Между Формой и Пустотой

Азарт — это не про везение.

Это про умение убедить противника, что его проигрыш был математически неизбежен с самого начала.

Неизвестный автор.

Вечер в Токийском магическом техникуме выдался на редкость тихим. Настолько пугающе, звеняще тихим, что у любого здравомыслящего человека это немедленно вызвало бы острую паранойю, непреодолимое желание заколотить все окна досками, дважды проверить замки и на всякий случай написать сентиментальное прощальное письмо дальним родственникам. Тишина в месте, где на постоянной основе обитали Годжо Сатору, Юки с плюшевой черной дырой по имени Ёсик, гиперактивный тануки Запаска и тотально истощенный преподавательский состав, никогда не означала благостный покой. Она означала лишь одно: катастрофа либо уже произошла и заметает следы, либо прямо сейчас аккуратно, с любовью и методическим терпением завязывает шнурки перед сокрушительным разбегом. Авитааль сидела в прозекторской Сёко Иэйри, развалившись на жестком, ледяном металлическом табурете с видом человека, которого сюда привели под вооруженным конвоем, но который уже успел внаглую приватизировать помещение, поставить на кадастровый учет несущие стены, составить инвентарную ведомость по всем трупам и мысленно обложить налогом на воздух всех присутствующих. Впрочем, сегодня прозекторская казалась почти... уютной. Если это слово вообще применимо к помещению с кафелем, стоками для крови и морозильниками. На тяжелых стальных столах не лежало ничего свежерасчлененного. В густом воздухе витал сложный, въедливый коктейль: формалин, остывший растворимый кофе, дешёвый хлорный дезинфектор и терпкий табачный дым. Люминесцентные лампы под потолком гудели ровно и монотонно, напоминая старых, усталых насекомых, которые давно и бесповоротно смирились с фактом собственного бессмысленного существования. Сёко сидела напротив, закинув ногу на ногу в своих мешковатых медицинских штанах, на которые она сменяла свою форменную юбку. Перед ней стояла переполненная пепельница, полупустая пачка ментоловых сигарет, дешевая пластиковая зажигалка, кружка с кофеиноподобной бурдой и выражение лица человека, которому весь этот мир задолжал тишину, пожизненный запас никотина и возможность хотя бы жалкие пятнадцать минут не пришивать кому-нибудь обратно оторванные конечности или копошиться в смердящих останках того, что еще пять минут назад было гордым Проклятым Духом. Между ними, на ослепительно-чистом куске казенной простыни, торжественно постеленном прямо поверх секционного стола, веером лежали игральные карты. — Я всё ещё считаю, что играть в покер в морге — это дурной знак, чреватый нарушением кармы, — меланхолично произнесла Авитааль. Её длинные, бледные пальцы лениво, с грацией профессионального шулера перебирали свои карты, тасуя их одной рукой. — Хотя, с другой стороны, публика здесь собирается самая честная. Мертвые не подглядывают в карты, не блефуют, не потеют от азарта и, что самое главное, не занимают деньги до стипендии. Сёко глубоко затянулась, прикрыв глаза, и выпустила тонкую, сизую струйку дыма прямо в сторону вытяжки, которая натужно заурчала, втягивая токсины. — Зато они лучше тебя молчат, — хрипловато парировала Иэйри, не меняя позы. — Ты просто отчаянно завидуешь моему феноменально развитому дару поддерживать светскую беседу. — Сато, твой «дар поддерживать беседу» в прошлом месяце довел проклятый медный чайник в Хранилище до нервного срыва, — Сёко стряхнула пепел, и её губы едва заметно дрогнули в сардонической усмешке. — Он сам, добровольно, со слезами на носике попросился обратно на самую пыльную, дальнюю полку. — Это была аргументированная дискуссия о философском смысле кипения и теплоотдачи, — невозмутимо отбила подачу Авитааль, не моргнув и глазом. — Не моя вина, что исторический артефакт оказался эмоционально нестабилен, лишен критического мышления и просто не выдержал мозговой нагрузки. Сёко посмотрела на неё поверх веера карт тяжелым и немигающим взглядом. Это был взгляд медика, который уже успел услышать столько бреда, что разучился удивляться, но всё ещё обладал достаточной, пусть и слабой, волей к жизни, чтобы ненавидеть своих собеседников крайне избирательно. — Ставка. Авитааль лениво опустила взгляд на импровизированный игровой стол. На кону, образуя небольшую, но ценную в условиях закрытого