Между Формой и Пустотой

Наставник — это человек, который стоит между учеником и смертью,

периодически проверяя, понимает ли ученик, насколько ему повезло.

Неизвестный автор.

Утро того дня началось с плохого предчувствия. Не с того слабого, бытового, почти родного ощущения, когда где-то на втором этаже Годжо Сатору уже во всю бодрствует, а значит, имущество Токийского магического техникума автоматически переходило в категорию расходных материалов, здравый смысл — в статус пропавшего без вести, а утренний кофе на общей кухне угрожает стать оружием массового поражения. И не с того вязкого, печеночного предчувствия, которое накатывало перед квартальной инвентаризацией в фонящем Хранилище или перед внезапной просьбой Юки: «Папа Такаши, а можно я засуну Запаску в Ёсика и посмотрю, станет ли он бесконечным?».

Нет.

Это было предчувствие совершенно другого толка. Такое приходило за секунду до того, как земля под ногами начинала тяжело дышать, союзник справа забывал прикрыть слепую зону, а враг, которого ты уже мысленно списал в расход и пустил на удобрения, внезапно оказывался достаточно умным, чтобы умереть не сразу. Авитааль сидела в кабинете Яги Масамичи на жестком деревянном стуле и медленно, очень медленно, с выражением лица человека, которому только что предложили съесть собственный паспорт без соли, смотрела на картонную папку с заданием. Папка лежала на столе невинно. Именно поэтому её хотелось так же невинно сжечь, а пепел замуровать в свинцовую коробку и выпихнуть за границы обозримой вселенной. На обложке крупными, бездушными иероглифами было выведено: Объект: заброшенный культурно-образовательный центр “Химавари”. Местность: западная окраина Токио. Предварительная классификация: второй ранг с признаками усиления, возможен полупервый ранг. Назначенные исполнители: Нанами Кенто, Хайбара Ю. Старший сопровождающий: Сато Такаши. Авитааль, не меняя позы, подняла пристальный взгляд на Ягу. Так смотрят на налогового инспектора, который не просто выписал вам штраф, превышающий ВВП небольшой страны, а ещё и попросил расписаться в получении, сдать копию в архив и самостоятельно оплатить доставку гильотины на дом. — Сенсей, — произнесла она наконец, спустя целую минуту тяжелого, звенящего молчания, во время которого Яга делал вид, что невероятно увлечен пришиванием пуговичного глаза какому-то плюшевому мутанту. — Я хочу уточнить одну маленькую, техническую, почти несущественную деталь. Яга, сидевший за столом и методично валявший нечто, отдалённо напоминающее игуану-переростка, даже не моргнул. Он прекрасно знал: если Сато начинает говорить таким вкрадчивым, елейным тоном, то лучше приготовиться заранее к юридически выверенному, многочасовому нытью. — Слушаю, — бас сенсея слегка вибрировал в воздухе. — Вы отправляете двух первокурсников на объект полупервого ранга, — обманчиво спокойно начала Авитааль, постукивая указательным пальцем по краю папки. — Под твоим наблюдением, — так же спокойно, не отрываясь от иголки с ниткой, продолжил Яга. — Под моим наблюдением, — эхом повторила Авитааль, медленно прикрывая глаза, словно пыталась физически спрятаться от этой убийственной формулировки за собственными веками. — То есть моя функция на сегодня — не барьерист-статист, не архивариус-мученик, не сотрудник Хранилища и даже не человек, который проводит свободное время в развитии медицинских навыков у Сёко. Моя функция на сегодня — полевая нянька с функцией выноса тел. — Если тебе так проще воспринимать свою педагогическую ответственность, то да, — хмыкнул Яга. Авитааль открыла глаза. Очень медленно. — Педагогическая ответственность, сенсей, — тихо, с расстановкой сказала она, чуть подавшись вперед, — это когда ребенку на пальцах объясняют, почему нельзя совать вилку в розетку. То, что вы сейчас описываете, больше похоже на то, что вы лично вручаете двум детям эти самые вилки, запираете их на действующей электростанции и говорите: «Сато-кун, проследи, чтобы они не умерли слишком громко, а то у меня от их криков плюш расходится по швам». В углу кабинета Нанами Кенто стоял с идеально прямой спиной и выражением лица человека, который уже мысленно оформил страховку, написал завещание и подал заявление о переводе в бухгалтерию, подальше от проклятой энергии. Рядом с ним Хайбара Ю сиял так ярко, что его жизнерадостность могла бы служить отличным аварийным освещением при полном блэкауте в Токио. Утреннее, холодное зимнее солнце ложилось на них через окно кабинета тонкими полосами: на аккуратные, напряженные плечи Нанами, на его плотно сжатые губы, на пальцы, уже чуть белеющие на ремне сумки; и на Хайбару — целиком, словно свет специально выбирал тех, кто сам не понимал, насколько невыносимо, отчаянно живым выглядит. И Авитааль это начинало раздражать. Её не раздражали первокурсники, — нет, это превентивно невозможно как явление, Кенто и Ю были едва ли не единственными адекватными людьми в этом дурдоме, — её раздражала сама ситуация. Они все в этом мире с легкостью называли шестнадцатилетних магов «учениками», «перспективным составом», «будущим шаманского общества». Красивые слова. Удобные. Стерильные, как инструменты в прозекторской. Так проще было писать отчеты, в которых живые, дышащие подростки превращались в сухие единицы полевого состава, а их мучительная смерть — в казенное «потери при исполнении». Авитааль же за свою неестественно длинную жизнь видела слишком много детей, которых взрослые тоже сначала пафосно называли своим будущим. Дети, лишившиеся дома на войне, очень быстро переставали быть будущим и становились голодными, серыми тенями у каменных стен. Дети, чьи родители сгорали заживо в захваченных деревнях, учились не плакать раньше, чем учились нормально держать ложку. Дети, над которыми издевались победители, выжившие, солдаты, маги, священники, торговцы и все прочие благородные ублюдки с оправданиями на любой вкус, потом годами, до самой старости, вздрагивали от простого прикосновения к плечу. Дети, которых ломали физически, ломались не всегда. Психологически — почти всегда. И хуже всего было то, что взрослые потом смотрели на этих искалеченных существ с умным, скорбным видом и говорили: «Какие сильные». Авитааль искренне, до зубовного скрежета, ненавидела эту фразу. Сильным становились не от хорошей жизни. Сильным становились исключительно тогда, когда слабым быть больше некому, а инстинкт самосохранения выл дурниной, говоря прямо, не скрываясь: или ты, или тебя. — Сато-семпай! — радостно вмешался Хайбара, явно решив, что пауза затянулась и её нужно срочно спасать энтузиазмом. — Не волнуйтесь! Мы будем слушаться! Правда, Кенто? — Я намерен неукоснительно следовать инструкциям старшего сопровождающего, — сухо ответил Нанами, не отрывая взгляда от Яги. — При условии, что эти инструкции будут рациональны, допустимы и не будут включать в себя фразы вроде «бегите, пока я разговариваю с этой тварью на языке физической боли». Авитааль медленно, со скрипом шейных позвонков, повернула к нему голову. — Кенто, ты сейчас очень смело и нагло ограничиваешь мой и без того скромный педагогический инструментарий. — Я пытаюсь заранее снизить вероятность нашей безвременной кончины. — Похвально. Но не переоценивай влияние рациональности на реальность. Особенно когда в комнате уже есть приказ Яги, а в тебе течет проклятая энергия. Яга тяжело, со свистом выдохнул, откладывая игуану. — Сато. — Я нахожусь здесь исключительно в рамках законного протеста. — Твоя задача — наблюдать, страховать, поставить Завесу, эвакуировать гражданских, если они каким-то чудом там обнаружатся, и не вмешиваться без острой необходимости. Авитааль посмотрела на него так, словно Яга произнес на древнем, мертвом языке проклятие, от которого у всех присутствующих через семь дней выпадут кости. — Не вмешиваться без необходимости? — Да. — С объектом полупервого ранга. — Да. — С двумя первокурсниками, которые вчера не смогли поделить последнюю порцию риса в столовой? — Да. — Один из которых свято верит, что доброе слово, искренность и лучезарная улыбка способны стабилизировать мировую экономику, а второй уже родился с выражением лица «я категорически не согласен с условиями этого трудового договора». Хайбара смущенно, виновато улыбнулся и потер затылок. Нанами поправил форму, хотя она и так сидела на нём идеально. — Формально, Сато-сан, я пока не подписывал с Техникумом трудовой договор. Я здесь на птичьих правах. — Вот именно, — Авитааль мстительно ткнула в него пальцем. — У ребенка уже есть здорово работающий инстинкт самосохранения и юридическая грамотность. Его надо беречь, пока ваша система окончательно не выжгла в нем желание жить. — Сато, — Яга подался вперед, и массивный стол под его широкими ладонями тихо, жалобно скрипнул. — Ты идешь с ними не потому, что они беспомощны. А потому, что им нужно учиться работать с угрозами выше их комфортного уровня. — Звучит как красивая фраза, которой военные чины обычно оправдывают отправку стажеров на минное поле с перочинным ножиком. — Это Магический Техникум, у нас специфика другая. — Разница заключается исключительно в терминологии, сенсей. И в том, что после минного поля остается меньше целых кусков. — Сато. Авитааль тяжело, с глубинной, вековой скорбью дракона, вынужденного работать в службе спасения, выдохнула через нос. — Принято, — холодно чеканя слова, произнесла она. — Я беру на себя ответственность за сохранность двух единиц первокурсного состава, одного комплекта непробиваемых моральных иллюзий Хайбары, одной деловой депрессии Нанами и, по возможности, собственной нервной системы. Но если объект окажется полноценным первым рангом, а не полуфабрикатом, я имею право на оперативное, радикальное вмешательство без последующего пятистраничного отчета о превышении должностных полномочий. Яга посмотрел на неё поверх своих темных очков, скрестив руки на широкой груди. — Трехстраничного. — Две страницы. Максимум. И детальная, нарисованная от руки диаграмма разрушений. — Четыре страницы, Сато. Убористым почерком. И без твоих идиотских, абстрактных диаграмм. — Сенсей, вы сейчас отчаянно торгуетесь с человеком, который может написать бюрократический отчет таким канцелярским, запутанным языком, что Совет Старейшин сам, в слезах и с извинениями, попросит прислать им диаграмму для разъяснений, лишь бы не читать текст. Яга выдержал долгую паузу, оценивая масштаб блефа. Он знал Сато достаточно долго, чтобы прийти к неутешительному выводу: этот невыносимый студент никогда не шутит, когда дело касается бумажной волокиты. — Три страницы. — И без обязательного приложения формы Б-17 о непредвиденном разрушении инфраструктуры района. — Если вы, малолетние вандалы, действительно умудритесь ничего не разрушить. Авитааль медленно, плавно, как башня наведенного орудия танка, повернулась к Хайбаре и Нанами. — Слышали? Сегодня мы ничего не разрушаем. Особенно вы, особенно морально, и особенно — преждевременно не умираем. — Так точно, Сато-семпай! — бодро, вытягиваясь по струнке и отдавая шутливую честь, отрапортовал Хайбара. — Я приму это к сведению как настойчивую, приоритетную рабочую рекомендацию, — сдержанно кивнул Нанами, поправляя сумку. — Отлично, — мрачно резюмировала Авитааль, поднимаясь со скрипучего стула и небрежно закидывая папку подмышку. — Тогда выступаем, господа. Сегодня я научу вас главному, неоспоримому золотому правилу выживания на полевых миссиях. Хайбара мгновенно оживился, его карие глаза засияли в благоговейном предвкушении мудрости старших товарищей: — Какому, семпай?! Авитааль застегнула глухой ворот своей черной куртки до самого подбородка, и, взявшись за ручку двери, обернулась. — Если старший маг говорит «стойте за моей спиной и не отсвечивайте», это не приглашение к дискуссии, Ю. Это констатация того факта, что впереди пиздец, с которым вы не справитесь.

