на вкус и находя их отвратительными. — Ты либо самый смелый суицидник, которого я видел, либо просто идиот с отшибленной памятью. — Одно другому не мешает, — заметила Авитааль. — А теперь, если позволите, мой кофе стынет. А холодный кофе — это почти так же грустно, как ночные пробежки под дождем. Она обошла Годжо, который так и остался стоять столбом, переваривая услышанное, и села за свой стол. Нанами, наблюдавший за этой сценой, едва заметно кивнул ей, когда их взгляды встретились. Это было признание. Хайбара же просто показал два больших пальца вверх с поддерживающей улыбкой, прячась за широкой спиной Кенто, как партизан. Годжо плюхнулся обратно на стул, скрестив руки на груди. Стул жалобно скрипнул. — Бесит, — громко объявил он на всю столовую. — Он меня бесит. Сугуру, я хочу спарринг с ним. Я хочу стереть эту подводку с его глаз его же лицом об татами. Прямо сейчас. — Яга запретил, — лениво напомнил Гето, откусывая кусок рыбы. — Сказал, что Сато ещё «нестабилен» и его каналы могут лопнуть от чиха. Если ты его сломаешь, Яга сломает тебя. А потом меня. — Тогда я буду его доставать, — мстительно пообещал Сатору, надевая очки обратно. — Я буду его тенью. Я буду его кошмаром. Я буду самым назойливым кохаем в истории джиу-джитсу. Он сам попросит меня ударить его, лишь бы я заткнулся. Авитааль, помешивая кофе, едва сдержала стон. «Поздравляю, — подумала меланхолично она. — Ты выиграла битву за тишину, но объявила войну стихийному бедствию с синдромом дефицита внимания. Гениальный стратег, ничего не скажешь. Была бы тут Ванро — она бы уже валялась на полу, надрывая живот от смеха и предлагая продать билеты на это шоу». Но, конечно, развить мысль о том, что где-то далеко находится одна ведьма магического происхождения, и мечтает расчленить её на алхимические составляющие, Авитааль не дали. Её, если подумать, многие хотят разобрать по частям. — Кстати, — громко крикнул Годжо, не оборачиваясь, но с явным предвкушением триумфа в голосе. — Сато-кун! У тебя спина белая! В столовой повисла тишина. Даже звон посуды на кухне, казалось, стих. Это была шутка уровня детского сада, древняя, как сами проклятия, и настолько плоская, что об неё можно было порезаться. Авитааль замерла. Она медленно, очень медленно опустила чашку на блюдце. Она не стала проверять спину. Она даже не дёрнулась, чтобы стряхнуть несуществующую грязь. Вместо этого она глубоко вздохнула, словно набираясь терпения перед общением с тяжелобольным ребенком, и медленно повернулась. Но посмотрела она не на Годжо. Она перевела взгляд на Гето Сугуру — взгляд, полный искреннего, глубокого сочувствия и профессиональной врачебной тревоги. — Гето-кун... — произнесла она тихо, но так, чтобы слышал каждый в этой комнате. В её голосе дрожали нотки паники. — Скажи честно... Кислородное голодание после марафона часто вызывает у него визуальные галлюцинации? Или это... — она многозначительно постучала длинным пальцем по своему виску, — ...врождённое? Дегенеративное? Сугуру поперхнулся кофе, закашлявшись в кулак, чтобы скрыть рвущийся наружу смех. Сатору моргнул, его ухмылка дрогнула, а брови поползли вверх. — Чего?.. Авитааль же, не давая ему опомниться, посмотрела прямо на него. В её глазах плескалась такая безграничная, всепрощающая жалость, с какой смотрят на умалишенных, которые пускают слюни и ловят невидимых бабочек в пустой комнате. — Конечно, Сатору-кун, — сказала она мягким, ласковым тоном, каким успокаивают буйных в отделении острых неврозов. Примерно так же, как её успокаивали санитары. — Белая. И спина белая, и потолок, и, наверное, кролики розовые вокруг летают, да? Ты главное не волнуйся так. Дыши глубже. Медицина сейчас творит чудеса, мы обязательно подберем тебе терапию. Просто... Старайся не делать резких движений головой, ладно? Мозг — орган хрупкий, особенно когда он так пострадал. Она печально покачала головой и отвернулась к своему завтраку, бормоча себе под нос, но достаточно громко, чтобы добить: — Бедный мальчик. Такой молодой, а уже распад когнитивных функций... Трагедия клана. Нанами Кенто уронил вилку. Его плечи