интерната кучу, уже лежали: три фольгированные пачки растворимого кофе, два надкусанных шоколадных батончика из тайных запасов Хайбары (которые тот сам, с сияющими глазами, торжественно пожертвовал «на развитие культурного и дружеского досуга старших семпаев»), и одна нераспечатанная, стерильная упаковка элитных водонепроницаемых пластырей. Последнюю Сёко проиграла ровно двадцать минут назад с каменным лицом человека, который с балкона наблюдает за неизбежной гибелью человеческой цивилизации. Покер начался совершенно спонтанно. Впрочем, как и большинство глобальных проблем в стенах Техникума. Авитааль пришла в прозекторскую с официальным визитом: якобы «вернуть забытый журнал вскрытий», который Сёко оставила в Хранилище после их вчерашнего бурного обсуждения тонких анатомических различий между стандартными проклятиями второго ранга и тем жалким фаршем, что оставался от них после того, как через них проходился Годжо Сатору — с нездоровым вдохновением, присущим художнику-авангардисту и поломанному бульдозеру одновременно. Сёко, увидев на пороге её угрюмую физиономию, без слов предложила кофе. Авитааль, совершив фатальную тактическую ошибку, так же без слов согласилась. Жидкость в кружке оказалась настолько концентрированной и горькой, что у внутреннего дракона на секунду возникло леденящее душу ощущение, будто его язык сначала убили, после — воскресили и в следствии проведения ритуала некромантии, записали в Совет Старейшин, заставив трое суток подряд слушать нудный и монотонный отчет о перерасходе туалетной бумаги со скрепками. Но потом дракон вспомнил, что за свою жизнь ел вещи и на порядок хуже этой черной бурды, поэтому Авитааль флегматично, даже не поморщившись, выпила напиток до последней, скрипящей на зубах, капли. А потом Сёко молча достала из кармана халата потрепанную колоду карт. Потом Авитааль прочитала ей короткую лекцию о том, что игры на удачу — это примитивная выдумка для слабаков, которым банально лень правильно высчитывать теорию вероятностей, слушать сбивчивое дыхание противника, следить за движениями лицевых мышц и оценивать степень отчаяния в зрачках. Потом Сёко прикурила новую сигарету и коротко бросила: «Докажи». И всё покатилось в бездонную пропасть с тем же пугающим, спокойным достоинством, с каким в горах Японии сходят весенние селевые потоки, в Техникум заявляются бюрократические проверки, а первокурсники седеют после часа общения с Юки и её летучей мышью. — Поднимаю, — сухо сказала Сёко. Её рука скользнула в карман халата и бросила на простыню запечатанную, новую пачку сигарет. Авитааль медленно, словно хищник, почуявший запах крови, подняла на неё взгляд, и многозначительно хмыкнула. — Ментоловые? — Ментоловые, — не моргнув и глазом, с вызовом подтвердила Иэйри. Температура в прозекторской, казалось, мгновенно упала на несколько градусов. И дело было вовсе не в сквозняке или работе морозильных камер. Просто воздух вдруг приобрел тот самый специфический вес и давящую плотность, свойственные поворотным историческим моментам. Тем самым моментам, когда человек, балансирующий на самом краю бездонной пропасти, внезапно, с ясной улыбкой делает шаг вперед — и делает это не от отчаяния или глупости, а исключительно из упрямого принципа. Авитааль чуть склонила голову к плечу. — Иэйри. Я хочу кое-что уточнить, — вкрадчиво, с дотошностью начала она. — Ты сейчас, находясь в трезвом уме и твердой памяти, ставишь на кон ментол? — Да. — Свой личный, неприкосновенный ментол? — Да. — Тот самый, который ты с параноидальной тщательностью прячешь в верхнем ящике своего бронированного металлического шкафа? Под резервной пачкой стерильных перчаток, зажатый ровно между двумя фальшивыми ампулами физраствора? — Авитааль многозначительно приподнимает бровь, в тоже время её губы изгибаются в мягкой ухмылке, которая заставила бы любого мало-мальски адекватного человека проверить карманы. — Тот самый тайник, который ты организовала после того, как Сатору в приступе «заботы» пытался заменить все твои сигареты на сахарные палочки ради «грандиозного научного эксперимента по принудительному продлению жизни ценного медицинского персонала»? Сёко замерла. Её глаза медленно, опасно прищурились сквозь табачный дым. — Откуда ты знаешь? — Я архивариус, Сёко. У меня профессиональная деформация и доступ к инвентарю, — Авитааль