***

Служебная машина, везущая их до западной окраины Токио, двигалась в том самом специфическом молчании, которое обычно возникает не от умиротворяющей тишины, а от отчаянной попытки трех совершенно разных типов тревоги существовать в одном, тесном замкнутом пространстве. Нанами сидел у окна, внимательно, с дотошностью аудитора перечитывая папку с заданием. Его длинные пальцы методично, почти бухгалтерски аккуратно, перебирали шелестящие страницы. Каждую деталь, каждую сноску он фиксировал в уме так, словно от этого зависела не только их миссия, но и курс иены на международном фондовом рынке. Хайбара сидел рядом с ним и, по всей видимости, пытался совершить невозможное: одновременно не нервничать, не мешать Нанами читать и не задавать Сато-семпаю двадцать вопросов подряд о природе проклятий. Судя по тому, как у него нервно дергалась правая нога, выбивая дробь по коврику, получалось у него из рук вон плохо, но само старание было достойно искреннего уважения. Авитааль же заняла место напротив, вальяжно вытянув длинные ноги, скрестив руки на груди и закрыв глаза. Со стороны она могла показаться мирно спящей. Нанами, однако, не обманывался ни на секунду. — Сато-сан, — произнес он после десяти минут пути, когда город за окном начал сменяться унылыми индустриальными пейзажами. — Вы уже читали этот отчет? — Да, — не открывая глаз, отозвалась Авитааль. — И каков ваш вердикт? — Отчет составлен человеком, который либо обладал зрением минус восемь, либо очень, очень сильно хотел пораньше уйти домой к теплому ужину и жене. Хайбара нервно, сглотнув, хохотнул. — А... а что с ним не так, семпай? Авитааль медленно приоткрыла один глаз. — Всё, Ю. С ним не так абсолютно всё. Нанами чуть нахмурился, не отрывая взгляда от бумаги. — Конкретнее, пожалуйста. — Слишком чистая, стерильная классификация для объекта, который, по сводкам, уже с аппетитом сожрал трех гражданских сталкеров и одного нерасторопного помощника “Окон”, — голос Авитааль был холодным и сухим. — Слишком размытое описание проявлений проклятой энергии. Слишком много фраз вроде «предположительно», «вероятно», «возможно» и «источник не подтвержден». Кенто, запомни: когда в официальном отчете много слова «возможно», это значит, что кто-то либо не смог подойти к твари достаточно близко от страха, либо подошел... но больше не пишет отчеты, потому что его руки перевариваются в чужом желудке. Хайбара заметно побледнел, но он тут же упрямо собрался, сжав кулаки на коленях. — Значит, оно сильнее второго ранга? — Оно умнее второго ранга, — жестко поправила его Авитааль. — Сила — это скучно и предсказуемо. Сильную тварь видно сразу: она ломает несущие стены, громко жрет людей и оставляет после себя пейзаж в стиле "после визита Годжо Сатору". Умная тварь оставляет следы так, чтобы её критически недооценили и прислали на убой вкусных, неопытных первокурсников. Нанами понимающе кивнул, закрывая папку. — В таком случае, почему нас вообще отправляют? — Потому что кадровый голод, Кенто, — меланхолично констатировала Авитааль. — Годжо и Гето заняты разрушением других префектур, они сейчас вдвоем на зачистках, Утахимэ вырезает зло в Киото, Сёко не выпускают из морга, Яга погребен под финансовыми отчетами, а я — достаточно удобный, чтобы мне доверяли грязную, неблагодарную работу, но недостаточно официально важный, чтобы меня жалели. — Это звучит чудовищно несправедливо, — искренне, с жаром сказал Хайбара, подавшись вперед. Авитааль посмотрела на него. Долго и внимательно. Она видела этот свет в чужих глазах сотни раз, и каждый раз он гас одинаково быстро, залитый кровью. Она едва заметно смягчила холодный, колючий голос. — Добро пожаловать в профессию, Ю. Хайбара замолчал. Это было редкое, почти историческое, занесенное в Красную книгу явление. Обычно тишина Хайбары Ю длилась не дольше трех вдохов, после чего жизнь снова находила через него выход в виде миллиона вопросов, восторгов, комментариев и совершенно искренних попыток сделать этот мрачный мир хотя бы на полтона светлее. Сейчас же он сидел, опустив потемневший взгляд на свои руки, и большим пальцем правой руки медленно, ритмично тер край ремешка на левом запястье. Нанами заметил это движение. Авитааль тоже. Кенто не сказал ничего громкого. Не стал утешать напарника избитыми фразами. Не начал, как сам Хайбара, превращать тревогу в натужный свет. Он просто, с деланным безразличием, сдвинул папку чуть ближе к себе, чтобы их с Ю плечи почти соприкоснулись, и тихо, не глядя на друга, положил край отчета так, чтобы Хайбара тоже мог краем глаза видеть напечатанную страницу. Мелочь же. Микроскопический жест. Но Хайбара перестал тереть ремешок и судорожно выдохнул. Авитааль отвернулась к окну и решила мудро промолчать. Некоторые хрупкие вещи, если их назвать вслух своим именем, начинали пугаться самих себя и рушились. — Что именно вы ожидаете увидеть на объекте, Сато-сан? — спросил Нанами через минуту, возвращая разговор в безопасную, рациональную, сухую плоскость анализа. — Территориальное проклятие, скорее всего сформированное из концентрированного детского страха, глубокой родительской вины и непроходимого административного идиотизма чиновников. Хайбара недоуменно моргнул. — Административного... чего? — Центр “Химавари” был закрыт семь лет назад после крупного пожара, — сухо пояснил Нанами, перелистывая отчет на нужную страницу. — Это был культурно-образовательный комплекс. Детские кружки, подготовка к младшей школе, спортивные секции, летние программы. В пожаре погибло двое взрослых сотрудников. Детей успели вывести. — Почти всех, — тихо, как удар ножа, добавила Авитааль. Хайбара резко повернулся к ней, и его глаза расширились. — Что значит “почти”? Авитааль кивнула на папку, лежащую на коленях Нанами. — Страница восемь. Нижняя, мелкая сноска, которую они попытались спрятать. Один ребенок числился пропавшим без вести почти сутки. Потом его нашли живым в запертом техническом помещении в подвале. Ребенок был в состоянии кататонии и не помнил, как туда попал. После этого инцидента здание закрыли окончательно и обнесли забором. Нанами быстро нашел нужное место в тексте. Его губы сжались в тонкую, побелевшую линию. — Этот факт не выделен в основном отчете. — Потому что основной отчет составлял идиот, который не понимает фундаментальных принципов того, как именно рождаются сильные проклятия, — Авитааль отвернулась к окну, где проносились серые склады. — Истинный страх детей редко выглядит эффектно для отчетов. Он не разрывает небо пополам и не орет театральным басом. Он сидит забившись в темном углу, молчит, дрожит и ждет, пока взрослые уйдут, чтобы начать гнить изнутри. В машине снова стало невыносимо тихо. За стеклом огромный, живой город постепенно истончался. Сверкающие стеклом высотки сменялись низкими, обшарпанными кварталами, ровный бетон — ржавыми складскими заборами, а яркие неоновые вывески — серыми, подтеками плачущими стенами, с которых краска облупилась так, будто здания медленно, годами линяли от чудовищной усталости. Авитааль смотрела на это всё и видела не современный Токио. На какую-то микросекунду — не Токио. Она видела другие, древние окраины, другие сгоревшие города, другие развалины. Не японские, не современные, не те, что аккуратно занесены в сухие отчеты "Окон". Она видела дома без крыш, мощеные дворы без голосов, комнаты, где деревянные игрушки лежали на полу так, будто дети должны были вернуться за ними через минуту. Только эти минуты в её памяти заканчивались столетиями. Она моргнула, заставляя себя сбросить наваждение. Токио послушно вернулся. — Значит, это проклятие может имитировать детей? — спросил Хайбара уже значительно тише, его голос слегка сел. — Может. А может имитировать взрослых спасателей, — подтвердила Авитааль. — А может просто использовать звук плача. Запомните: не верьте голосам. Не бегите сломя голову на плач, как герои в дешевом кино. Не входите в комнаты поодиночке. Не трогайте игрушки, детские рисунки, вещи и абсолютно любые предметы, которые выглядят так, будто их специально, заботливо положили на видное место, чтобы у вас размякло сердце. Ничего не трогайте. Хайбара нервно сглотнул ком в горле. — А если там... если там действительно будет настоящий ребенок? — Тогда ты всё равно не геройствуешь, Ю, — отрезала Авитааль. — Ты зовешь меня. — Но если у нас не будет времени? — Тогда ты всё равно зовешь меня! — её голос лязгнул сталью, заставив первокурсника вздрогнуть. — Ю, заруби себе на носу одну простую вещь. Проклятия не используют жалость как случайный, побочный эффект. Они используют её как самое острое оружие. Если тебе кажется, что ты должен немедленно, сломя голову броситься спасать кого-то, потому что иначе ты будешь плохим человеком, — остановись и выдохни. Это может быть твоя человеческая совесть. А может быть чужая пасть, полная зубов, которая уже раскрылась, чтобы тебя сожрать. Хайбара впервые за всё это долгое утро не попытался улыбнуться. — Понял. Авитааль перевела тяжелый взгляд на Нанами. — Кенто. — Да? — Твоя проблема кардинально обратная. Нанами недоуменно моргнул. — Моя? — Ты будешь слишком долго, с калькулятором в голове проверять вероятность ловушки и высчитывать риски, пока Ю уже окажется по пояс в пасти у гипотетически-реального полупервого ранга. Поэтому твоя задача на сегодня — не только думать и анализировать. Твоя задача — иногда двигаться и бить раньше, чем твоя внутренняя бухгалтерия выдаст тебе письменное, заверенное печатью разрешение на атаку. Нанами медленно, глубоко вдохнул. — Я учту это замечание. — Не “учту”. Выполнишь. Сегодня вы работаете исключительно парой. Ю — это импульс и скорость, ты — тормоза и расчет. Если оба начнете делать одно и то же, вы умрете очень скучно, очень быстро и парно. Мне же потом придется писать одно объяснение на двоих, а я, как мы уже выяснили в кабинете, ненавижу коллективные некрологи. Хайбара слабо, но искренне улыбнулся. — Сато-семпай, вы очень специфически, но вдохновляюще наставляете. — Я не вдохновляю, Ю. Я заранее, превентивно снижаю объем своей трупной документации. Мне её и в морге у Сёко выше крыши хватает. — Это почти одно и то же! — бодро, в своей извечной манере заключил Хайбара. Авитааль театрально закрыла глаза и потерла виски. — Кенто, если он умрет первым, я официально разрешаю тебе выбить на его могильном камне: "Оптимизм оказался недостаточно бронированным". — Я бы предпочел не планировать эпитафии до фактического начала задания, — ровно и сухо сказал Нанами. — Разумно, — легко согласилась Авитааль, — Но невероятно скучно. Хайбара посмотрел на Нанами и тихо, почти неслышно, одними губами сказал: — Я постараюсь не давать тебе повода для эпитафий. Кенто не повернул головы к другу. Только его пальцы на папке с заданием чуть сильнее сжали плотную бумагу, оставляя вмятины. — Это было бы в высшей степени рационально, Ю. — У тебя очень странный способ говорить "спасибо, Ю, я буду за тебя волноваться". — Я не говорил ничего подобного. — Но подумал? — Нет. — Совсем-совсем? — Ю. — Понял, молчу. Хайбара замолчал, отвернувшись к окну. И на этот раз он улыбался уже честнее. Авитааль снова посмотрела в окно на серые улицы и твердо решила, что коллективный некролог на двоих она сегодня писать не будет. Даже если для этого придется лично, без соли и перца, сожрать это проклятие вместе с фундаментом, подвалом и остатками надежд строительной компании.