мелко тряслись в беззвучной истерике. Хайбара, не выдержав, уткнулся лицом в стол, издавая звуки, похожие на писк придавленной резиновой игрушки. Годжо Сатору сидел с открытым ртом, глядя в спину «заботливого семпая». Его лицо медленно наливалось краской — не от стыда, а от осознания того, что его, великого и ужасного, только что публично, вежливо и с особой циничностью записали в умственно отсталые. — Ты... — выдохнул он, хватая ртом воздух, как рыба на суше. — ТЫ!!! — Тише, Сатору, тише, — прошептал красный от сдерживаемого хохота Гето, хватая друга за рукав, пока тот не разнес столовую и не стер Сато в порошок. — Не кричи. А то санитаров позовут. А у нас полис не покрывает лечение в палате номер шесть. Годжо замер. Его грудь вздымалась, как кузнечные меха. Он перевел взгляд с невозмутимо жующего «Сато» на хихикающего в кулак лучшего друга, а затем — на давящихся смехом кохаев. В его голове, за доли секунды, просчитывающей траектории бесконечности, произошел сбой. Его, Сатору Годжо, будущего сильнейшего мага, только что публично, в присутствии младших по званию, диагностировали как юродивого. И кто? Парень с подведенными глазами и амнезией! Вместо того чтобы взорваться, Сатору вдруг обмяк. Его лицо расслабилось, приняв выражение абсолютной, пугающей безмятежности. Он медленно поправил очки, пригладил волосы и с грацией, достойной королевской кобры, опустился на стул. Прямо напротив Авитааль. — Хорошо, — протянул он вкрадчиво, подперев подбородок сцепленными в замок пальцами. — Допустим. Я болен. Я вижу то, чего нет. Белые спины, розовых слонов, твою совесть... Он наклонился вперед, вторгаясь в личное пространство Авитааль настолько, что она могла пересчитать его белые ресницы за темными стеклами. — Но раз уж ты такой проницательный диагност, Сато-семпай... — он сделал паузу, и его улыбка стала похожа на оскал чеширского кота, который только что съел канарейку. — ...то ты должен знать, что больным требуется усиленное питание. Для восстановления когнитивных связей. Мозгу нужен сахар, верно? Прежде чем Авитааль успела среагировать, длинная рука Годжо молниеносно, быстрее, чем обычный человеческий глаз мог уследить, метнулась к её подносу. Цап. И её идеально поджаренный тост с джемом, который она берегла напоследок как единственную радость этого утра, исчез в пасти «Сильнейшего». Сатору откусил половину, глядя ей прямо в глаза, и начал жевать с вызывающим, громким хрустом. — М-м-м! — промычал он с набитым ртом, разбрасывая крошки. — Вкусно! Чувствую, как мозг исцеляется! Нейроны пляшут ламбаду! Спасибо за заботу, Сато-кун. Ты настоящий друг. Гето, наблюдавший за этим, только устало прикрыл глаза ладонью. — Сатору... Ты сейчас не исцеляешься. Ты деградируешь. Ты только что украл еду у инвалида. — Это налог! — возмутился Годжо, проглотив кусок не жуя. — Налог на моральный ущерб! Он назвал меня психом! Я компенсирую страдания углеводами! Авитааль посмотрела на пустую тарелку, где ещё секунду назад лежал её завтрак. Затем перевела взгляд на Годжо, который с видом победителя дожевывал корочку. Внутри неё дракон лениво приоткрыл один глаз, зевнул и предложил откусить этому наглецу руку. По локоть. Вместе с очками. И головой. Но Авитааль подавила свой кровожадный порыв. Бить Годжо сейчас — это как бить ребенка. Очень сильного, ядерного ребенка, который только того и добивается. Вместо этого она медленно, с достоинством императрицы взяла со стола салфетку. Протянула руку и аккуратно, почти нежно вытерла крошку с уголка губ Годжо. Сатору застыл, подавившись воздухом от такой фамильярности. — Кушай, деточка, кушай, — проворковала Авитааль голосом заботливой бабушки, которая откармливает внука перед армией. — Тебе нужнее. Растущий организм, да еще и с такими нагрузками на остатки интеллекта... Хочешь, я тебе ещё и свой рис отдам? Или пожевать за тебя, чтобы не перенапряг челюсть? В тишине столовой раздался звук удара. Это Нанами Кенто уронил голову на стол, окончательно сдавшись перед абсурдом происходящего. — Я не могу, — глухо донеслось из-под его рук. — Я не подписывался на цирк. Я хотел стать