небрежно пожала плечами. — Ты лазил в мой личный шкаф? — Я проводил регламентированную оценку рисков помещения. Твой шкаф, смею заметить, фонит застарелым отчаянием, концентрированным никотином и пульсирующей, неконтролируемой готовностью убивать любого, кто к нему прикоснется. Такое трудно не заметить даже без Шести Глаз. Сёко молчала несколько долгих, напряженных секунд, сверля Авитааль взглядом. А затем очень медленно, плавно, не отрывая взгляда от противника, положила на стол ещё одну пачку. — Тогда поднимаю ещё. Две. Авитааль медленно, с хрустом выпрямила спину. Внутренний дракон открыл оба глаза, впился когтями в ментальные барьеры и радостно осклабился. Ментоловые сигареты в хрупком мире Сёко Иэйри не были просто дешевым расходным материалом, купленным в комбини за углом. Это был её стратегический резерв. Личный священный арсенал. Неприкосновенный запас кислорода, стабилизатор нервной системы и единственный барьер, удерживающий её от того, чтобы не начать вскрывать живых и громко орущих людей (особенно одного конкретного белобрысого мага) из чистого академического любопытства, чтобы понять — у них заело пластинку или же отсутствуют мозги как данность? Поставить его на кон означало не просто войти в раж азарта. Это была официальная, подписанная кровью декларация войны. — Иэйри, — мягко, почти ласково предупредила Авитааль, кладя ладони на стол. — Ты абсолютно уверена в своем решении? — Абсолютно. — Ты же понимаешь, что в случае проигрыша я не буду проявлять рыцарское милосердие? — Сато, ты проявляешь милосердие к людям примерно так же часто, как Сатору проявляет такт и субординацию на собраниях Совета. — Справедливо подмечено. Авитааль снова перевела взгляд на свои карты. На её бледном лице, как обычно, не дрогнул ни один мускул. Это было совершенное, непроницаемое лицо идеального, циничного нотариуса, который только что хладнокровно заверил смертный приговор, договор купли-продажи бессмертной души и расписку на возврат трёх банок кофе до конца текущего месяца. Сёко глубоко затянулась, продолжая буравить её взглядом поверх едкого дыма. Сильная сторона Иэйри, как мага-лекаря и как игрока, заключалась в том, что она, будучи врачом гениальным (пусть и официально признанным только в будущем), легко читала чужие тела. Не так, как Годжо читал проклятую энергию, не так, как Гето чувствовал оттенки чужих проклятий, и уж точно не так, как Яга безошибочно вычислял студенческую ложь по разорванным куклам и глубине вмятины от плюшевого пингвина в дубовой коре. Сёко читала учащенный пульс, изменившуюся влажность кожи, едва заметное напряжение челюстного сустава, или задержку дыхания на вдохе. Люди, как правило, виртуозно врали ртом. Но тела людей всегда врали отвратительно плохо. Именно поэтому она уже третий час подряд с треском проигрывала Авитааль с таким скорбным выражением лица, будто её собственная, собственноручно (ну почти) выбранная профессия подло предала её, собрала чемоданы и уехала ночным экспрессом в Киото на ПМЖ, к Утахимэ. Потому что тело "Сато Такаши" не выдавало ровным счетом ничего. Пульс был идеально, пугающе ровным, как у покойника. Дыхание — скучающим и размеренным. Мышцы — расслабленными. Лицо — вырубленным из гранита. Даже зрачки оставались настолько безучастными, что Сёко уже всерьез начала подозревать: её противник либо действительно мертв и поддерживается какой-то неизвестной некромантией, либо с рождения является очень дорогим, очень язвительным и очень саркастичным манекеном. Авитааль же, в свою очередь, читала Сёко с жестоким, скрупулезным, почти нежным садистским удовольствием. Сёко курила в два раза чаще, когда нервничала. При хорошей раздаче она держала сигарету чуть ниже, ближе к столу. При откровенно плохой — раздраженно, с ритмом метронома стучала большим пальцем по фильтру. А когда Иэйри блефовала, левый уголок её рта опускался чуть ленивее обычного, будто она заранее готовилась презирать своего оппонента за то, что тот окажется достаточно туп, чтобы в это поверить. Сейчас этот уголок был ленивым. Слишком ленивым. Вызывающе ленивым. — Уравниваю, — ровно произнесла Авитааль. И, порывшись в бездонном кармане толстовки, с тихим металлическим лязгом положила на стол маленькую, ничем не примечательную блестящую жестяную коробочку. Сёко опустила взгляд на новый лот. — А это еще что за