***

Центр «Химавари» встретил их свинцовым, давящим на плечи небом, колючим снегом, норовившим залететь прямо за воротник, и тяжелым, тошнотворным запахом застарелой гари. Этот аромат, несмотря на прошедшие годы и дожди, въелся в бетон и кирпич так глубоко, что казался уже не остаточным следом трагического пожара, а фундаментальной частью самой здешней архитектуры. Здание сиротливо горбилось посреди заросшего, мертвого двора. Когда-то жизнерадостный, ярко-желтый фасад давно облупился и пошел трещинами, превратив стены в пятнистую, пораженную какой-то строительной проказой кожу. На покосившейся вывеске над главным входом уцелела только половина названия: «…мавари». Остальные пластиковые буквы давно отвалились, оставив после себя ржавые, тянущиеся вниз потеки, до одури похожие на засохшие следы крови. На кривом металлическом заборе всё ещё чудом держались выцветшие, истрепанные флажки. Они мерно, сухо хлопали на ветру, хотя внутри самой территории воздух казался неестественно неподвижным и густым, словно кисель. Хайбара, чей природный оптимизм обычно пробивал любые мрачные декорации, остановился у ворот, зябко поводя плечами. Его рука инстинктивно легла на рукоять спрятанного оружия. — Место неприятное, — тихо констатировал первокурсник, и изо рта его вырвалось облачко белого пара. — Прогресс на лицо, Ю, — меланхолично отозвалась Авитааль, нехотя вытаскивая замерзшие руки из глубоких карманов форменной куртки. — Ты начал замечать очевидные, угрожающие жизни вещи до того, как они попытались откусить тебе лицо. Яга был бы тобой горд. Нанами Кенто, в отличие от напарника, не тратил время на лирические оценки атмосферы. Его взгляд, холодный и скрупулезный, скользил не по изувеченному фасаду, а методично сканировал углы: слепые окна, забитые мусором водостоки, провалы в тротуарной плитке, оплавленную пластиковую горку на детской площадке и черный, зияющий провал запасного выхода. — Проклятая энергия разлита крайне неравномерно, Сато-сан, — Нанами посмотрел на Авитааль через плечо. — Фон размыт, но наибольшая концентрация — у северного крыла. — Северное крыло сгорело сильнее всего. Там, если верить плану, располагался актовый зал и спальни младших групп, — кивнула Авитааль, лениво разминая затекшие пальцы рук. — Значит, именно туда нас так гостеприимно и приглашают. Не будем заставлять хозяев долго ждать. Она подняла правую руку. Никаких сложных пассов или театральных жестов. Просто легкое, почти небрежное движение кисти. Громкий, сухой щелчок пальцев разрезал морозный воздух. На мгновение пространство вокруг неё дрогнуло, стало гуще, темнее, словно кто-то пролил галлон чернил в стакан с прозрачной водой. — Снизойди во тьму, острее мрака. Плотная, непроницаемая черная полусфера Завесы бесшумно рухнула с небес, накрывая территорию центра и отсекая их от внешнего мира, воя ветра и любопытных глаз. Хайбара задрал голову, провожая взглядом смыкающийся над ними купол. В его глазах мелькнуло искреннее уважение. — Каждый раз выглядит впечатляюще, Сато-семпай. Как вы это делаете без заклинаний? — Это просто занавес, Ю, а не лазерное шоу, — Авитааль опустила руку обратно в карман. — Впечатляюще будет, если он нам не понадобится для того, чтобы скрывать от гражданской полиции разбор завалов после вашей героической самодеятельности. — Мы постараемся ничего не ломать, — горячо, прижав руку к груди, пообещал Хайбара. Авитааль посмотрела на обугленное здание и криво, сардонически усмехнулась. — Это здание уже сломано до нас. Вопрос исключительно в том, успеем ли мы выйти отсюда на своих двоих раньше, чем оно решит поделиться с нами своим богатым внутренним миром. Вперед. Входная стеклянная дверь висела на одной покосившейся петле. За ней начинался темный, заваленный мусором холл. На обгоревших стенах, словно издевательство над здравым смыслом, всё еще сохранились остатки детского творчества. Выцветшие солнца. Кривые, улыбающиеся цветочки. Домики с трубами. Люди, нарисованные палкой-палкой-огуречиком. В одном темном углу, прямо поверх старой копоти, кто-то старательно нарисовал огромную, неестественно улыбающуюся фигуру с непропорционально длинными, паучьими пальцами, которая заботливо нависала над маленькими, кричащими силуэтами детей. Хайбара, ведомый рефлекторной эмпатией, подошел ближе, задержав взгляд на жутковатом рисунке. Его рука медленно потянулась к стене. — Это… — Не трогай, — ледяной, хлесткий голос Авитааль ударил по рукам надежнее физической оплеухи. Хайбара вздрогнул и мгновенно отдернул ладонь, хотя его пальцы даже не успели приблизиться к обоям. — Я и не собирался, семпай. — Собирался, Ю. Просто твой добрый, обремененный желанием спасать всех подряд мозг еще не успел отправить окончательный приказ мышечным тканям, — Авитааль прошла мимо него, брезгливо переступая через оплавленный кусок пластика. — У вас, юных героев с горящими сердцами, инстинкт самосохранения часто работает с критической задержкой. Нанами подошел к стене, держась на безопасном расстоянии, и прищурился. — На рисунке зафиксирована остаточная энергия. Слабая, но структура свежая. — Приманка, — безапелляционно заявила Авитааль, оглядывая темный коридор. — Или, что более вероятно, глаз. — Глаз? — переспросил Хайбара, нервно озираясь. — Проклятия, рожденные из таких вот локальных трагедий, обожают смотреть на мир через вещи, к которым люди испытывали сильную эмоциональную привязку, — пустилась в лекцию драконица, с видом уставшего экскурсовода. — Рисунки, забытые игрушки, обгоревшие фотографии. Детские сады и центры — это настоящий, безлимитный шведский стол с мишленовской звездой для подобных тварей. Где-то в глубоких, темных недрах здания тихо, кристально чисто звякнул металлический колокольчик. Один раз. Звон отразился от обгоревших стен, уходя под потолок. Потом второй. А затем детский голос, неестественно тонкий, дрожащий и далекий, пропел: — Занятие на-чи-на-а-а-ется... Хайбара инстинктивно вжал голову в плечи. Нанами Кенто, не меняя непроницаемого выражения лица, медленно, с легким шелестом снял с пояса свой тупой клинок, обмотанный пятнистой тканью. Авитааль улыбнулась. Улыбка получилась хищной, сухой и абсолютно лишенной веселья. — Ну вот, господа первокурсники. Нас официально внесли в расписание. Идем на урок. Они двинулись вглубь. Просторный холл перетекал в длинный, прямой коридор с классами по обе стороны. Стекла в деревянных дверях были либо выбиты, либо наглухо закопчены. Под ногами хрустели оплавленные пластиковые кубики, сломанные восковые мелки и обугленные страницы детских книжек, превратившиеся в хрупкую золу. Влажный, холодный воздух пах плесенью и чем-то сладковато-гнилым, вызывающим стойкую ассоциацию с забытым в школьном шкафчике обедом. Первые десять метров они прошли в напряженной, вязкой тишине. Потом за одной из закрытых дверей справа кто-то заплакал. Тихо. Сдавленно. И пугающе по-настоящему. Хайбара остановился как вкопанный, его ботинки скрипнули по золе. Авитааль, шедшая впереди, плавно подняла руку, сжав пальцы в кулак. — Нет. — Но там… Семпай, там ребенок! — Хайбара дернулся в сторону двери, его лицо побледнело. — Нет, Ю. — Сато-семпай, если это выживший гражданский, мы обязаны… — Ю, — голос Авитааль упал до температурных значений абсолютного нуля. — Если ты сейчас сделаешь еще хоть шаг к этой двери, я примотаю тебя к полу барьером. Хайбара замолчал, сглотнув. Плач за тонкой древесиной усилился. Теперь сквозь всхлипывания отчетливо пробивались слова: — Помогите... тут темно... пожалуйста, откройте... Нанами, в отличие от напарника, не дергался. Он просто крепче перехватил рукоять своего специфического оружия, анализируя ситуацию. — Голос ребенка. Примерно шесть-семь лет, — сухо, как патологоанатом, констатировал Кенто. — Верно, — кивнула Авитааль, скрещивая руки на груди. — И этот невероятно живучий ребенок кричит нам из комнаты, которая, судя по архивному плану БТИ, сгорела дотла лет семь назад, лишилась несущей стены и провалилась в подвал. Очень талантливый, физически невозможный ребенок. Кричит сквозь кирпичную кладку, время, пожарную экспертизу и законы здравого смысла. Хайбара, до которого наконец дошла абсурдность ситуации, густо побледнел, осознав, куда именно он только что рвался. — Простите, семпай. — Не извиняйся. Учись анализировать пространство, а не только свои инстинкты спасателя, — отрезала Авитааль. Она сделала плавный шаг к двери, подняла руку и, не касаясь дерева, впечатала в дверной косяк невидимую барьерную печать. Воздух едва заметно дрогнул рябью, и плач оборвался так резко, словно кто-то безжалостно перерезал аудиокабель. С той стороны двери что-то глухо, с влажным чавканьем ударило в дерево. Раз. Второй. Древесина угрожающе скрипнула. А затем детский голос изменился. Тонкие, жалобные нотки исчезли, уступив место низкому, клокочущему, булькающему утробному рычанию: — Плохие... невоспитанные взрослые... Нанами сделал выверенный, спокойный шаг вперед. — Сато-сан, разрешите приступить к ликвидации? Авитааль чуть склонила голову, наблюдая за ним с легким академическим интересом. — Разрешаю, Кенто. Только не вздумай распахивать дверь полностью. Тварь отчаянно хочет, чтобы мы вошли в её личную, комфортную зону поражения. Не будь вежливым гостем. Нанами коротко кивнул. Он подошел к двери, грамотно встал сбоку от косяка, чтобы не оказаться на прямой линии атаки, занес клинок и коротким, чудовищно быстрым ударом наискось рассек деревянную панель. Удар был не сильным и не эффектным. Он был математически точным. Ровно настолько, чтобы вскрыть широкую щель. Из образовавшегося пролома, взметая щепки, мгновенно выстрелила длинная, неестественно черная, похожая на обугленную человеческую руку конечность с когтями-лезвиями. Хайбара дернулся, вскидывая оружие. Но Нанами уже просчитал эту реакцию. Его обмотанный тканью клинок, не останавливая движения, ударил не по кисти, пытающейся схватить его за горло, а точно по суставу — туда, где Нанами видел критическую уязвимость в 7:3. Рука с мерзким, влажным хрустом переломилась пополам, конвульсивно дернулась и с визгом втянулась обратно во тьму класса, оставляя на кафельном полу дымящийся след из густой черной слизи. Хайбара шумно выдохнул, опуская оружие. — Хорошо, — скупо похвалила Авитааль, наблюдая за тем, как слизь разъедает пол. Нанами удивленно моргнул, явно не привыкший к похвале от старшекурсника, который обычно лишь генерировал сарказм. — Благодарю, Сато-сан. — Рано благодаришь, Кенто. Повторишь эту филигранную работу еще раз десять подряд без потери выносливости, тогда мы с тобой серьезно поговорим о стабильности твоего навыка. Где-то из недр северного крыла, из самой темноты коридора, донесся смех. Это был смех десятков детских голосов одновременно. Но они смеялись неправильно — абсолютно синхронно, без перепадов тональности, без сбивки дыхания. Это звучало как старая, зажеванная магнитофонная лента, которую прокрутили через сломанный, хрипящий динамик. — Оно знает, что мы здесь, — Хайбара покрепче перехватил оружие, вставая спина к спине с Нанами. — Ю, оно знало, что мы здесь, ровно с того момента, как моя Завеса коснулась крыши, — Авитааль лениво размяла шею, и позвонки тихо хрустнули. — Вопрос совершенно не в этом. Вопрос в том, чего эта тварь от нас хочет. — Нас съесть? — логично, исходя из базовых инстинктов проклятий, предположил Хайбара. — Слишком примитивно и скучно для такого уровня. Нанами, не отрывая взгляда от темноты коридора, покосился на лужу черной слизи. — Проверить нашу реакцию и боевой потенциал? — Уже теплее, Кенто, — кивнула Авитааль, и её глаза сузились. — Разделить. И ровно в эту долю секунды бетонный пол прямо под ногами Хайбары исчез. Он не треснул, не осыпался с грохотом. Только маленький, идеально круглый участок под ботинками первокурсника просто провалился в абсолютное ничто, словно кто-то виртуозно, канцелярским ножом вырезал кусок реальности. — Ю! — рявкнул Нанами, выбрасывая руку вперед, но не успевая ухватить напарника даже за ткань куртки. Хайбара успел только коротко, изумленно вскрикнуть, проваливаясь в черную пасть подвала. Громкий ЩЕЛЧОК пальцев разорвал хор детского смеха. Тонкая, пульсирующая синим светом, прочнейшая барьерная нить сорвалась с пальцев Авитааль и, извиваясь как живая змея, обвила Хайбару поперек груди ровно за микросекунду до того, как его голова окончательно скрылась во тьме провала. Тело первокурсника, обретшее ускорение свободного падения, дернуло вниз с такой колоссальной силой, что барьерная нить натянулась звенящей струной, а у Авитааль под подошвами армейских ботинок с сухим треском лопнула кафельная плитка. Она даже не покачнулась. Лишь стояла, удерживая нить одной рукой с ленивой грацией рыбака, поймавшего на крючок слишком активного лосося, и холодно смотрела в черную дыру. — Ю, мне казалось, я весьма доступно, на чистом японском языке объяснял в машине, — произнесла