магом, а не зрителем в зоопарке. Я хочу домой. — Не сдавайся, Нанами! — шепотом подбодрил его Хайбара, хотя сам трясся от смеха. — Это же весело! Это тимбилдинг! — Это не тимбилдинг, это дурдом на выезде, — простонал Нанами. Годжо, оправившись от шока после того, как ему вытерли рот как младенцу, прищурился. — Ты опасный тип, Сато, — констатировал он, но в голосе уже не было злости, только чистое, детское любопытство, смешанное с желанием нашкодить ещё больше. — Ты мне нравишься. Ты бесишь, но нравишься. Сугуру, мы берем его в банду? — Мы никого никуда не берем, — отрезал Гето, вставая и подхватывая свой поднос. — Мы идем на занятия. Пока Яга не решил, что пятьдесят кругов были лишь разминкой, и не добавил еще сотню за воровство хлебобулочных изделий у больных студентов. Он схватил Сатору за шиворот, как нашкодившего кота, и потянул к выходу. — Эй! Я не доел! — возмутился Годжо, пытаясь ухватить со стола Авитааль ещё и миску с рисом, но Гето был неумолим. — Идем. Сато-сан, спасибо за... Завтрак. И прости за этого имбецила. У него в роду были сороки. — Я заметил, — кивнула Авитааль, провожая их взглядом. — Любит всё, что блестит, и постоянно трещит. Сатору, уже в дверях, извернулся в хватке друга и показал Авитааль язык. — Я всё равно выясню твой секрет, Крашеный! — крикнул он напоследок. — И вернусь за рисом! Дверь за ними захлопнулась, отсекая шум. В столовой снова стало относительно тихо. Только Нанами всё ещё лежал головой на столе, медитируя на темноту, а Хайбара с восторгом доедал свой омлет, словно ничего не произошло. Авитааль посмотрела на свой опустевший поднос. У неё украли тост. Ей обещали стать её ночным кошмаром. Она взяла чашку с остывшим кофе и сделала глоток. — Знаешь, Нанами, — задумчиво произнесла она, глядя в окно, где снова начинал накрапывать дождь. — Я начинаю понимать, почему в этой школе такая высокая смертность. Студенты просто предпочитают смерть общению с этими двумя. Нанами медленно поднял голову. Его взгляд был серьезен, как никогда. — Сато-сан. У меня есть заначка с нормальным чаем в комнате. Эрл Грей. Если выживем до вечера... Заходите. Нам нужно обсудить стратегию выживания. — Эрл Грей? — Авитааль усмехнулась. — Звучит как план. Я принесу печенье. 1998 года выпуска, правда, но под такой разговор сойдет и оно. — Только не говорите, что вы ограбили музей, — вздохнул Нанами. — Хуже, Кенто. Я ограбил собственный шкаф, — с абсолютно серьезным лицом пояснила Авитааль. — Там, в недрах, под слоем пыли и чьих-то несбывшихся надежд, лежит коробка печенья, которая, судя по сроку годности, помнит премьеру «Титаника» в кинотеатрах. Я называю это «винтажной кулинарией». Говорят, шоколад, как и хорошее вино, с годами становится только... Опаснее. — Пожалуйста, не приносите это, — с мольбой в голосе попросил Нанами. — Я слишком молод, чтобы умереть от отравления просроченными сладостями. У меня есть планы на жизнь. Я хочу дожить до пенсии, купить хлебопечку на распродаже и читать газеты в парке, кормя голубей, а не стать городской легендой о студенте, которого убил крекер из прошлого века. — А мне можно попробовать?! — тут же вклинился Хайбара, чья любовь к риску, видимо, распространялась и на гастрономию. — Я читал, что в герметичных банках сахар превращается в кристалл вечности! Вдруг оно дарует бессмертие? Ну, или хотя бы забавные галлюцинации? — Хайбара, — Авитааль посмотрела на него с отеческой теплотой. — Твой оптимизм достоин лучшего применения. Например, в разминировании полей. Но так и быть, если я решу, что ты мне надоел — ты получишь первый кусок. Она взглянула на настенные часы. Стрелки неумолимо приближались к восьми утра. — Так, — Авитааль хлопнула ладонями по столу. — По расписанию у нас сейчас «История магического мира» с тем самым Сасаки-сенсеем, который вчера чуть не лопнул от злости, как перекачанный воздушный шар. — Вы идете, семпай? — спросил Ю, подхватывая свою сумку. — Нанами сказал, что сегодня будет лекция про период Камакура! Может, вы снова расскажете что-нибудь крутое про самураев-предателей? — Нет, — отрезала Авитааль. — Я ценю твою веру