артефакт? — Мятные леденцы Сугуру, — пояснила Авитааль с видом человека, презентующего слиток чистейшего золота. — Его священная заначка для восстановления рецепторов после поглощения особо мерзких проклятых духов. Он свято верит, что надежно спрятал их в общей гостиной за толстенным томом «Основы барьерных техник, часть вторая». Наивный. Сёко замолчала. Её лицо мгновенно потеряло остатки иронии и стало предельно серьезным, почти торжественным. — Сато. — М? — Авитааль изящно подперла подбородок рукой. — Если Сугуру узнает, что ты, во-первых, обнес его тайник, а во-вторых, поставил его леденцы против моих сигарет в подпольном казино в морге, он тебя похоронит. Заживо. Под полигоном. — Сугуру слишком традиционно воспитан, чтобы хоронить людей без соответствующей, долгой и нудной буддийской церемонии, — отмахнулась Авитааль. — Кроме того, если я выиграю,— а я выиграю, — я торжественно верну ему коробочку и с честными глазами скажу, что спас её от твоей никотиновой жадности. Он будет растроган до слез моей самоотверженностью. — А если всё-таки проиграешь? — Тогда, Иэйри, ты получишь его леденцы, сигареты предсказуемо останутся у тебя, а Сугуру каким-то мистическим образом узнает, что ты косвенно, но весьма активно участвовала в хищении его запаса. И умрем мы уже оба. Очень красиво, поэтично и симметрично, но умрем. Сёко посмотрела на неё долгим, пронизывающим взглядом, в котором мешались уважение и желание применить дефибриллятор не по назначению. — Знаешь, иногда я кристально ясно понимаю, почему Сатору с такой завидной регулярностью хочет тебя придушить. — Сатору хочет меня придушить исключительно потому, что его гладкий, избалованный вседозволенностью мозг физически не умеет обрабатывать горечь поражения, качественный сарказм и наличие у окружающих здоровых личных границ одновременно. Для него это системная ошибка. — А ты? — А я хочу его придушить просто потому, что он существует и дышит в радиусе моего поражения. Сёко коротко хмыкнула, стряхивая накопившийся пепел мимо пепельницы. — Убедил. Ладно. Вскрываемся. Карты с тихим шелестом легли на казенную простыню. Сёко медленно, наслаждаясь моментом, разложила свою комбинацию. Фулл-хаус. Очень приличный, крепкий Фулл-хаус. Почти эстетически красивый. Раскрытый с той идеальной степенью снисходительного самодовольства, которую можно было бы простить человеку, уже мысленно закурившему победную сигарету над трупом врага. Авитааль посмотрела на свои карты. Потом перевела взгляд на торжествующую Сёко. Потом снова на карты. И так тяжело, так невыносимо скорбно, с такой глубинной тоской вздохнула, что где-то в самом темном, дальнем углу прозекторской, вероятно, не выдержав этого звука, тихонько заплакал и испарился формалин. — Иэйри. — Что? Разочарован жестокостью фортуны? — Мне правда, искренне тебя жаль. Сёко застыла, и победная улыбка на её губах мгновенно заморозилась. — Нет. Авитааль с невозмутимостью и грацией потомственного палача, которому давно осточертело рубить головы, но должность обязывает, разложила свои карты поверх чужих. Каре. В прозекторской повисла тишина. Такая плотная, тяжелая и звенящая, что её можно было резать скальпелем, фасовать по стеклянным ампулам и использовать в операционных вместо сильного общего наркоза. Сёко расширенными глазами смотрела на стол. Потом на абсолютно спокойную Авитааль. Потом снова на стол. Сигарета медленно, безнадежно дотлела между её замершими пальцами, окончательно осыпавшись длинным столбиком серого пепла прямо на хирургический кафель и чуть обпалив пальцы, но Сёко даже не заметила этого. — Ты мухлевал, — очень тихо, почти беззвучно сказала она. — Нет. Я играл в рамках установленных правил. — Мухлевал. — Отрицаю. — Сато. — Иэйри. — Никто, слышишь, никто в здравом уме не получает каре три раза за один вечер. Это невозможно статистически! — Неправда. Я получил. Статистика — девка продажная, Иэйри. — Именно этот факт и вызывает у меня серьезные вопросы к твоей честности! Авитааль не стала спорить. Она просто аккуратно, двумя пальцами, сгребающим, хозяйским движением начала придвигать к себе законный выигрыш. Фольгированные пакетики кофе. Пластыри. Шоколад Хайбары. Жестянка с леденцами. И, наконец, две заветные, поблескивающие слюдой пачки ментоловых сигарет. Сёко смотрела на этот возмутительный процесс мародерства так, словно