она ледяным тоном, эхом разносящимся по коридору. — Сегодня мы не практикуем парные суициды. Ты решил проигнорировать приказ и начать с сольного акробатического выступления? Из глубокой темноты провала донесся придушенный, сдавленный барьером голос Хайбары: — Простите, семпай! Этот участок пола вообще не был указан в отчете «Окон» как нестабильный! — Какая вопиющая бюрократическая несправедливость, Ю. Проклятья вообще редко имеют привычку согласовывать свои строительные и архитектурные планы с городской технической инспекцией, — саркастично отозвалась Авитааль. — Кенто. Тяни. Нанами уже был рядом. Он уперся ногами в надежный край пола, профессионально, без лишней суеты ухватился за барьерную нить поверх рукава, чтобы не обжечь кожу проклятой энергией, и с силой потянул на себя. Снизу, из тьмы подвала, что-то мерзко, многоголосо зашипело. А затем вокруг болтающегося Хайбары вспыхнули десятки крошечных, желтых огоньков. Это был не свет. Это были глаза. — Сато-семпай, — голос Хайбары дрогнул, наполнившись искренним напряжением. — Здесь... очень много маленьких. Авитааль чуть склонила голову, прислушиваясь к шебуршанию внизу. — Ю. Ни в коем случае не смотри им в лица. — У них... у них вообще нет лиц, семпай! — Тем более. Значит, не на что там смотреть. Множество тонких, черных как смоль рук снизу потянулись к болтающимся ногам первокурсника, пытаясь утащить добычу глуже во тьму. Авитааль почувствовала, как барьерная нить в её руке натянулась до критического предела. Её внутренний дракон лениво, цинично зевнул и предложил простую, жестокую альтернативу: просто подать в нить чуть больше энергии, дернуть со всей силы и вытащить Хайбару на поверхность одним рывком. Да, это размазало бы всё, что вцепилось в него снизу, в кровавую кашу, но вместе с ними этот рывок уничтожил бы пол, пробил бы фундамент и обрушил бы к чертям половину северного крыла. Идея была до одури соблазнительной. Но Авитааль подавила этот импульс, загнав его обратно под ребра. Не здесь. Не при первокурсниках. И уж точно не тогда, когда нужно было учить их выживать, а не полагаться на ядерную мощь старших. — Ю, — сказала она предельно спокойно. — Слушай меня очень внимательно. Ты сейчас не будешь паниковать и визжать как девчонка на концерте поп-айдола. — Я очень постараюсь, Сато-сан! — пискнул Хайбара снизу. — Не старайся. Делай. Правая нога свободна? — Почти! — Удар по ближайшей руке. Не делай широкий замах, у тебя нет пространства. Короткий, жесткий удар пяткой вниз. В сустав. Как учил Яга. И главное — потом не тянись к свету руками. Кенто вытянет тебя сам. — Понял! Снизу, из тьмы, донесся характерный, глухой звук удара армейского ботинка по чему-то хрящеватому. За ним последовал многоголосый, захлебывающийся визг. Нанами, обладая идеальным таймингом, уловил момент ослабления тяги снизу и резко, вкладывая всю массу тела, потянул барьерную нить на себя. Авитааль дозировано добавила силы — ровно столько, чтобы это выглядело как слаженная командная физическая работа двух шаманов, а не как левитация, где она выдергивает Хайбару из подвала силой мысли. Хайбара пробкой вылетел из дыры, сгруппировался в воздухе, перекатился по грязному кафелю и тяжело врезался спиной в противоположную стену. Нанами оказался рядом с ним почти мгновенно. Он не суетился, не задавал панических вопросов. Он просто опустился на одно колено, и его широкая ладонь крепко легла на плечо Хайбары, сжав ткань форменной куртки. — Жив? — коротко спросил Кенто. Хайбара, отплевываясь от вековой пыли, поднял дрожащий большой палец вверх, пытаясь изобразить свою фирменную, лучезарную улыбку. — Очень убедительно жив, Кенто. — Отвратительная формулировка, Ю. Но в данных обстоятельствах — принимается, — сухо констатировала Авитааль, развеивая барьерную нить. Нанами убрал руку с его плеча. Но подняться они не успели. Из зияющего провала в полу полезло нечто. Сначала на свет божий, царапая кафель, высунулись пальцы. Неестественно длинные, фаланговые, похожие на обгоревшие ветки деревьев. Затем показалась вытянутая, деформированная голова, полностью лишенная глазных впадин, но с ртом, который был небрежно, криво разрезан почти от уха до уха, обнажая ряды мелких, игольчатых зубов. А потом из дыры начало вытягиваться само тело. Оно не было цельным. Оно выглядело так, словно его слепил сумасшедший скульптор-садист: десятки маленьких детских спин, локтей, коленок и крошечных ладоней были спрессованы, спаяны вместе в одну неправильную, скрюченную, гротескную массу плоти и копоти. Тварь выбралась в коридор и с тошнотворным хрустом суставов распрямилась почти до самого потолка, нависая над первокурсниками. На её изуродованной, состоящей из детских лопаток груди, на ржавой цепочке висела старая, обгоревшая деревянная табличка с криво, мелом написанными словами: ТИХИЙ ЧАС. Хайбара, побледнев до синевы, но уже крепко сжимая кунай обеими руками, медленно поднялся на ноги, заслоняя собой стену. — Это оно? Ядро? — Нет, Ю, — Авитааль даже не достала руки из карманов, с легким презрением глядя на пульсирующую массу. — Это всего лишь местный завхоз. Промежуточная стадия кошмара. Нанами, вставший в боевую стойку, медленно, неверяще повернул к ней голову. — Вы шутите, Сато-сан? — Я бы очень хотел пошутить, Кенто, но, боюсь, у меня сегодня дефицит юмора. Существо дернулось. Оно сделало это ненормально быстро для такой огромной, неповоротливой с виду скрюченной массы. Тварь метнулась прямо к Хайбаре, игнорируя Нанами. Проклятия, обладая примитивным интеллектом хищников, часто, как и некоторые продажные чиновники, выбирали свою жертву по степени мягкости и неуверенности лица. Хайбара казался самым слабым звеном. Ю успел выставить блок, скрестив руки с кунаем, но чудовищный удар тяжелой, состоящей из нескольких спрессованных ног конечности всё равно пробил его защиту, отбрасывая первокурсника на несколько шагов назад по коридору. Нанами, чей мозг работал как часы, шагнул сбоку, в слепую зону твари, и хладнокровно, без замаха рубанул своим клинком по вытянутой конечности, целясь точно в уязвимую точку 7:3. Клинок прошел сквозь плоть как сквозь масло, отсекая жуткую руку до самого локтя. Отрубленная, состоящая из детских ладошек часть с влажным шлепком упала на пол, забилась в конвульсиях, как выброшенная на берег рыба, и с шипением распалась на вонючий черный пепел. — Не бейте её по корпусу! — резко, как выстрел, скомандовала Авитааль, наблюдая за боем. — Это химера! Там нет центрального ядра! Бейте по суставам и соединениям! Рубите там, где эти куски плоти держатся друг за друга! Нанами, обладая идеальным аналитическим складом ума, перестроился мгновенно, меняя угол атак. Хайбара, ведомый эмоциями, опоздал с реакцией на жалкие полсекунды. И этой ничтожной, крошечной заминки твари вполне хватило, чтобы хлестнуть его обрубком второй конечности прямо по плечу. Острые, как бритва, костяные наросты разорвали ткань формы. Ярко-красная кровь брызнула, испачкав закопченную стену детского сада. — Ю! — резко, с надрывом бросил Нанами. В этом коротком, отрывистом звуке не было ни привычной сухости, ни его бухгалтерского, холодного спокойствия, ни вечной попытки удержать этот хаотичный мир в рамках разумного. В нем был только страх. Очень человеческий. Очень понятный и очень быстрый страх за жизнь напарника. Хайбара, кажется, услышал эту интонацию друга гораздо отчетливее, чем почувствовал боль от самого удара. — Нормально! — звонко, но с легкой дрожью в голосе отозвался он, отпрыгивая от твари. — Царапина! Жить буду! — Ю, это не царапина, — ледяным, отрезвляющим тоном констатировала Авитааль сзади. — Это открытое приглашение к бактериальной инфекции, уродливому шраму на всю жизнь и, что самое страшное, к моему отвратительному настроению на весь оставшийся день. Не принимай больше такие подарки от местной фауны. Она не стала вмешиваться. Авитааль осталась стоять на полшага позади и чуть сбоку — в идеальной тактической точке, откуда она видела обоих первокурсников, видела каждое движение твари, контролировала весь коридор и своими драконьими рецепторами отчетливо чувствовала, как глубоко за стенами северного крыла начинает собираться, концентрироваться и пульсировать основная, гнилостная масса проклятия. Это лоскутное существо действительно не было ядром. Это был наглядный урок. И истинное Проклятье, запертое где-то в актовом зале, с садистским любопытством хотело посмотреть, как именно эти юные, неопытные ученики будут ошибаться, истекать кровью и ломаться под давлением. Нанами работал потрясающе чисто. Экономно, как безжалостный механизм. Он не тратил ни единой капли проклятой энергии на лишние движения, не бросался вперед с боевыми кличами, не позволял подступающему страху расширить амплитуду своих ударов. Его тупой клинок ложился точно туда, куда было нужно: по тонким сгибам химеры, по энергетическим швам, филигранно разрывая связки, которые держали эту мерзость вместе. Хайбара работал совершенно иначе. Он был быстрее, его аура горела ярче, он был импульсивнее. Его удары порой были слишком размашистыми, продиктованными адреналином, но в них крылась та самая чистая, честная сила и непрошеная, глупая готовность всегда идти вперед, закрывая собой других. Та самая готовность, которая обычно убивает хороших, светлых людей гораздо раньше положенного срока. Если, конечно, рядом вовремя не оказывается кто-то достаточно злой, циничный и опытный, чтобы жестко дернуть их за шкирку и вернуть с небес на землю. Авитааль дернула. Причем в самом буквальном смысле. Когда Хайбара, опьяненный адреналином, неосмотрительно рванулся вперед, чтобы добить покачнувшуюся тварь, Авитааль молниеносным рывком скользнула за ним. Она жестко перехватила ладонью плотный воротник куртки Хайбары и с силой дернула его назад, сбивая с траектории. Ровно в эту же миллисекунду прямо перед носом опешившего первокурсника из казалось бы монолитной кирпичной стены с тошнотворным хрустом выстрелила скрытая черная пасть, усеянная рядами зубов. Она с громким, плотоядным клацаньем сомкнулась в пустоте — ровно в той самой точке, где всего долю секунды назад должна была находиться голова Ю Хайбары. Хайбара замер, не дыша. По его виску скатилась капля холодного пота. Он очень, очень медленно повернул голову к стоящей позади Авитааль. — Спасибо, Сато-семпай. — Не благодари, Ю, — её тон был холоднее, чем лед Нагано. — Просто запоминай это восхитительное чувство, когда твое милое лицо едва не стало легкой закуской для мебели. Это чувство в медицинской терминологии называется: «Я, идиот, не проверил свою слепую зону перед атакой». Это очень полезное чувство. Сбереги его до конца жизни. Нанами не стал тратить время на разговоры. Он воспользовался паузой, которую дала промахнувшаяся пасть. Его клинок, окутанный плотной проклятой энергией, с математической точностью врезался в самое основание деревянной грудной таблички твари. Надпись ТИХИЙ ЧАС с оглушительным треском раскололась пополам. Сшитое из десятков частей существо замерло, издало жуткий, пробирающий до костей звук, похожий на захлебнувшийся болотной водой многоголосый детский хор, и на глазах рассыпалось зловонной, черной золой, оседая на кафель. В коридоре на секунду стало тихо. Было слышно только тяжелое, загнанное дыхание Хайбары. А затем, где-то очень, очень глубоко внутри выгоревшего здания, снова раздался хрустальный звон колокольчика. Раз. Два. Три. Три раза. Авитааль медленно, с предвкушением подняла голову. — Ну вот, господа. Разминка окончена. Теперь началось самое интересное. Стены длинного коридора внезапно, с тошнотворным органическим гулом дрогнули. Уцелевшие детские рисунки на обугленных обоях буквально потекли вниз, словно гуашь и мелки снова стали жидкими под проливным дождем. Нарисованные желтые солнца угрожающе вытянули свои лучи, превращая их в черные, костлявые пальцы. Нарисованные цветы с влажным чавканьем раскрылись, обнажая крошечные, полные зубов рты. Геометрические домики начали медленно, с деревянным хрустом, складываться внутрь самих себя, искажая перспективу. Закрытые двери бывших классов вдоль коридора с грохотом распахнулись одна за другой. За ними не было комнат. Не было парт и игрушек. За каждой дверью зияла пульсирующая, непроглядная, живая тьма. И из этой тьмы сотни детских голосов, слившись в единый, шипящий шепот, одновременно произнесли: — Пло-хи-е... взрос-лы-е... должны ос-та-а-аться... Хайбара судорожно сглотнул, отступая на шаг. Нанами молча поднял окровавленный клинок, принимая боевую стойку. Авитааль же медленно улыбнулась. — Какая мерзкая, замшелая педагогическая концепция. Оставлять после уроков — это прошлый век. Из всех распахнутых дверей коридора одновременно, как черви из растревоженного гнезда, полезли руки. Десятки, сотни черных, костлявых, покрытых копотью рук тянулись к ним, заполняя собой всё пространство прохода. Авитааль, чей мозг просчитывал