в мои педагогические таланты, Хайбара, но я пас. Если я появлюсь на пороге его аудитории, у старика случится инсульт. А я не хочу начинать неделю с непреднамеренного убийства преподавательского состава. Это плохо скажется на моей карме. И на стипендии, которой у меня нет. — Но это прогул! — заметил Нанами, хотя в его голосе не было осуждения, скорее — констатация факта. — Яга узнает. — Яга — мудрый человек и он поймет, что это не прогул, — философски заметила Авитааль, закидывая сумку на плечо. — Это — тактическое отступление ради сохранения психического здоровья. И моего, и Сасаки, — поправила Авитааль. — Я не хочу брать грех на душу. Я проведу это время с пользой. Займусь самообразованием. — В библиотеке? — с надеждой спросил Хайбара. — В горизонтальном положении, — честно призналась Авитааль. — Но ментально я буду с вами. Буду посылать вам лучи поддержки. Через астрал. Она подмигнула им. — Скажите, что у меня... Мигрень. Или что я заблудился в трех соснах по дороге в корпус. Или что меня похитили инопланетяне для опытов. Учитывая мою репутацию после вчерашнего, он поверит во что угодно, лишь бы не видеть меня. — Хайбара, если нас спросят — мы его не видели. Он ушел в астрал и не вернулся, — предложил Нанами, и уголок его губ дрогнул в едва заметной, но сообщнической ухмылке. — Идеально. Я знал, что мы сработаемся. Встретимся в десять на «Барьерах». И ради всего святого, не дай Хайбаре съесть ничего с пола, пока меня не будет. Оставив первокурсников переваривать задачи на утро, Авитааль вышла из столовой. Коридоры школы были пустынны. Все нормальные студенты — которых тут было полтора землекопа — сидели по аудиториям. Авитааль чувствовала себя королём замка. Голодным, невыспавшимся, с макияжем наркомана, но всё ещё королём. — Итак, — сказала она сама себе. — Восемь утра. Весь мир знаний у моих ног, но я предпочту мир пыли. В комнату идти не хотелось — там спал Тануки, а будить зверя — даже такого маленького — было чревато. Да и Яга мог зайти с проверкой. Поэтому ноги сами понесли её в то единственное место, где в такую рань можно было спрятаться от обязательств.

***

В пятнадцать минут девятого она уже бродила между высокими стеллажами библиотеки, вдыхая запах старой бумаги и клея. Библиотекарем оказалась древняя старушка, которая спала за стойкой с открытыми глазами, напоминая мумию охранника, забытую здесь с эпохи Мэйдзи. Авитааль прошла мимо неё на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами. — Так, что тут у нас... — она провела пальцем по корешкам. — «1000 и 1 способ изгнать духа и не умереть» — звучит оптимистично. «Анатомия проклятий для чайников» — видимо, бестселлер. «Сборник анекдотов про клан Зенин»... Ого, а вот это уже интересно. Она вытащила тонкую брошюру без автора. Открыла наугад. «...Глава клана Зенин однажды сказал: "Женщина-маг как морская свинка — и не свинка, и не морская". Шутка была признана неудачной после того, как ему сломали нос...» — Хорошая книга, — одобрила Авитааль. — Жизненная. Но искала она не это. Ей нужно было что-то про «Шесть глаз». Врага — или назойливого кохая — надо знать в лицо. И желательно — в разрезе, под микроскопом. Она нашла нужный том на самой высокой полке, в самом жутком отдалении от основной литературы, подозрительно близко к закрытой секции, для которой она не прихватила с собой ни шпилек, ни молотка. Но рост «Такаши» позволял дотянуться. «Шесть Глаз. Редчайший дар клана Годжо. Позволяет видеть поток проклятой энергии на атомарном уровне, минимизировать расход энергии до бесконечно малых величин и...» — Бла-бла-бла, — пробормотала Авитааль, листая страницы. — Супер-зрение, супер-контроль, супер-эго. Ни слова о слабостях. Ну разумеется. Кто ж будет писать в официальной хронике: «Если ткнуть его в глаз вилкой, он перестанет быть таким крутым»? Хотя, учитывая его технику Бесконечности, вилка просто не долетит. Она застрянет в апории Зенона, так и не достигнув цели. — Ладно, «сладкий», — она захлопнула книгу, поднимая облачко пыли. — С вилкой разберемся позже. Пока что моя главная проблема — это не ты, а расписание.