сквозь стекло операционной наблюдала, как из палаты выносят её любимый, идеально сохранившийся донорский орган, причем делают это без письменного согласия родственников и в грязном ведре. — Верни ментол. — Нет. — Сато. — Это честно завоеванная в кровавом карточном бою добыча. — Я врач, Сато. У меня есть полномочия. Я могу прямо сейчас официально признать тебя временно недееспособным, вколоть галоперидол и изъять добычу в целях защиты общества от твоего хренового влияния! — Я двадцатилетний амнезийный барьерист-инвалид с травмированным ребенком на попечении, ручным толстым тануки и ежедневным контактом с Годжо Сатору. Если ты, Сёко, признаешь меня недееспособным, Яга-сенсей просто радостно выдохнет. Он выдаст мне справку, купит к ней красивую деревянную рамку, заставит гвоздями прибить эту самую справку на стену в моей комнате и... с чистой совестью продолжит ежедневно присылать мне стопки отчетов по инвентаризации Хранилища, потому что «недееспособность не освобождает от бюрократии». Сёко медленно, с болью закрыла глаза и потерла виски. — Это был мой запас на месяц. — Я знаю об этом. — На целый месяц, Сато. В этом здании. С этими людьми. — Ты повторяешься. Я читал, что это первый симптом острого стресса и стадии отрицания. Сёко с силой провела ладонями по лицу, с ненавистью глядя на утраченное никотиновое сокровище, перекочевавшее на вражескую территорию. — Я тебя ненавижу, Сато, — мрачно, с чувством глубокой, невосполнимой классовой несправедливости процедила Иэири, откидываясь на спинку стула. — Тебе придется встать в очень, очень длинную очередь желающих, — философски, с ноткой смирения парировала Авитааль. — И встать ровно за спиной Сатору. Он в этом почетном списке официальный учредитель, спонсор, председатель и номер один. Просто он регулярно теряет свой порядковый талончик из-за дефицита внимания, и ему приходится занимать очередь заново. Авитааль неторопливо собрала сигаретные пачки в аккуратную, радующую глаз стопку. Потом ещё аккуратнее, с заботой флориста, сложила их в маленький, крафтовый бумажный пакет, который Сёко буквально секунду назад планировала использовать для хранения стерильных ватных тампонов. Сёко смотрела на это молча. Очень, очень молча. Примерно так молча смотрят седовласые, опытные хирурги на пациента, который, вопреки всем известным законам физиологии и здравого смысла, самовольно, с трубками в венах встал с операционного стола, нагло забрал у них из рук любимый скальпель, продал остатки анестезии на черном рынке санитарам и бодрым шагом ушел в багровый закат, оставив после себя лишь неоплаченный счет за перевязочные материалы и шок. — Ты ведь даже не куришь, — наконец сдавленно, с надрывом произнесла она, озвучив главную несправедливость этого мира. — Именно поэтому моя сегодняшняя победа чистая, — Авитааль бережно, двумя пальцами загнула верх бумажного пакета, запечатывая его. — У меня нет никотиновой зависимости. Есть только стратегическое мышление, глубокое уважение к трофеям и врожденное чувство собственности. — В Уголовном кодексе Японии это называется воровство. Статья 235. — В учебниках истории это называется "справедливое перераспределение ресурсов после сокрушительно проигранного генерального сражения". Плата репараций. — Я учусь на медика, Сато. И я уже учила паразитологию. Я в деталях знаю, как выглядит классическое паразитирование на чужом организме. — Тогда тебе должно быть приятно наблюдать его вживую, в такой изящной и элегантной форме. Радуйся, что это не глисты. Сёко медленно потянулась к пепельнице, поднесла к губам уже почти догоревшую, забытую сигарету и глубоко затянулась с выражением человека, который только что ясно осознал: следующая затяжка может оказаться последней на неопределенный срок. Дым вышел из её ноздрей двумя тонкими, обреченными струйками, похожими на выхлоп сломанного двигателя. — Верни хотя бы одну пачку. Будь человеком. — Нет. — Полпачки, Сато. Я отдам тебе свою долю десертов на ужине. — Иэйри, твои десерты состоят из спирта и сожалений. — Три сигареты. Просто чтобы дожить до понедельника. — Торги закрыты, биржа опечатана. — Сато, я могу чисто случайно «забыть» пришить тебе что-нибудь важное и нужное в следующий раз, когда ты приползешь ко мне в разобранном на пазлы состоянии после задания с Сатору. — У меня есть здоровый и обоснованный страх