вероятности на несколько ходов вперед, оценила ситуацию за долю секунды. Если оставить всё как есть и позволить первокурсникам отбиваться самим — Нанами и Хайбара, несомненно, выдержат. Выдержат минуту. Возможно, две или три, если первобытный страх не сожрет их координацию окончательно. А потом их просто физически раздавит этой гниющей, бесконечной биомассой. Если же она вмешается грубо, используя свою истинную силу и уничтожив всё крыло одним заклинанием — она выдаст слишком многое. Она сломает свою легенду "среднего барьериста". Значит, нужно было сделать вид, что это обычная, пусть и высококлассная барьерная техника. Авитааль небрежно вытащила обе руки из карманов. — Кенто, Ю. Назад. Ровно три шага. Быстро. Они не стали спорить. Они просто синхронно, как по команде, отступили. Хорошие дети. Почти выдрессированные. Авитааль провела большим пальцем по воздуху перед собой, будто с нажимом чертила невидимую, разграничивающую линию мелом на доске. ЩЕЛК. Коридор отозвался на этот звук легким, звенящим гулом. Не громко. Но так, что у Нанами ощутимо заложило уши из-за перепада давления, а Хайбара инстинктивно втянул голову в плечи, почувствовав, как исказилась гравитация. Пространство прямо перед надвигающейся лавиной черных рук внезапно, с хрустальным звоном разбилось на десятки тонких, абсолютно прозрачных, мерцающих синим светом плоскостей барьера. Эти плоскости встали под абсолютно немыслимыми, сюрреалистичными неевклидовыми углами. Черные руки, рвущиеся из дверей с жаждой разорвать магов на куски, с мокрым шлепком ударились в эти невидимые преграды и застыли. Они оказались распластаны, искривлены и прижаты к барьерам, словно уродливые, засушенные насекомые между стеклами старого микроскопа. Проклятие, не ожидая такого архитектурного отпора, яростно завизжало сотнями голосов. — Это... барьер? — потрясенно выдохнул Хайбара, глядя, как когти тварей бессильно скребут по невидимому стеклу в сантиметре от его носа. — Нет, Ю. Это просто москитная занавеска для очень назойливых и невоспитанных гостей, — саркастично отозвалась Авитааль, даже не оборачиваясь. — Конечно, это барьер. Кенто, студент, смотри внимательно на структуру. Я не держу их грубой физической силой, я не трачу на это объемы энергии. Я просто меняю угол их пространственного доступа. Нанами, прищурившись, вгляделся в мерцающие стыки барьерных плит. — Они всё ещё ползут вперед, пытаясь нас достать, — продолжила лекцию Авитааль. — Просто для их примитивной координации направление “прямо” теперь математически ведет прямиком в глухую стену. Глаза Нанами расширились от понимания. — Вы... вы перенаправляете их собственный вектор движения внутрь них самих. — Бинго. — Это отвратительно эффективно, Сато-сан, — с искренним уважением признал Нанами. — Я знаю, Кенто. Хайбара, воодушевившись, моргнул. — Значит, теперь мы можем спокойно пройти до конца коридора? — Нет, Ю, — безжалостно разрушила его надежды Авитааль, опуская руки. — Теперь вы можете получить передышку, чтобы наконец включить свои мозги и подумать. Это концептуально разные вещи. Итак, теоретики. Где находится ядро этой богадельни? Нанами, не колеблясь ни секунды, повернул голову к самому дальнему, погруженному во тьму концу северного крыла. — Там, откуда доносился звон колокольчика. — Аргументируй. Почему? — Звук четко управляет фазами атаки. Первый звон был приманкой. Второй — сигналом к разделению и тесту. Третий — скомандовал массовое давление. Эпицентр контроля должен находиться в непосредственной физической близости от источника звука. — Блестяще. Садись, пять, — кивнула Авитааль. — Ю? Твои наблюдения? Хайбара, всё еще тяжело дыша и прижимая руку к раненому плечу, внимательно посмотрел на искаженные, "потекшие" стены. — Оно... оно использует детские рисунки и брошенные вещи как камеры наблюдения. Как глаза. Но физически нападает исключительно через дверные проемы. Значит, ему нужны переходы в пространстве. Комнаты служат для него как... как пасти? — Очень неплохо. Анализ принят. Какой из этого следует тактический вывод? Нанами ответил первым, чеканя слова: — Нельзя двигаться через бывшие классы. Каждая комната — это потенциальная ловушка. Хайбара тут же добавил: — Значит, нам нужно идти только прямо по центральному коридору. Даже если оно будет пытаться искусственно менять пространство и загонять нас внутрь. Авитааль позволила себе легкую, почти незаметную ухмылку, скрытую за высоким воротником. — Смотрите-ка. А у детей-то включилось критическое мышление. Истинное чудо полевой педагогики. Яга бы прослезился. Из-за многогранных барьерных плоскостей на них с тошнотворным хрустом давила бесконечная масса черных рук. Искаженное пространство жалобно, натужно скрипело. Авитааль своей чувствительной аурой физически осязала, как проклятие где-то там, в глубине, пробует её ментальную конструкцию на зуб. Оно искало слабое место, ощупывало, давило, шевелило саму реальность вокруг них, как человек шевелит языком больной, шатающийся зуб. Это был крепкий полупервый ранг. Да. Но с крайне неприятными, извращенными садистскими повадками. — Идете вперед, — сухо скомандовала она, разрывая тишину. — Я держу периметр коридора своими барьерами. Нанами — твой сектор контроля прямо по курсу. Хайбара — берешь левый фланг и верхнюю полусферу. И запомните три золотых правила. Не геройствуем. Не отделяемся друг от друга больше чем на метр. Не верим детскому плачу. И ни при каких обстоятельствах не трогаем милые брошенные вещи. — Сато-семпай, а если вещь вообще не милая? — нервно сглотнув, спросил Хайбара, явно пытаясь сбить подступающий липкий страх глупой шуткой. — Тогда, Ю, мы её особенно не трогаем, — отрезала Авитааль. — В таких проклятых местах уродливые вещи обычно гораздо честнее в своих намерениях, но и зубов у них значительно больше. Вперед. Они двинулись по коридору. И коридор начал растягиваться. Причем в самом буквальном, тошнотворном физическом смысле. После каждого их уверенного шага вперед расстояние до темного конца северного крыла оставалось ровно таким же, каким было секунду назад. Обугленные стены бесконечно уходили вдаль, словно на беговой дорожке, ряды дверей множились в геометрической прогрессии, а стекающие со стен рисунки начали шептать им вслед чужими, искаженными голосами: — Мама сказала... я плохой мальчик... — Учительница закрыла дверь... и не открывала... — Они все забыли меня в огне... мне больно... Хайбара с силой сжал челюсти, чтобы не закричать, его глаза лихорадочно метались по стенам. Нанами шел плечом к плечу с ним. Ровно. Напряженно. Он выглядел слишком взрослым, слишком циничным для своего юного возраста и слишком молодым для той чудовищной, выматывающей душу усталости, что уже залегла в уголках его губ. Авитааль шла позади. И злилась. Злилась она не громко. Не разбрасывая проклятую энергию. А тихо, методично, почти ледяным, арктическим гневом. Её раздражало в этой ситуации буквально всё. Отвратительно составленные, халтурные отчеты информаторов из «Окон». Бюрократическая система Техникума, которая регулярно отправляла недоученных детей-первокурсников на объекты, где взрослым, опытным магам следовало бы работать слаженными группами. Проклятия, которые питались самым дешевым человеческим страхом и трусливо притворялись беззащитными жертвами. И, больше всего остального, её злила собственная, чертова, фотографическая драконья память. Память, которая сейчас услужливо, с садистской точностью подсовывала ей перед глазами старые, выжженные коридоры замков, древние, давно потухшие пожары и лица тех самых старых, забытых историей детей, которых она когда-то давно тоже не успела вытащить из огня инквизиции. Где-то впереди, сквозь морок удлиняющегося пространства, раздался новый звук. Это был уже не плач. Это была песня. Жуткая, ритмичная детская считалка, исполняемая фальшивым, механическим голосом: — Кто в огне остался... тот в огне горит... кто за дверь держался... тот не убежит... Шаг Хайбары сбился. Он заметно замедлился, опуская оружие. — Не слушай, Ю, — жестко скомандовала Авитааль. — Семпай, я... я пытаюсь! Оно лезет прямо в голову! — Значит, пытайся лучше. Заблокируй слух проклятой энергией. — Сато-семпай... мне кажется, я слышу свою сестру... — Ю! Первокурсник резко, судорожно выдохнул, зажмурился на секунду, мотнул головой и, стиснув зубы, заставил себя сделать еще шаг. Нанами, шедший рядом, не останавливаясь, скосил на него глаза сквозь свои строгие линзы. — Ю. Сосредоточься на моих шагах. Хайбара непонимающе моргнул. — Что? — Слушай не их. Слушай ритм моих шагов, — ровным, спокойным баритоном повторил Нанами. — Не песню. Раз. Два. Три. Хайбара снова моргнул. Потом неуверенно, но с благодарностью кивнул. — Понял, Кенто. И это простое, банальное заземление, как ни странно, сработало безупречно. Песня проклятия отошла на второй план, заглушаемая четким, успокаивающим стуком ботинок Нанами по кафелю. Авитааль, шедшая позади, мысленно сделала пометку в своем воображаемом талмуде педагогики. «Молодец, Кенто, — подумала она. — В этой связке ты не только надежные тормоза, которые не дают ему улететь в пропасть. Иногда ты еще и отличный руль». Авитааль это увидела. Оценила. И мудро решила промолчать и не комментировать вслух. Некоторые маленькие, личные победы студентов, в конце концов, следовало оставлять без ехидного отчета, позволяя им самим осознать свою значимость. До дверей северного крыла, несмотря на все пространственные фокусы проклятия, они дошли. То ли через семь минут реального времени. То ли через все сорок субъективных. Или через то странное, резиновое количество времени, которое больное сознание проклятия посчитало «педагогически оправданным наказанием» для плохих детей. Двустворчатые двери в огромный актовый зал стояли гостеприимно распахнутыми. За ними было светло. Но это был не естественный, солнечный свет. Это было тошнотворно-теплое, ядовито-желтое, болезненное свечение. Слишком похожее на старое, затертое воспоминание о счастливом детском празднике, которое кто-то неумело перекрасил в фоторедакторе, напрочь забыв при этом стереть удушающий запах гари и гниющей плоти. Внутри просторного актового зала стройными, идеальными рядами стояли крошечные детские стульчики. На сцене, в глубине, висел выцветший, обгоревший по краям занавес с нарисованными подсолнухами, которые казались оторванными головами. Под потолком, покачиваясь на несуществующем сквозняке, болтались бумажные праздничные гирлянды. Они почернели от копоти, но всё ещё жалко пытались изображать радостную атмосферу. А на полу валялись игрушки. Их было слишком много. Горы. Целые курганы игрушек. Куклы с выдавленными глазами и оплавленными лицами. Пластиковые машинки, намертво сплавившиеся в единый ком с расплавленным линолеумом. Мягкие, когда-то пушистые звери, слипшиеся от черной копоти и крови. И прямо по центру авансцены, в луче желтого света, сиротливо стоял маленький металлический школьный колокольчик. Он звякнул сам по себе. Один, короткий раз. — Не входить! — рявкнула Авитааль. Но было поздно. Пол прямо под их ногами уже пошел крупной, тошнотворной волной. Он не провалился, как в первый раз. Он не треснул. Он сложился. Коридор, распахнутые двери, актовый зал, почерневшие гирлянды и стены — вся реальность вокруг них на одну жуткую, растянутую секунду превратилась в хрупкую бумажную оригами-модель, которую чья-то гигантская, невидимая и очень мокрая рука с силой, в ярости смяла в кулаке. Нанами, повинуясь инстинктам, успел мертвой хваткой схватить Хайбару за локоть. Авитааль, чьи рефлексы опережали скорость звука, успела лишь выставить вокруг себя жесткий, сферический купол щита. Потом окружающий мир оглушительно хлопнул. И их раскидало по разным слоям этой сломанной реальности. Нанами Кенто пришел в себя от того, что его легкие обожгло запахом старого, концентрированного дыма. Это был не свежий запах пожара. Старый, застоявшийся, как в давно не проветриваемом склепе. Но он был таким плотным, что горло всё равно рефлекторно сжалось в спазме, как будто человеческое тело банально отказалось верить в разницу между прошлым и настоящим. Кенто моргнул, прогоняя мушки перед глазами, и осмотрелся. Он стоял посреди маленького, квадратного класса. Детские парты были грубо, в беспорядке сдвинуты к стенам, образуя баррикады. На старой, исцарапанной зеленой доске кривым, ломаным почерком мелом было выведено единственное предложение: «Тихо ждите взрослых.» В углу под потолком, издавая противный, зудящий звук, мерцала тусклая аварийная лампа в проволочной клетке. Хайбара Ю стоял рядом с ним. Первокурсник согнулся пополам, тяжело, с хрипом дыша и упираясь здоровой ладонью в колено. Наскоро перевязанная рана на его плече от рывка в пространстве снова открылась; свежая, яркая кровь быстро темнела, пропитывая ткань черной формы, но Ю упрямо держался на ногах. — Кенто... — выдохнул Хайбара, затравленно