***

На «Основах Барьеров» в этот раз аудитория была другой. Полигон номер четыре — открытая площадка с гравием, окруженная ритуальными столбами и лесом. Дождь, к счастью, прекратился, оставив после себя влажную, липкую духоту и туман, который стелился по земле. Яга Масамичи стоял в центре, и вид у него был такой, словно он лично тащил этот туман на своих плечах. Нанами и Хайбара уже были там. Хайбара выглядел помятым — видимо, история далась ему нелегко без моральной поддержки семпая, — а Нанами — стоически спокойным, как скала. — Сато, — Яга кивнул ей, когда она подошла. — Сасаки-сенсей сказал, что ты заболел и не смог прийти на лекцию. «Воспаление хитрости», кажется, так он выразился? — Это серьезный диагноз, сенсей, — не моргнув глазом, ответила Авитааль. — Передается воздушно-капельным путем через скучные лекции. Я решил изолироваться, чтобы не заразить энтузиазмом первокурсников. Это был акт самопожертвования. Яга вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. — Вставай в строй. Сегодня мы повторяем «Тобари» — Завесу. Вчера, Сато, ты показал нам интуитивный защитный барьер второго уровня. Твоя гексагональная сфера была впечатляющей, жесткой и структурной. Но Завеса — это другое. Это не щит, это покров. Авитааль мысленно застонала. Вчерашняя сфера далась ей легко именно потому, что это была кристаллизация — мгновенный приказ энергии застыть. Это было больно, но быстро. Как укол. Кольями, конечно, но всё ещё укол! Завеса же требовала текучести. Нужно было представить черную жидкость, стекающую с неба. А это значило, что «грязная» энергия должна была течь по её каналам дольше. Гораздо дольше. — Формула проста, — вещал Яга, расхаживая перед ними. — Визуализация черной жидкости, стекающей с неба. И вербальный ключ. Слова важны. Они служат якорем для вашего намерения. Повторяйте за мной: «Из тьмы тьма чернее черной...» — Звучит как начало песни, — шепнула Авитааль Нанами. Тот лишь дернул уголком рта, сдерживая улыбку. — «...Скверной очисти скверну», — закончил Яга. — Пробуйте. Хайбара вышел вперед. Он набрал в грудь воздуха, вытянул руку вверх и заорал так, будто вызывал такси в час пик на оживленном перекрестке: — ИЗ ТЬМЫ ТЬМА!! ЧЕРНЕЕ... ЭМ... НОЧИ?! ОЧИСТИ... ЭТО... НУ, В ОБЩЕМ, ЗАКРОЙСЯ! Небо над ним слегка потемнело, словно набежала маленькая тучка, и тут же рассеялось. — Плохо, — констатировал Яга. — Ты не просишь небо, ты приказываешь ему, но без уважения. Нанами подошел к делу с холодной расчетливостью. — Из тьмы тьма чернее черной. Скверной очисти скверну. Над полигоном опустился аккуратный, ровный черный купол. Не очень большой, но стабильный и плотный. — Приемлемо, — кивнул Яга. — Сато. Авитааль вышла в круг. Она подняла руку к серому небу. И в тот же миг внутри неё всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Проклятая энергия скопилась в солнечном сплетении, требуя выхода. Но если вчера она просто «выстрелила» ею, создав жесткую форму, то сейчас ей нужно было позволить этой дряни течь. Ощущение было таким, словно по венам пустили расплавленный свинец вперемешку с битым стеклом. Каждая секунда задержки отзывалась в теле острой, рвущей болью, от которой хотелось содрать с себя кожу вместе с мясом. Лицо Авитааль осталось каменным — ни один мускул не дрогнул, выдавая эту внутреннюю пытку. Драконья гордость была крепче любого барьера. Но она понимала: медленно цедить энергию, создавая тонкую, изящную вуаль, как это сделал Нанами, она не сможет, это было бы равносильно медленному самоубийству. Она либо выплеснет всё разом, избавившись от боли, либо потеряет сознание от болевого шока и даже не заметит этого. Ей нужен был мощный выброс. Быстрый. Резкий. Грубый. Но Яга ждал этот чертов стишок. — Э-э... — начала она уверенным, ровным баритоном, хотя легкие горели огнем, а пальцы хотелось сжать в кулак до хруста. — Из тьмы... гм... тьма, которая очень темная... Яга поднял бровь. Нанами закрыл лицо рукой. — ...Чернее, чем кофе в нашей столовой! — с вдохновением продолжила Авитааль, решив импровизировать на ходу, чтобы хоть как-то отвлечься от жжения в каналах, намеренно путая слова. — Скверной очисти... эту, как её... Совесть Годжо Сатору! Она рванула энергию из себя, вкладывая в этот выброс всё желание прекратить пытку. БУМ. Небо не просто потемнело. Оно рухнуло вниз. Чернильная, густая тьма накрыла полигон с такой скоростью и плотностью, что у присутствующих заложило уши. Это была не просто Завеса. Это был, мать его, блэкаут. Внутри стало темно, как в желудке у кита, и холодно, как в открытом космосе. Ну как, темно. Авитааль всё ещё видит хорошо. Она тяжело, но беззвучно выдохнула носом в темноте, наконец позволив себе скривиться. Боль отступила, оставив после себя лишь ноющее эхо в каналах и легкое онемение в пальцах. Избыточная плотность барьера была не демонстрацией силы, а вынужденной мерой — маскировкой её неспособности к тонкому контролю без причинения себе вреда. Грубая сила скрыла грубую работу. — ...