перед твоими талантами, — невозмутимо перечислила Авитааль, загибая пальцы. — У меня есть подробный анатомический список органов, без которых я, теоретически, вполне могу просуществовать до обеда среды. И у меня есть барьеры, которые, опять же теоретически, способны выдержать прямой ядерный удар. Но только в теории. Так что перестань меня шатнажировать. Сёко опасно прищурилась. Её правая рука медленно скользнула в сторону лотка с хирургическими инструментами. — Ты ведешь себя слишком нагло для человека, который с подозрительной регулярностью добровольно приходит ко мне в прозекторскую, чтобы часами молча смотреть на выпотрошенные кишки. — Я прихожу сюда расширять свой кругозор, отдыхать душой и тренировать мелкую моторику на зашивании разрезов. И, как бонус, иногда выигрывать у тебя, — Авитааль демонстративно, с громким шуршанием поставила крафтовый пакет с сигаретами прямо себе под стул, зажав его ногами и явно обозначая нерушимые территориальные права. — Это называется культурный обмен. — Это называется «я сейчас достану скальпель для ампутаций и мы проверим твою мелкую моторику на практике». — Это называется «у тебя в кармане остались только обычные, дешевые сигареты без ментола, поэтому ты физически не можешь угрожать мне с должной степенью угрозы, так как у тебя дрожат руки от горя». Сёко замолчала и просто посмотрела на неё. Долго, тяжело, обещая все кары египетские. Авитааль невозмутимо, с легкой полуулыбкой выдержала этот взгляд, даже не моргнув. Где-то наверху, в системе вентиляции, тоскливо, с надрывом загудел воздух, словно сама старая прозекторская искренне пыталась принять сторону проигравшего, униженного медика, но тоже панически боялась связываться с драконом, который только что с хладнокровием и безжалостностью налогового инспектора изъял месячный запас счастья. Сёко уже шумно набрала в грудь проспиртованного воздуха для яростной, многоэтажной тирады, состоящей из сложных терминов, мата и проклятий, но в этот самый момент массивная металлическая дверь с тихим, предательским скрипом приоткрылась. В образовавшуюся щель сначала осторожно просунулась растрепанная каштановая макушка с торчащими во все стороны, не поддающимися расческе вихрами, а следом показались огромные, горящие нездоровым, деятельным предвкушением янтарные глаза. На уровне дверной ручки материализовалось сначала маленькое лицо. Потом — пухлая, зловеще скалящаяся нарисованными клыками фиолетовая летучая мышь. Потом — вся Юки целиком. Она была одета в домашнюю флисовую кофту с криво, через одну, застегнутыми пуговицами, и её лицо выражало ту высшую степень детской сосредоточенности человека, который уже успешно совершил половину запланированного государственного преступления, но всё-таки решил прийти и официально согласовать оставшуюся и самую рискованную часть с юридическим отделом. — Папа Такаши, — громко, доверительно и очень серьезно начала она. Авитааль медленно, предчувствуя недоброе, повернула голову. Сёко, лишь мельком увидев это специфическое, до боли знакомое выражение на детском лице, сразу, рефлекторно потянулась к пачке за сигаретой. Потом вспомнила, что стратегический запас ментола позорно проигран и изъят, посмотрела на пустоту перед собой на столе и тяжело, глубоко и поистине философски вздохнула, признавая бренность бытия. — Нет, — заранее, превентивно, даже не вдаваясь в подробности и не смотря в сторону девочки, отрезала Авитааль. Юки обиженно, с возмущением непризнанного гения надула щеки. — Ты даже не знаешь, что я хочу спросить! — Мелкая, у тебя сейчас лицо такое, будто ты ровно три минуты назад придумала гениальный план, как обрушить весь государственный бюджет Японии при помощи силикатного клея, рулона пищевой фольги и моральной слабости Хайбары. Мой ответ как ответственного опекуна — категорическое нет, — невозмутимо ответила Авитааль, тихо, со свистом выдохнув через нос. — Это вообще не про скучный бюджет! И Ю не плакал! — возмутилась Юки. Она смело шагнула в прозекторскую и втащила за собой по полу Ёсика, как главного и единственного свидетеля защиты, готового дать показания. — Я просто хочу налепить скотч на двери. Вот! В прозекторской стало тихо. Сёко медленно, очень медленно повернула голову к Авитааль. Авитааль так же медленно, с легким скрипом шейных позвонков, повернула голову к Сёко. Между двумя