оглядываясь. — Сато-семпай? Где он? — Нас отсекло барьером, — Нанами выпрямился, поправляя галстук. Он подошел к единственной закрытой двери в классе. Он не стал дергать за ручку — это было бы глупо. Вместо этого он внимательно осмотрел пространство вокруг косяка. Густая, липкая проклятая энергия медленно, как гнойная слизь по стеклу террариума, сползала по дереву, намертво запечатывая выход. — Это полностью изолированная зона, — констатировал Кенто, отступая на шаг. — Судя по плотности — возможно, вложенный пространственный барьер. Классическая ловушка для разделения сил. — Мы... мы можем отсюда выйти? — Хайбара нервно сглотнул, крепче сжимая кунай. — Да, — спокойно ответил Нанами. Повисла короткая пауза. — Вероятно. Хайбара, несмотря на ситуацию, тихо, истерично рассмеялся, оттирая пот со лба. — Знаешь, Кенто... Когда ты с таким каменным лицом говоришь слово «вероятно», мне почему-то хочется немедленно лечь на пол, сложить ручки на груди и начать диктовать тебе свое завещание. В пользу Запаски. — Это абсолютно нерациональная реакция на стресс, Ю. — Это очень даже рациональная реакция на твой бухгалтерский тон, Кенто! Нанами проигнорировал выпад, продолжая методично оглядывать темный класс. Двадцать маленьких, деревянных стульчиков. Двадцать железных крючков для рюкзачков на стене. Двадцать детских картонных табличек с написанными именами над крючками. И ни одного, даже крошечного окна на улицу. Глухая бетонная коробка. — Не трогай здесь абсолютно ничего, — предупредил Нанами, поднимая клинок. — Я уже понял! — Хайбара примирительно поднял здоровую руку. — Сегодня я не трогаю вообще ничего. Ни стены, ни парты. Я даже собственные мысли в голове трогаю с предельной осторожностью, чтобы не спровоцировать эту дрянь! Где-то за толстой, бетонной стеной класса вдруг послышался тихий, жалобный, полный безысходности детский плач. Хайбара вздрогнул всем телом и судорожно зажмурился, борясь с эмпатией. Нанами заметил это движение. Конечно, он его заметил. Он всегда, при любых обстоятельствах замечал гораздо больше деталей, чем озвучивал вслух. Это было его проклятием и его главным талантом. — Ю. — Я знаю, Кенто! — выкрикнул Хайбара, не открывая глаз. — Не слушать. Сато-семпай говорил. Я не слушаю! — Слушай меня. Хайбара распахнул глаза. Нанами стоял прямо перед ним. В одной руке тупой клинок, обмотанный тканью. Спина — идеально прямая. Слишком прямая. Такая осанка бывает у людей, которые понимают: если они прямо сейчас позволят себе согнуться хотя бы на один жалкий сантиметр, этот враждебный мир мгновенно заметит их слабину и вырвет им хребет вместе с остатками надежды. — Считай мои шаги, Ю, — сказал Кенто всё тем же ровным баритоном. — Как мы делали в коридоре. Сосредоточься на ритме. — Кенто... — Это инструкция. Выполнять. Хайбара сцепил зубы и решительно кивнул. — Хорошо. Нанами сделал первый, гулкий шаг по скрипучему линолеуму. — Один, — громко, заглушая плач за стеной, сказал Хайбара. Нанами сделал второй шаг. — Два. Третий. Зеленая школьная доска за их спинами пронзительно, мерзко скрипнула. Кусок белого мела, висящий в воздухе сам по себе, с сухим стуком ударился о поверхность доски и с бешеной скоростью дописал под старой фразой новую, свежую строчку: «Плохие дети не уходят домой.» Хайбара осекся на полуслове, глядя на доску расширенными от ужаса глазами. Нанами даже не обернулся на звук. Он продолжал смотреть вперед. — Продолжай считать, Ю. Хайбара сглотнул вязкую слюну. — Три. Четвертый шаг. — Четыре. Стены маленького класса начали стремительно темнеть, покрываясь гнилой плесенью. На выцветших обоях, словно проявляясь изнутри самой штукатурки, начали проступать отпечатки маленьких детских ладоней. Черные, состоящие из жирной копоти. Сначала их было всего несколько. Потом появились десятки. А затем сотни отпечатков покрыли стены от пола до потолка, пульсируя в такт мигающей аварийной лампе. — Кенто... они лезут... — Пять. Считай. — Пять. Один из маленьких деревянных стульев, сдвинутых к стене, внезапно, с резким скрипом дернулся сам по себе. Потом второй. А потом все двадцать стульчиков одновременно, с противным, царапающим нервы звуком скрежещущих ножек по линолеуму, развернулись ровно в центр класса, образовав круг. И на каждом из них теперь сидело что-то маленькое. Это были не дети. Проклятия, даже порожденные детскими страданиями, физически не умели создавать правильные, пропорциональные человеческие формы. У сидящих на стульях существ были слишком длинные, змеиные шеи. Неестественно раздутые, огромные головы, покачивающиеся из стороны в сторону. Рты были прорезаны не на лицах, а на шеях или лбах. А сами лица представляли собой пустые, гладкие мясные блины, на которых детским белым мелом были грубо, размашисто нарисованы жуткие, гипертрофированные улыбки от уха до уха. — Пло-хи-е... взрос-лы-е... дол-жны... ос-тать-ся, — хором, скрипучими голосами произнесли двадцать уродцев, вставая со стульев и надвигаясь на первокурсников. Нанами перехватил клинок удобнее. Его глаза сузились, просчитывая векторы атаки. — Ю. Твоя правая сторона. Я беру левую и центр. — Понял, Кенто. Они рванулись в бой одновременно. Это не было идеальным, кинематографичным синхроном опытных шаманов. В их движениях было много шероховатостей. Но они действовали вместе. Нанами не бросался вперед с открытым забралом, следя за тем, чтобы не оставлять спину напарника без прикрытия. Хайбара, сдерживая свой адреналин, не отрывался от него слишком далеко. Когда Ю, увлекаясь атакой, уходил на полшага дальше положенного ради широкого замаха кунаем, Кенто мгновенно смещался вслед за ним, своим телом закрывая образовавшийся слепой угол. Когда Нанами задерживался на лишнюю долю секунды, вычисляя идеальную точку 7:3 на шее очередного мелоголового уродца, Хайбара без лишних слов бросался вперед и наносил отвлекающий удар первым, заставляя тварь раскрыться и подставиться под смертельный взмах клинка Кенто. Это не была отточенная годами боевая техника. Пока ещё нет. Это было нечто гораздо более хрупкое, редкое и оттого невероятно ценное: это была инстинктивная, рождающаяся прямо в горниле боя привычка чувствовать второго человека рядом с собой. Доверять ему свою спину. Авитааль, наблюдай она сейчас за этим боем, с её неизменным цинизмом, вероятно, окрестила бы это зрелище «зачаточной, рудиментарной формой боевой синхронизации у двух недооперившихся, но перспективных идиотов». Сугуру Гето, увидев это, возможно, тепло, с грустной ностальгией улыбнулся бы, вспомнив себя и Сатору в первые годы. А Годжо Сатору обязательно сказал бы что-нибудь абсолютно невыносимое, разрушающее момент и обесценивающее их старания ради собственной похвалы. Но их здесь не было. Поэтому Нанами просто молча сделал быстрый, скользящий шаг еще ближе к тяжело дышащему Хайбаре, когда один из «детей», спрыгнув с потолка, попытался зайти тому за спину. Кенто даже не обернулся — он просто наотмашь, одним идеальным диагональным ударом разрубил падающее проклятие от левого плеча до правого бедра. Черная кровь хлынула на парты. Хайбара, услышав звук разрубаемой плоти за спиной, резко обернулся и коротко выдохнул, стирая пот со лба. — Спасибо, Кенто. Нанами стряхнул с лезвия черную слизь, не сводя глаз с оставшихся пяти уродцев, которые уже начали перегруппировываться для новой атаки. — Считай. Хайбара непонимающе заморгал. — А? Что считать? — Шаги, Ю. Мы не останавливаемся, — ровно произнес Нанами, делая выверенный шаг вперед. Хайбара широко, искренне улыбнулся сквозь боль в плече и подступающий страх. Эта сухая, бухгалтерская логика друга сейчас была лучше любого целебного барьера. — Шесть. Нанами кивнул, его клинок снова покрылся плотной проклятой энергией. — Семь.

***

Авитааль вывалилась из пространственной воронки с такой «грацией», словно её с размаху вышвырнули из центрифуги. Она с глухим стуком, проскрежетав армейскими ботинками, приземлилась на нечто мягкое, податливое и отвратительно скрипучее. Восстановив баланс и смахнув наваждение телепортации, Авитааль медленно, с ледяным спокойствием выпрямилась, одернула форменную куртку и осмотрелась. После пространственного схлопывания оказалась в актовом зале совершенно одна. Ну, технически — почти одна. Проклятие, видимо, решило сыграть с ней в индивидуальную игру, потому что выкинуло её не в тесный класс к первокурсникам, а обратно — в самый центр того самого иллюзорного, залитого больным желтым светом актового зала. Только теперь зал преобразился. Почерневшие гирлянды под потолком больше не висели мирно. Они извивались, сплетаясь в гигантскую, пульсирующую паутину из грязной бумаги и детских волос. Курганы сломанных, оплавленных игрушек на полу сдвинулись, образуя подобие амфитеатра. А прямо по центру сцены, на том самом месте, где раньше стоял одинокий колокольчик, теперь возвышалось Ядро. Матка. Другого, более подходящего слова для этого мерзкого образования просто не существовало. Это была огромная, раздутая, как гнойный нарыв, масса концентрированной проклятой энергии, намертво вросшая в потолочные балки, закопченные стены, прогнивший пол и само пространство между ними. Она тяжело, влажно пульсировала, как огромное чужое сердце, густо обмотанное обгоревшими детскими рисунками, грязными лентами, клочьями чьих-то волос, окровавленными бинтами и сухими цветами. Из её пульсирующих боков торчали десятки маленьких, черных детских ручек. Они то судорожно раскрывались, то сжимались в кулачки, ловя воздух, как жабры рыбы, выброшенной на берег. Внутри полупрозрачной, слизистой черной оболочки копошились сотни недоформированных проклятий — личинки, сгустки чистого страха, обрывки плачущих голосов без тел. Это было зрелище, от которого у нормального человека немедленно вытекли бы глаза. Настоящее гнездо. Не одиночный, залетный объект полупервого ранга, как гласил отчет. Не просто сильное территориальное проклятие. Чертово, блядское, перезревшее гнездо, готовое вот-вот лопнуть и выпустить в мир армию тварей. Авитааль медленно, не скрывая своего раздражения, подняла холодный взгляд на эту Матёрную Реальность, решившую в очередной раз жестоко, с размаху ударить её по лицу некомпетентным отчетом “Окон”. — Ну конечно, — произнесла она тихо, с ядовитой, усталой усмешкой. — Как же иначе. Почему бы просто не отправить двух неопытных первокурсников прямиком в перезревший проклятый инкубатор? Что вообще может пойти не так? Это же поистине прекрасная, передовая педагогическая практика. Отлично развивает ловкость, командную работу и посмертное чувство юмора у выживших. Матка под потолком угрожающе дрогнула, реагируя на звук её голоса. Из её зловонной глубины, наслаиваясь друг на друга, послышались шепчущие голоса. — Плохая, злая взрослая... — Ты тоже оставила нас в огне... — Ты не спасла их... Авитааль на секунду замерла. Они жадно, слепо искали. Они бесцеремонно шарили внутри её разума своими грязными, проклятыми ментальными пальцами, отчаянно пытаясь нащупать там трещины, старые, незажившие раны, недозакрытые, кровоточащие двери её долгой памяти. И, к её ужасу, они их нашли. Конечно, они их нашли. — Ты не успела... мы так ждали... — Они громко звали тебя... — А ты ушла и бросила нас... Авитааль стояла абсолютно неподвижно, глядя на пульсирующую массу на сцене, но видела перед собой вовсе не стены “Химавари”. Она отчетливо видела совершенно другое перед собой. Видела перемазанное сажей лицо плачущего от страха ребенка, которому она тогда, столетия назад, твердо пообещала: "Я скоро вернусь. Только дождись". И вернулась, но было слишком поздно. Видела десятки тел, которые были изуродованы с разной степенью садистского извращения. Видела маленькую, окровавленную детскую руку, намертво застрявшую под рухнувшей горящей балкой. Потому что война никогда никого не ждала; потому что враг неожиданно прорвал левый фланг их обороны; потому что если бы она осталась спасать одних, той ночью умерли бы сотни других в обозе; потому что взрослые, облеченные властью, очень любят хладнокровно складывать детские смерти на весы и называть этот процесс красивым словом «стратегия». Матка на сцене торжествующе зашевелилась, почувствовав болезненный отклик жертвы. — Останься с нами... — зашептали голоса. — Гори с нами... — Все плохие взрослые должны остаться в огне... Матка дышала. И с каждым её вдохом желтый свет в зале мерцал, а запах гнили становился невыносимым. — Значит, решили изолировать старшего и, пока копаетесь в его задушевном прошлом, сожрать молодняк поодиночке? — меланхолично, вслух констатировала Авитааль, засовывая руки в карманы, будто бы матка не пять секунд назад вскрыла давно покрытую коркой рану. — Классическая, заезженная тактика плохих страшилок. Никакой фантазии. А я так надеялась на интеллектуальный поединок. Матка ответила утробным, оглушительным визгом, от которого задрожали стены. Из её боков выстрелили десятки толстых, состоящих