Сато! — голос Яги прозвучал откуда-то из темноты, приглушенный и злой. — Что это за богохульство?! — Это авторская интерпретация! — крикнула Авитааль в темноту, специально стоя к Яге спиной, и мгновенно возвращая в голос нотки беспечности и пряча дрожащие руки в карманы. — Я же говорил, у меня амнезия! Я забыл текст, пришлось рифмовать на ходу! Зато работает! Вы же ничего не видите, правда? — Я не вижу даже собственной руки! Сними это немедленно! — А вот это проблема, сенсей... — пробормотала Авитааль, массируя онемевшее запястье в кармане. — Я не помню, как это выключить. Может, попробовать обратное заклинание? «Да будет свет, сказал монтёр»? В темноте послышался глухой звук удара лба о что-то твердое. Кажется, Яга решил оформить себе поцелуй со столбом. — Я сам, — прорычал он. Завеса спала так же резко, как и появилась, оставив всех щуриться от яркого света. Яга стоял, потирая лоб. Его вид выражал крайнюю степень педагогического отчаяния, смешанного с невольным уважением к объему затраченной энергии. — «Чернее кофе»... — повторил он, глядя на Авитааль как на стихийное бедствие. — «Совесть Годжо»... Сато, ты понимаешь, что Завеса работает на намерении? Какое, к черту, намерение ты вложил в этот цирк? — Искреннее желание, чтобы Годжо стало стыдно, — честно ответила Авитааль. — Видимо, Вселенная меня услышала. Это был очень мощный импульс. Нанами смотрел на неё с немым вопросом: «Ты идиот или гений?». Хайбара просто тихо аплодировал. — Вон, — махнул рукой Яга. — Обед. Видеть вас не могу. Встретимся на стадионе. И Сато... Выучи текст. Если я еще раз услышу про кофе в заклинании, я заставлю тебя пить его ведрами. Твоя проблема не в силе, а в контроле. Ты льешь энергию как из пожарного гидранта. — Есть, сенсей! — отсалютовала Авитааль. Уходя с полигона, она чувствовала себя почти победителем, если бы не боль в грудной клетке. Она создала барьер второго ранга, замаскировав его под идиотскую шутку. Никто не заметил, что плотность её Завесы была следствием того, что она просто не могла иначе. Все запомнили только «Совесть Годжо». Идеальное преступление.

***

Осталось пережить ещё три занятия! И следующее у них... Физическая подготовка. Снова. — Господи, — прошептала она, глядя в небо, которое, кажется, начало проясняться исключительно для того, чтобы солнце могло лично поджарить её на медленном огне. — Если ты есть в этом мире, сделай так, чтобы у меня отвалились ноги до начала тренировки, по колени. Или пусть начнется землетрясение. Маленькое. Баллов на пять. Чисто чтобы отменить тренировку. Я даже готова пожертвовать Хайбарой на благо демоническим богам, если это поможет. Но небо молчало, сохраняя предательский нейтралитет. Впереди маячил стадион, и, кажется, там уже кто-то был. Кто-то очень белый, очень длинный и очень шумный. — О нет, — выдохнула Авитааль, прищурившись. — Карма за Завесу прилетела мгновенно. Экспресс-доставкой. На беговой дорожке разминался Годжо Сатору. Он был одет в спортивную форму, которая стоила, вероятно, больше, чем дом родителей настоящего Такаши, и он улыбался, глядя прямо на неё. Улыбка эта обещала боль, унижение и, возможно, пару седых волос, если бы у неё и так не была белая шевелюра. Её адаптация входила в фазу «Беги, Форрест, беги». — Сато-ку-у-ун! — радостный вопль Годжо, усиленный акустикой пустого стадиона, заставил ворон на соседнем дереве в панике сорваться с веток. — А я тебя жду! Яга-сенсей сказал, что у тебя проблемы с координацией, и попросил меня, как ответственного кохая, помочь тебе с растяжкой! Авитааль подошла ближе, стараясь, чтобы её походка выражала смесь смирения перед эшафотом и глубокого, едва скрываемого презрения к палачу. Она специально чуть шаркала ногами, имитируя усталость. — Ответственного? — переспросила она, поравнявшись с ним и приложив руку ко лбу, словно защищаясь от сияния его самодовольства. — Яга-сенсей, должно быть, тоже начал страдать галлюцинациями. Или он просто проиграл тебе в карты желание? Яга Масамичи стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Вид у него был такой, словно он мечтал оказаться где угодно, хоть в желудке у проклятия особого уровня, лишь бы не здесь. — Он напросился, — коротко пояснил Яга, и в его голосе звучала