взрослыми женщинами, одна из которых по поддельно-настоящим документам числилась двадцатилетним, вечно уставшим амнезийным барьеристом-парнем, а вторая неофициально, но прочно была закреплена за всем Техникумом как главный (и единственный) медицинский работник с функциями психотерапевта и Обратной Проклятой Техникой, повисла кратковременная, тяжелая пауза. Пауза эта была наполнена не столько осуждением, сколько пробуждающимся исследовательским интересом к тому, что именно, черт возьми, задумала эта малолетняя катастрофа. — На какие именно двери? — осторожно, с интонацией сапера, уточняющего тип взрывателя, поинтересовалась Сёко. Юки радостно оживилась, мгновенно почуяв слабину. Взрослые не заорали «нельзя» в ту же секунду, а значит, её гениальное преступление успешно перешло из унылой категории «категорически невозможно» в многообещающую категорию «требует согласования и уточнения технических деталей». — На те большие, где все ходят! В главном коридоре! На вот такой высоте! — она возбужденно подпрыгнула, вытянув свободную руку высоко вверх, но со своим ростом дотянулась примерно до уровня пояса взрослого человека. — Чтобы самые высокие и слепые шли и... БАМ! Врезались и падали! Авитааль медленно перевела взгляд на сияющую энтузиазмом девочку. Потом подняла глаза на тяжелую металлическую дверь морга. Потом, закрыв глаза, мысленно, в 3D-формате развернула перед своим внутренним взором подробный архитектурный план всего общежития, прямо как опытный диверсант, придирчиво рассматривающий схему вражеской цитадели перед закладкой взрывчатки. Высота стандартного дверного проема. Освещенность. Средняя скорость движения субъектов по коридору. Слепые зоны. Она начала перебирать привычки жертв. Привычка Сугуру Гето идти, чуть ссутулившись и наклонив голову, потому что он всегда читает на ходу талмуды по философии — скотч пройдет по касательной, максимум заденет пару волосин на макушке. Привычка Нанами Кенто с параноидальной точностью заранее замечать любые нестандартные вещи в радиусе пяти метров — он, вероятно, обнаружит ловушку заблаговременно, аккуратно обойдет её по дуге, брезгливо перешагнет и сделает это с таким скорбным лицом, будто этот кусок прозрачной ленты лично оскорбил его, весь его род, его предков и само высокое понятие шаманизма вместе взятые. Привычка Хайбары Ю постоянно нести в обеих руках что-нибудь съедобное, радостно смотреть в противоположную сторону и на полном ходу влетать в абсолютно любое физическое препятствие, которое Вселенная заботливо установила на его пути из чисто воспитательных побуждений — стопроцентное попадание, но Ю не высокий, скотч ударит его по лбу. Привычка Годжо Сатору... О, эта дивная привычка вообще не воспринимать окружающий физический мир как нечто твердое, имеющее наглость и юридическое право вставать у него на пути. Особенно сам Годжо. Особенно его вечно растрепанные, бросающие вызов гравитации волосы. Особенно его дурацкие новые круглые очки, которые он носит на самом кончике носа. Особенно его невыносимая, вечно сияющая, гордо поднятая белая голова. Которая, при правильном, математически выверенном натяжении хорошего скотча, могла бы стать потрясающим, концептуальным произведением современного искусства под кодовым названием: «Абсолютный Сильнейший Бог, пойманный на дешевую канцелярскую липкую ленту, как тупая жужжащая муха». Внутренний дракон Авитааль задумчиво, с явным одобрением довольно заурчал, предвкушая зрелище. Сёко, внимательно наблюдая за тем, как на бледном лице Сато Такаши медленно, как на фотопленке в проявителе, проступает выражение не заботливого отца-опекуна, а расчетливого военного инженера, молча открыла нижний ящик стола и уже начала целенаправленно искать там самый широкий, самый прочный медицинский пластырь. — Сато, — сухо, для проформы сказала она, не отрываясь от поисков. — Ты сейчас обдумываешь это предложение слишком громко. Тебе не кажется? — Я оцениваю предложенный исключительно с точки зрения воспитательного действа, — так же негромко, не отрывая взгляда от стены, ответила Авитааль. — А это, смею заметить, концептуально разные вещи. — Это всё ещё попадает под статью «вандализм и хулиганство». — Это не вандализм, Иэйри, если конструкция носит временный, легко обратимый характер, не портит краску и направлена исключительно на гуманное воспитание