из слипшихся игрушек щупалец, метнувшись прямо к одинокой фигурке мага. Авитааль даже не сдвинулась с места. Она лишь тяжело, с искренним раздражением вздохнула, словно её отвлекли от чтения интересной книги ради заполнения налоговой декларации. Правая рука медленно извлеклась из кармана. Большой и средний пальцы соприкоснулись. ЩЕЛК. Сухой, короткий звук разнесся по актовому залу, перекрывая визг проклятия. Пространство вокруг Матки внезапно исказилось, преломилось, словно кто-то поместил её внутрь гигантского, невидимого калейдоскопа. Десятки летящих к Авитааль щупалец с глухим, мокрым хрустом врезались в возникшие из ниоткуда абсолютно прозрачные, непробиваемые плоскости кубического барьера. Щупальца сплющились о невидимое стекло, оставляя на нём грязные, кровавые разводы, и бессильно сползли вниз. Матка, осознав, что оказалась заперта в клетке размером десять на десять метров, взревела с новой, панической силой. Она начала биться всем своим огромным, бесформенным телом о стенки барьера. Желтый свет замигал истерично. Зал ходил ходуном. Авитааль смотрела на это буйство с выражением крайней, невыносимой скуки. — Слишком много мусора. Много шума. Плохая консистенция, — вынесла свой вердикт драконица по поводу энергетической полезности проклятья, брезгливо сморщив нос. — Если я сожру это в таком виде, у меня будет несварение желудка и изжога до конца недели. Придется заняться уплотнением. Ненавижу полуфабрикаты. Она подняла руку выше, направив раскрытую ладонь прямо на беснующуюся внутри куба Матку. Её пальцы медленно, с видимым, колоссальным физическим усилием начали сжиматься в кулак. ЩЕЛК. Кубический барьер, внутри которого билось проклятие, мгновенно, с оглушительным скрежетом сжался с десяти метров до пяти. Матка издала вопль невообразимой агонии. Огромная масса плоти, костей и пластика с тошнотворным влажным хрустом спрессовалась, ломая саму себя. Десятки детских ртов на её поверхности лопнули, брызгая черной кровью. — Тихо, — процедила Авитааль сквозь стиснутые зубы. Процесс компрессии такой массы требовал концентрации, и её внутренние каналы уже начали привычно, неприятно саднить от проходящей сквозь них энергии. ЩЕЛК. Куб сжался с пяти метров до двух. Звук внутри барьера превратился в булькающую, предсмертную кашу. Кости дробились в пыль. Игрушки и пластик сплавлялись воедино под чудовищным давлением искаженного пространства. Матка уже не была монстром — она превратилась в плотный, истекающий черной жижей ком агонии. — Ещё чуть-чуть. Ради здорового пищеварения, — пробормотала Авитааль, на лбу которой выступила испарина. Она сжала кулак до побелевших костяшек. ЩЕЛК. С двух метров до размера волейбольного мяча. ЩЕЛК. До размера яблока. И последний, контрольный ЩЕЛК. Авитааль опустила руку, тяжело выдыхая облачко пара. Барьер исчез. В центре сцены, ровно там, где минуту назад возвышалась трехэтажная гора проклятой плоти, теперь в воздухе левитировала маленькая, идеально круглая, черная как смоль сфера размером с крупную таблетку. Она больше не визжала. Она лишь слабо, покорно пульсировала густой, спрессованной до состояния твердого вещества проклятой энергией. Авитааль неспешно подошла к сцене, переступая через обугленные остатки гирлянд, которые без подпитки ядром начали быстро рассыпаться в пепел. Она протянула бледную руку и двумя пальцами брезгливо взяла черную сферу. Сфера была ледяной на ощупь и неприятно липкой. — Выглядит как просроченный активированный уголь, который валялся под диваном лет десять, — критически оценила свою "добычу" Авитааль. — А пахнет... пахнет сгоревшим детским садом и моими нереализованными амбициями провести выходные в тишине. Внутренний дракон нетерпеливо заворочался под ребрами, требуя обед. Авитааль скривилась, словно ей предстояло выпить рыбий жир. — Ладно. За Нанами, за Хайбару, за Сугуру, и за то, чтобы Яга не лишил меня премии. Итадакимас. Она закинула черную, спрессованную сферу Матки в рот и, даже не разжевывая, с усилием проглотила. По горлу мгновенно прокатился обжигающий, тошнотворный ком концентрированной чужой боли, вкуса дешевого горелого пластика и старого пепла. Желудок отозвался тупым, болезненным спазмом, переваривая концентрат. Авитааль судорожно закашлялась, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и её передернуло от отвращения. — Гадость какая, — сипло, с искренним возмущением прохрипела она, вытирая слезящиеся глаза. — В следующий раз я принесу с собой соевый соус и васаби. Сугуру был абсолютно прав: эта дрянь на вкус хуже, чем грязная половая тряпка, вымоченная в канализации. Обязательно нужно будет попросить у него пару тех мятных леденцов... Если Сёко их еще не скурила чисто из вредности. Как только Ядро было сожрано, фальшивый актовый зал вокруг неё дрогнул в последний раз и с легким шелестом осыпался, обнажая реальные, выжженные дотла, обвалившиеся стены старого детского центра «Химавари». Где-то за стеной раздался приглушенный грохот и голос Хайбары, радостно рапортующего: «Готов! Кенто, я добил последнего!». А после, спустя еще пару долгих минут, они всё же ввалились в разрушенное помещение актового зала через пролом в стене. Нанами остановился первым на пороге зала, мгновенно и профессионально оценив резко изменившуюся обстановку вокруг. Хайбара затормозил на полшага позже, тяжело опираясь на его плечо. — Сато-семпай? — осторожно, почти робко позвал Ю, внимательно вглядываясь в спину старшего мага, стоявшего у разрушенной сцены. Авитааль медленно, словно нехотя, повернула к ним голову. Взгляд её был абсолютно спокойным. — Вы оба живы. Удивительно. Это даже почти приятно констатировать. Хайбара шумно, с искренним облегчением выдохнул, опуская кунай в ножны. — Мы полностью справились с зачисткой класса, семпай! — Вы просто не умерли в процессе выполнения задания, Ю, — педантично и сухо уточнила Авитааль, поворачиваясь к ним всем корпусом. — Это схожие, но концептуально далеко не идентичные достижения. Нанами же не сводил напряженного, пристального взгляда со сцены. Он внимательно смотрел на черные, выжженные остатки барьерных линий на полу. На бесследно исчезнувшую гигантскую массу проклятия, от которой еще пару минут назад фонило на весь квартал. На небольшие кучки серого пепла, лежащие ровно там, где находилось эпицентр гнезда. — Сато-сан, — произнес он очень осторожно, тщательно взвешивая и подбирая каждое слово. — Что конкретно произошло с центральным объектом полупервого ранга? Авитааль опустила взгляд на свои длинные пальцы. Они чуть-чуть, едва заметно подрагивали от переизбытка поглощенной чужой энергии. Непорядок. Это выдавало её истинное состояние. Она с силой сжала руку в кулак, пряча его глубоко в карман куртки, и дрожь немедленно исчезла. — Центральный объект был успешно и полностью поглощен. Хайбара непонимающе моргнул несколько раз, переводя взгляд с напарника на Сато. — Поглощен? Кем именно поглощен, семпай? Авитааль молча посмотрела на него сверху вниз, всем своим видом выражая глубокую, искреннюю скорбь об общем уровне интеллекта подрастающего поколения магов. Хайбара открыл рот, чтобы задать вопрос. Потом закрыл. Потом снова открыл, и его глаза внезапно расширились от шока. — Вами?! — Браво, Ю. Твоя хваленая дедукция стремительно развивается прямо на моих глазах. Я искренне поражен твоей догадливостью. Нанами не отвел от неё своего тяжелого, аналитического взгляда, слегка прищурившись. — Я никогда ранее не читал в архивах Техникума и не слышал от мастеров, что барьеристы могут физически поглощать проклятия, Сато-сан. — Рядовые, обычные барьеристы — нет, разумеется, не могут, — меланхолично согласилась Авитааль, после чего тихо, едва слышно вздохнула. В конце концов, когда ей ещё подвернется такой удобный случай легализовать свои специфические навыки перед Техникумом и в частности — этими умными детьми? Повисла тяжелая пауза. Оба первокурсника буквально замерли на месте, усиленно переваривая эту недосказанность старшего. Авитааль позволила этой многозначительной тишине повисеть в воздухе ровно столько времени, чтобы они успели должным образом испугаться неизвестности, но недостаточно долго, чтобы их мозг начал делать правильные, логические выводы о её нечеловеческой природе. — Но некоторые редкие, узкоспецифические техники, — произнесла она наконец с такой сухой, уверенной, чисто академической интонацией, будто дословно цитировала толстый старинный учебник, которого в природе никогда не существовало, — позволяют абсорбировать остаточную проклятую энергию строго внутри замкнутого, изолированного барьерного контура. Я пришел к этому на уровне рефлекса, осознав только в конце. Нанами молчал. Молчал очень по-нанамиевски. То есть вслух он не произнес абсолютно ничего, не задал ни единого уточняющего вопроса, но внутри себя явно, с характерным мысленным звуком перелистываемой страницы, уже открыл новую, пухлую папку под названием: «Сато Такаши: дополнительные подозрительные свойства, скрытые техники и нестыковки, том третий». — И... это было действительно безопасно для вас, семпай? — с искренней, неподдельной тревогой в голосе спросил Хайбара, делая шаг к ней. Авитааль внимательно посмотрела на него. Вопрос был в корне, фундаментально неправильным для этого жестокого, эгоистичного мира магов. Он спросил не «как именно вы это технически сделали», не «почему вы раньше скрывали от нас этот козырь», не «это вообще законно в рамках официального устава Техникума?», и даже не «а нас такой крутой технике научат?». Он спросил, безопасно ли это было для неё лично. Вот же малолетняя пакость. Детей категорически нельзя подпускать к реальным боевым миссиям ещё и потому, что иногда, в самые неподходящие моменты, они задают такие чистые вопросы, на которые совершенно не хочется отвечать честно. — Достаточно безопасно, — ровно и отстраненно сказала Авитааль, отворачиваясь к пролому стены. — Но это же не прямой ответ на мой вопрос, семпай. — Это единственный ответ, который ты сегодня получишь от меня, Ю. Пока у тебя свежая кровь вовсю течет по разорванному рукаву формы, а ты из последних сил делаешь вид, будто не хочешь сползти на этот грязный пол от банальной слабости и потери крови. Хайбара удивленно, словно только что заметил, посмотрел на свое окровавленное правое плечо. — О. Точно. Я и забыл совсем в пылу драки. Нанами тут же, как по четкой команде, повернулся к нему всем корпусом, подхватывая под здоровую руку. — Сядь на пол немедленно. — Кенто, да всё нормально, я вполне могу еще постоять... — Сядь, Ю. Это не просьба. Хайбара послушно и аккуратно сел прямо на грязный кафель. Мгновенно. Авитааль, внимательно наблюдая за этой сценой, едва заметно приподняла левую бровь. Интересно. Очень интересно. То есть, с ней, как со старшим Сато-семпаем, он еще активно пытался спорить, хорохориться и храбриться, а как только дело доходило до коротких приказов Кенто — он соглашался безоговорочно и сразу. Очень интересная, многообещающая информация для её будущих записей. Нанами быстро, аккуратно, без лишней суеты и паники осмотрел глубокую рваную рану на плече друга. Он достал из своей поясной сумки стерильный белый бинт и принялся ловко перевязывать поврежденные ткани. Его движения были не медицински уверенными (он всё-таки не Сёко), но предельно внимательными, четкими и бережными. Слишком бережными для стандартного статуса «просто случайный напарник по миссии». Он не дергал резко прилипшую к крови ткань формы, не торопился закончить процесс побыстрее, не ругался вслух на неосторожность Хайбары. Только один раз, когда Хайбара невольно дернулся всем телом и тихо зашипел от острой боли, длинные пальцы Нанами замерли на секунду в воздухе. — Терпи. — Я и так терплю, Кенто... — Ты делаешь это очень плохо и шумно. — Твои сухие комментарии не очень-то вдохновляют раненых товарищей, знаешь ли. — Моя специализация в Магическом Техникуме — экзорцизм и уничтожение проклятий, а не вдохновение широких масс. — Знаю, Кенто. Но иногда у тебя это получается само собой, помимо твоей воли. Нанами затянул узел бинта чуть более резко и туже, чем это было необходимо по правилам перевязки. — Это происходит исключительно случайно и непроизвольно. Хайбара светло, лучезарно улыбнулся ему, несмотря на бледность лица. Авитааль тактично отвернулась к обгоревшей стене, делая вид, что её безумно увлек какой-то кирпич. Очень тактично. Чрезвычайно благородно с её стороны. В эту минуту она чувствовала себя практически святой, глубоко понимающей женщиной. Ну, в рамках допустимой статистической погрешности для язвительного тайваньского студента, являющегося Драконом Лун, разумеется. — Сато-сан, — нарушил эту тишину ровный голос Нанами. Первокурсник даже не поднял головы от завершения перевязки плеча. — Это было полноценное, сформированное проклятое гнездо. — Да, Кенто. — Предварительный тактический отчет «Окон» был в корне некорректен и ошибочен. — Это слишком