вселенская усталость. — Сказал, что хочет «закрепить материал» после утренней пробежки. И что ему нужно... Как ты там выразился? «Изучить феномен ходячего недоразумения в естественной среде обитания»? — Именно! — Сатору поправил очки, сияя, как начищенный таз. — К тому же, до меня дошли слухи, что моя совесть стала эталоном черноты для Завесы. Я был польщен! Это практически признание в любви! — Это было предупреждение для потомков, — буркнула Авитааль, вставая в строй рядом с уже привычно скорбным Нанами и встревоженным Хайбарой, которые старались не отсвечивать. — Не скромничай! — Годжо хлопнул её по плечу с такой силой, что Авитааль пришлось приложить усилие, чтобы не уйти в землю по колено с ровной спиной, и при этом изобразить болезненное покачивание, как от удара кувалдой. — Ну что, «Крашеный», готов глотать пыль из-под моих кроссовок? — Сатору, — вмешался Яга, глядя на часы. — Если ты здесь, ты работаешь по общей программе. Никакой магии. Никакой Бесконечности. Только физика. Если я увижу хоть искру синего света, ты будешь мыть полы в общежитии зубной щеткой. Моей зубной щеткой. — Пф-ф, обижаешь, сенсей! — фыркнул Годжо, начиная подпрыгивать на месте. — Я и без магии быстрее ветра! Я — сама скорость! — Ты — сама скромность, — поправила Авитааль. — Итак, дистанция та же? Десять километров по кругу ада? — Пятнадцать, — мстительно объявил Яга. — Чтобы выветрить дурь из некоторых голов. Марш! И они побежали. Если вчерашний бег был трагедией, то сегодняшний превратился в фарс с элементами психологического хоррора. Авитааль бежала, честно стараясь держать темп умирающей улитки. Она дышала тяжело, намеренно сбиваясь с ритма, и волочила ноги, словно к каждой был привязан пушечный шар. Внутри, конечно, её драконья сущность зевала от скуки и предлагала ускориться до сверхзвуковой, но снаружи это выглядело как мучительная борьба за жизнь. Проблема была в том, что рядом бежал Годжо. И он не просто бежал. Он бежал спиной вперед. Лицом к ней. — Ну что ты так пыхтишь, Сато-чан? — издевательски ворковал он, легко перебирая ногами и сохраняя идеальную дистанцию в полметра от её носа. — Ножки тяжелые? Дыхалка слабая? Может, тебе песенку спеть для ритма? — Изыди... — прохрипела Авитааль, чувствуя, как начинает дёргаться глаз. Она сделала вид, что споткнулась, чтобы выиграть секунду передышки от его лица. Ей хотелось не бежать. Ей хотелось споткнуться по-настоящему, упасть вперед и «случайно» выбить ему коленную чашечку лбом, надеясь, что её после бы не смогла вправить сама Сёко со своей Обратной Проклятой Техникой. Но Яга смотрел. — Не хочешь песенку? Ладно. Давай поиграем в города! Я начинаю! «А»! Амстердам! Твоя очередь! — «М»... — выдавила Авитааль, хватаясь за бок и изображая приступ колики. — Могила... — О, мрачненько! Мне нравится! «А»... Армагеддон! — «Н»... Ненависть... — «Т»... Токио! — «О»... Отстань! — Это не город! — возмутился Сатору, не сбиваясь с шага и даже не запыхавшись. — Ты жульничаешь! Нанами, скажи ему! Нанами Кенто, бежавший чуть позади, лишь глубоко вздохнул, мечтая о том моменте, когда он сможет выйти на пенсию. Ему было шестнадцать, но он чувствовал себя на шестьдесят. Он бежал ровно, экономично, стараясь игнорировать тот факт, что его окружают идиоты. К пятому километру Годжо стало скучно бегать задом наперед. Он начал нарезать круги вокруг их маленькой группы, изображая спутник на орбите планеты под названием «Сумасшедший Дом». — Вж-ж-жух! — озвучивал он свои перемещения. — Я истребитель! Пиу-пиу! Сато, я захожу на бомбометание! — Я сейчас сам сброшу бомбу... — прошипела Авитааль, чувствуя, как пот — на этот раз настоящий, от духоты — заливает глаза. Она действительно устала. Не физически, а морально. Сдерживать желание прихлопнуть эту белобрысую муху требовало титанических усилий воли. И тут Годжо решил, что просто бегать — это для слабаков. Пробегая мимо Авитааль в очередной раз, он «случайно» задел её локтем. Легонько. Но на такой скорости это должно было отправить обычного, уставшего человека в полёт на гравий. Авитааль почувствовала движение воздуха за долю секунды до касания. Инстинкты взвыли. Тело закаленное сработало быстрее мысли. Уклониться? Перехватить? Сломать руку? Нет. Это выдаст её. Нужно было сыграть. Сыграть так, чтобы Станиславский на том свете заплакал от умиления. Она не стала уклоняться. Вместо этого она просто... Выключила ноги. Полностью. Расслабила мышцы. В тот момент, когда локоть Годжо должен был коснуться её плеча, Авитааль мешком с картошкой, тяжело и неуклюже, рухнула вниз, пропуская удар над собой. Это было не падение бойца, уходящего