мягкая, дипломатичная и вежливая формулировка для этого позора, — фыркнула Авитааль, скрестив руки на груди. — Лично я бы выбрал вариант: «отчет был написан слепым, пьяным ослом под диктовку умирающего от деменции таракана». Но твой сухой, канцелярский вариант, признаю, гораздо лучше подходит для строгой официальной документации Техникума. — В таком случае, почему вы не уничтожили центральный объект Матки сразу же, как только мы вошли на территорию под Завесу? Вы ведь наверняка поняли всю суть угрозы с самого начала, еще у ворот. Авитааль медленно повернулась к нему. Нанами как раз закончил завязывать бинт и теперь смотрел на неё прямо, снизу вверх. В его взгляде не было глупого обвинения. Не было щенячьего восхищения силой старшего мага. Он не пытался поймать её на логическом противоречии. Он просто спрашивал. Спрашивал как человек, которому жизненно важно до конца понять алгоритм выживания в этом сумасшедшем, опасном мире. — Потому что вы двое должны были лично увидеть, как именно это дерьмо работает на реальной практике, — жестко, без прикрас ответила она, сделав шаг к ним. — Не услышать об этом в скучной теоретической лекции Яги в сухом классе, не прочитать в официальном отчете, а именно увидеть своими глазами и почувствовать на своей собственной шкуре. В конце концов, ошибиться в реальном бою рядом с кем-то, кто гарантированно сможет вовремя вытащить вас за воротник из пасти твари до того, как эта ваша ошибка станет для вас посмертной. Хайбара виновато опустил взгляд на свои грязные ботинки. — Мы... мы действительно очень много ошибались сегодня, семпай? — Достаточно, Ю. — Это значит, что мы плохие, неперспективные маги? — Это значит исключительно то, что вы пока еще живые, — отрезала Авитааль. — Плохо было бы не совершить ни одной ошибки и всё равно сдохнуть в этом коридоре из-за банального отсутствия практического опыта. Нанами медленно, тщательно обдумывая её слова, кивнул головой. — Значит, вы грубо вмешались в процесс ликвидации только тогда, когда реальная пространственная угроза превысила допустимый учебный предел для первого курса. — Именно так и формулируй это в своем итоговом отчете, Кенто. И тогда я, возможно, в приступе небывалой щедрости оставлю тебе в наследство Запаску, — с деланной, каменной серьезностью кивнула Авитааль, хотя в её глазах теплился едва заметный смешок. — Я вынужден официально, при свидетелях, отказаться от этого мехового имущества заранее. — Очень мудрое и рациональное решение, Кенто. Хайбара поднял голову, внимательно глядя на Авитааль. — Сато-семпай... — М? — Когда нас разделило барьером в коридоре... Вы с самого начала четко знали, что мы справимся там одни в классе? Авитааль посмотрела на него. На его наспех перевязанное, пропитанное свежей кровью плечо. На изодранные, грязные колени черных форменных брюк. На бледное лицо, которое всё ещё отчаянно пыталось улыбаться ей, хотя липкий страх ещё не до конца выветрился из глубины его ауры. Потом она перевела взгляд на Нанами, стоящего чуть позади друга. Того самого Нанами, который держал себя подчеркнуто сухо, но всё еще стоял к Хайбаре на несколько спасительных сантиметров ближе, чем того требовала суровая боевая необходимость. — Нет, — честно, как прямой удар под дых, сказала Авитааль. Хайбара потрясенно моргнул, да и Нанами тоже не смог полностью скрыть своего удивления, чуть приподняв брови. — Я знал, что у вас есть реальный шанс, — продолжила она, и её голос звучал непривычно тихо для стен этой проклятой школы. — А это совершенно другое дело, Ю. Если бы я на сто процентов знал, что вы справитесь с этим дерьмом наверняка и без единой царапины, я бы сейчас спокойно сидел в теплой служебной машине, пил зеленый чай из термоса и увлеченно строчил жалобу в Совет на этот некомпетентный отчет. Но я не знал исхода. Поэтому и пошел внутрь здания вместе с вами. Хайбара почему-то тепло, с огромным облегчением улыбнулся её словам. — Спасибо вам большое, Сато-семпай. — Не вздумай благодарить меня за то, что я просто выполнил минимальную, базовую функцию старшего сопровождающего мага на миссии, Ю. Это моя работа. — Всё равно. Спасибо. Авитааль недовольно скривилась, словно только что съела целый лимон без сахара. — Какой отвратительно, невыносимо позитивный человек. Кенто, забери его липкую благодарность обратно, она пачкает мне ауру. — Возврат искренних эмоциональных высказываний напарника текущими правилами Техникума не предусмотрен, Сато-сан, — ровно и абсолютно невозмутимо ответил Нанами, помогая Хайбаре аккуратно подняться с грязного пола сцены. — Сговорились против меня, значит, первокурсники. — Мы просто работаем как слаженная пара, семпай, — гордо заявил Хайбара, слегка приобнимая Нанами за плечи. Нанами на долю секунды перевел на него свой взгляд. — Да. Одно очень простое, короткое слово, но Хайбара Ю услышал в нем гораздо, гораздо больше. Авитааль снова сделала вид, что увлеченно и дотошно изучает обгоревший потолок актового зала. Потолок, к слову, был поистине отвратительным и грозил обрушением. Но именно сейчас он приносил обществу магов неоценимую тактическую и дипломатическую пользу, избавляя от лишних разговоров.

***

Из разрушенного центра «Химавари» они вышли уже в глубоких вечерних сумерках. Мокрый косой снег к этому времени почти полностью прекратился. Завеса над территорией двора мелко дрожала тонкой черной пленкой, за которой обычный вечерний город продолжал жить своей жизнью, делая вид, что ничего не случилось. Черная служебная машина «Окон» стояла у покосившихся ворот. Водитель нервно курил в стороне, но, увидав их живыми и целыми, почему-то сразу выпрямился и поспешил открыть задние двери. Авитааль сняла Завесу легким пассом руки. Здание за их спинами тяжело вздохнуло. Старые кирпичные стены, окончательно лишившись прочной проклятой подпорки Ядра, начали медленно проседать. Северное крыло тихо, почти стыдливо обрушилось внутрь самого себя, подняв густое облако серой пыли и золы. Хайбара обернулся на звук рушащегося здания. — Там... больше совсем ничего не осталось, Сато-семпай? Авитааль некоторое время молча смотрела на оседающие развалины. Проверяла. Слушала внутренними рецепторами. Пробовала морозный воздух на вкус. Остаточный человеческий страх еще висел над кирпичами, но он был уже абсолютно пустым. Без зубов. Без голода. Просто эхо памяти места, которому не повезло стать кормушкой для твари. — Нет, — спокойно сказала она. — Теперь там просто очень плохая городская недвижимость. Нанами устало выдохнул, поправляя сумку на плече. — Значит, текущая миссия полностью завершена. — Значит, миссия будет официально завершена только тогда, когда Сёко качественно зашьет Ю рану, Яга лично получит от нас отчет, а я напишу в нем всё так, чтобы никому из старших в Совете больше не пришло в голову отправлять первокурсников на «второй ранг с признаками усиления» без предварительной жесткой проверки. То есть примерно через три бюрократических круга ада. Хайбара виновато и смущенно улыбнулся, садясь в салон машины. — Простите нас за этот отчет, семпай. — Ты-то тут при чем, Ю? — Ну... вам ведь придется писать значительно больше страниц из-за наших ранений и нестыковок. Авитааль остановилась у открытой дверцы машины и медленно повернулась к нему лицом. — Ю. Запомни раз и навсегда. Если взрослый маг пишет больше страниц отчета после того, как ребенок выжил на миссии, — это не проблема выжившего ребенка. Это прямая работа взрослого. Хайбара замер на сиденье. Нанами тоже застыл в дверях. Слова повисли в холодном вечернем воздухе слишком тяжелыми, вескими для обычной наставнической реплики. Авитааль вовремя поняла, что сказала лишнее. Не по факту — по уровню честности. Она резко щелкнула пальцами по звучной крыше машины, привлекая внимание водителя. — Все быстро внутрь салона. Нанами, внимательно следи, чтобы этот сияющий фонарь не растекся по кожаному сиденью своей кровью. Ю, если ты вдруг умрешь по дороге от героического истощения, я лично напишу в рапорте, что ты сделал это исключительно ради уклонения от лекции Яги. — Я очень постараюсь выжить, семпай, — улыбнулся Хайбара. — Не старайся. Делай. — Да, семпай! На обратном пути Хайбара уснул ровно через десять минут после старта. Не драматично — просто мгновенно выключился от усталости и потери крови, едва машина выехала на ровную освещенную трассу. Голова его сначала тяжело качнулась к боковому стеклу, но Нанами успел мягко подложить свою широкую ладонь между его виском и холодным окном. Потом, после короткой внутренней борьбы с собственным напускным достоинством, Кенто осторожно и бережно направил его голову себе на плечо, фиксируя раненое тело. Авитааль сидела напротив них и молча смотрела на это. Нанами заметил её пристальный взгляд. — Ему жизненно важно сейчас не дергать правое плечо на поворотах трассы. — Разумеется, Кенто, — согласилась Авитааль. — Это сугубо медицински оправдано в данных обстоятельствах. — Безусловно. — Сато-сан. — Кенто, я ведь абсолютно ничего не сказал вслух. — Вы подумали об этом слишком громко и ехидно. Авитааль глубже откинулась на мягкую спинку сиденья машины. — Опасное и ничем не подкрепленное обвинение в адрес старшего мага, Кенто. Нанами отвернулся к окну, глядя на проносящиеся мимо огни вечернего Токио. На его плече мирно спал Хайбара, дыша ровно, глубоко и тихо — как человек, который искренне верил, что рядом с этим конкретным человеком можно спать в полной безопасности. — Сато-сан, — негромко произнес Нанами после очень долгой паузы. — Сегодня он действительно мог умереть там, в подвале. — Да, Кенто. — Я тоже мог умереть в том классе. — Да. — Вы говорите об этом слишком спокойно и обыденно. — Я говорю об этом честно, без человеческих иллюзий. Нанами крепко сжал пальцы на своем колене. — В Магическом мире это всегда так происходит? Авитааль некоторое время молчала, слушая мерный шум шин по мокрому асфальту. Машина быстро ехала по ночной дороге. За окнами бесконечной лентой тянулись серые здания, яркие фонари, линии электропередач — чужая, обычная, безопасная человеческая жизнь. Где-то в другой части этого огромного города Юки, вероятно, уже вовсю шантажировала Сёко ради сладостей, Годжо Сатору орал на всё общежитие, а Гето Сугуру пытался делать вид, что у него всё под полным контролем. Всё как обычно. И совершенно не как обычно. — Нет, Кенто, — тихо сказала Авитааль. — Иногда бывает значительно хуже. Нанами медленно, обдумывая её ответ, кивнул головой. Он не стал глупо спрашивать «почему тогда вы сами остаетесь в этой системе». Умный ребенок. Слишком умный для своих лет. — Тогда, — твердо произнес он наконец, не поворачивая головы, — я просто обязан стать значительно лучше, сильнее и быстрее. Авитааль внимательно посмотрела на него. В его голосе не было подросткового пафоса. Вот что по-настоящему раздражало и восхищало одновременно. Если бы он сказал это как типичный герой с горящими глазами, как мальчишка, которому просто хочется казаться сильным, она бы раздавила эту фразу одним сухим замечанием. Но Нанами произнес это как опытный бизнесмен, который уже лично увидел смету будущих расходов компании и четко понял: иначе всё предприятие обанкротится. — Должен, Кенто, — подтвердила она. — Но только не ради того, чтобы в итоге красиво и пафосно умереть в бою. Это сомнительное удовольствие оставь идиотам с белыми волосами и комплексом бога. Становись лучше исключительно для того, чтобы жить, и для того, чтобы уверенно вытаскивать из пасти таких, как он, когда их неуемный оптимизм снова полезет вперед без каски. Нанами чуть повернул голову к спящему на его плече Хайбаре. Едва заметно, почти мимолетно. — Да. Хайбара во сне пробормотал что-то невнятное и еще сильнее, удобнее уткнулся носом в его плечо. Нанами застыл на месте, боясь пошевелиться. Авитааль многозначительно хмыкнула. — Кенто. — Да? — Если у тебя прямо сейчас начнется скрытая моральная паника из-за того, что напарник использует твое плечо как подушку, делай это максимально тихо. У меня после поглощения этой гнездовой дряни Матки ощутимо болит голова, а от бурных подростковых чувств начинается мигрень с непреодолимым желанием эмигрировать из страны. — Никакой паники у меня нет. — Конечно-конечно, Кенто. — Это просто физически неудобно на поворотах. — Несомненно. — И он действительно тяжелый. — Ужасно тяжелый, Кенто. Повисла долгая, уютная пауза, нарушаемая лишь тихим сопением Хайбары. — Сато-сан. — М? — Пожалуйста... не пишите об этом моменте в своем официальном отчете Яге. Кончики ушей у первокурсника предательски покраснели. Авитааль прикрыла глаза, пряча усмешку. — Не напишу. Но если он начнет храпеть, я имею право на устное замечание. — Он не храпит. — Ты сказал это слишком быстро, Кенто. — Это просто наблюдение. — Вот как. — Именно так. Авитааль тихо хмыкнула, погружаясь в полусон под мерный шум колес. Коллективный некролог сегодня определенно отменялся.