от атаки. Это было падение человека, у которого отказал вестибулярный аппарат. Сатору, не встретив ожидаемого сопротивления — он рассчитывал, что Сато пошатнется, и он его «героически» подхватит, чтобы потом посмеяться над его слабостью, — потерял равновесие. Его инерция увлекла его вперед, нога заплелась за ногу Авитааль, которая «очень удачно» и совершенно «случайно» оказалась на его траектории в процессе этого обморочного коллапса. Результат был великолепным. Величайший маг современности, обладатель Шести Глаз и Бесконечности, с громким «Воу!» и расширенными от удивления глазами споткнулся о лежащего «инвалида» и кубарем полетел на дорожку, пропахав носом метров пять красной крошки. Авитааль лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо. «Десять из десяти, — подумала она, слушая звук падения тела Годжо как лучшую музыку. — За артистизм и технику исполнения. И за карму». — Сато! — подбежал Хайбара, бледный от ужаса. — Вы живы?! Годжо-сан вас сбил! Авитааль медленно, с трудом — наигранным — приподняла голову, моргая, словно приходя в себя после нокаута. Сатору уже вскочил, отряхиваясь. На его щеке красовалась грязная ссадина, а очки висели на одном ухе. Вид у него был ошарашенный и злой. — Ты... — он ткнул в неё пальцем, дрожащим от негодования. — Ты специально упал! — Я? — Авитааль сделала большие, невинные глаза, полные слез от «испуга». — Годжо-кун, я же говорил... У меня проблемы с координацией. Я почувствовал ветерок от вашей невероятной скорости, у меня закружилась голова, и мои ноги подкосились от... Эм... Восхищения. Да. От благоговения перед вашей мощью. — От восхищения?! — взвизгнул Сатору, красный как рак. — Ты мне подножку поставил! Своим телом! Ты использовал себя как баррикаду! — Это называется «лежачий полицейский», — подал голос Нанами, останавливаясь рядом. — Годжо-сан, вы нарушили скоростной режим. — Да вы сговорились! — Сатору обиженно надул губы, вправляя оправу. — Сугуру! Скажи им! Гето Сугуру, который, как оказалось, наблюдал за этим цирком с трибуны, попивая газировку из автомата, лишь лениво помахал рукой, едва сдерживая смех. — Я видел только, как ты напал на беззащитного, уставшего калеку, Сатору, — крикнул он. — Стыдно. Яга-сенсей, это фол последней надежды? Желтая карточка? Яга, который всё это время стоял с непроницаемым лицом статуи Будды, нажал кнопку секундомера. — Тренировка окончена, — объявил он. — Годжо — двадцать дополнительных кругов за нарушение техники безопасности, превышение скорости и попытку убийства однокурсника, который и так едва на ногах стоит. Остальные — в душ. — ДВАДЦАТЬ?! — вопль Годжо, кажется, был слышен даже в Токио. — НО ОН САМ УПАЛ! — Тридцать, — невозмутимо добавил Яга. — За пререкания. Авитааль с трудом, кряхтя как старик, поднялась, опираясь на плечо подоспевшего Хайбары, который смотрел на неё как на героя войны. Она отряхнула штаны, чувствуя на себе испепеляющий, рентгеновский взгляд Шести Глаз. — Не расстраивайся, «сладкий», — бросила она Сатору, проходя мимо и едва заметно, на грани слышимости, усмехнувшись. — Бег полезен для сердца. И для совести. Может, она станет чуть светлее. Хотя бы как эспрессо. И в следующий раз смотри под ноги, когда летаешь в облаках своего величия. Сатору открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. Он просто стоял и смотрел, как этот странный, бледный тип с повадками аристократа и грацией пьяного журавля уходит в раздевалку, прихрамывая на обе ноги сразу. — Сугуру, — сказал он, когда друг спустился к нему, всё ещё ухмыляясь. — Он точно издевается. Я чувствую это. Никакой он не калека. Он... Он! — Конечно, издевается, — кивнул Гето, протягивая ему банку газировки. — И делает это мастерски. Привыкай, Сатору. Кажется, монополия на унижение людей в этой школе больше тебе не принадлежит. Сатору выхватил банку, с шипением открыл её и злобно глотнул, глядя вслед удаляющейся фигуре. — Я выведу его на чистую воду, — пробормотал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Даже если мне придется бегать задом наперед до конца семестра. — Начни с тридцати кругов, Шерлок, — посоветовал Гето, похлопав его по плечу. — Яга смотрит. И, судя по тому, как он разминает пальцы, он уже придумывает тебе новое наказание. Возможно, макраме. Или вязание носков для проклятых трупов. Сатору застонал, скомкал пустую банку в идеальный алюминиевый шар и швырнул его в урну с точностью снайпера, даже не глядя. — Ненавижу этот день, — объявил он небу и побежал, проклиная всё на свете, и особенно — одного конкретного «амнезийного» студента с подозрительно хорошей реакцией на падения.