пространственного внимания и развитие критического мышления у слишком самоуверенных магов. Юки, уловив смену настроения в переговорах, засияла ярче люминесцентных ламп. — Значит, мне можно?! Я побежала за скотчем! У Хайбары есть! Авитааль резко подалась вперед и посмотрела на неё тяжелым, немигающим взглядом. Потом перевела взгляд на замершую с пластырем Сёко. Потом — на пухлый бумажный пакет с отвоеванными ментоловыми сигаретами, надежно зажатый между ботинками. Потом снова посмотрела на вытяжку, которая продолжала надрывно гудеть с интонацией старого, уставшего свидетеля мафиозных разборок, который давно перестал удивляться бездонной человеческой мерзости и коварству. — Теоретически, — произнесла Авитааль медленно, с расстановкой ещё так, подняв указательный палец в менторском жесте, — я, как твой ответственный и официально взрослый опекун, должен был бы сейчас строго сказать тебе, что клеить невидимый скотч на двери — это очень плохо, опасно, и может привести к внезапному падению, тяжелым черепно-мозговым травмам, громкой, некрасивой мужской истерике, разрушению казенного имущества и, как следствие, написанию мной пятиметровой объяснительной Яге-сенсею мелким шрифтом. Юки мгновенно сникла. Её плечики опустились, а Ёсик обвис в руках тряпочкой. — Но, — палец Авитааль поднялся чуть выше. Юки снова ожила, навострив уши, как локаторы. Сёко Иэйри молча, с абсолютно каменным лицом человека, который категорически отказывается свидетельствовать против себя в суде, достала из ящика тяжелый, широкий рулон самого прочного, прозрачного армированного медицинского скотча. Она положила его на металлический стол и, глядя в потолок с видом глубокой отрешенности и напевая себе под нос какую-то песенку, легонько, одним пальцем пододвинула его ближе к руке Авитааль. — Но если подойти к делу с правильным подходом и расположить ленту грамотно, — продолжила Авитааль, беря увесистый рулон двумя пальцами и взвешивая его, — на уровне таком, чтобы под ним без проблем прошли первокурсники, но достаточном, чтобы намертво зацепить наиболее высокие, наглые, самоуверенные и вредные для Техникума экземпляры... то мы получаем уже не хулиганство. Мы получаем... "Научный эксперимент по проверке адаптивности магов к внезапным бытовым препятствиям в условиях пониженной видимости". — А если нас поймают злые дяди? — деловито, со знанием криминальной специфики спросила Юки, сжимая кулачки. Авитааль наклонилась к ней так близко, что девочка могла увидеть свое отражение в глазах самой Авитааль. — Наш план отхода прост, надежен и безотказен, как швейцарские часы. Сёко хмыкнула, скрестив руки на груди. — Даже страшно представить глубину твоего коварства, Сато. Излагай. — Если Яга-сенсей в ярости вызовет нас на ковер и спросит, кто, черт возьми, придумал эту ловушку, — Авитааль торжественно, с видом полководца, благословляющего солдата перед боем, положила тяжелую руку на плечо Юки, — ты делаешь максимально большие, невинные глаза, пускаешь слезу и четко, без запинки говоришь: «Это всё придумал дядя Сатору. Он сам попросил меня приклеить, чтобы пошутить над дядей Сугуру». Юки широко раскрыла рот, пораженная масштабностью замысла. Потом медленно, с почти религиозным, фанатичным восхищением гениальностью своего «отца» закивала головой так, что вихры разметались в разные стороны. — А если Белый Монстр прибежит и начнет кричать, что это не он, а мы? Что он вообще был в городе и ел сладкое? — Белый Монстр, Юки, регулярно кричит, что это не он, даже когда его ловят с поличным; даже когда он стоит посреди эпицентра взорванной школьной столовой, держа в руке обгоревшую ложку, а на его круглых очках всё еще дымятся остатки чужого клубничного пудинга, — невозмутимо, с логикой опытного манипулятора объяснила Авитааль. — Его репутация давно уничтожена его же собственными руками. Ему никто не поверит. Нам с тобой останется только стоять рядом, скорбно вздыхать, качать головой и выглядеть глубоко разочарованными его ложью. — Сато, — предельно сухо сказала Сёко. Она вытащила из кармана запасную, помятую пачку обычных, не ментоловых сигарет и закурила с таким мученическим лицом, словно втягивала в себя не табачный дым, а чистой воды унижение. — Ты ведь осознаешь, что прямо сейчас, на моих глазах, ты учишь пятилетку основам подставы и лжесвидетельству? — Я учу ребенка базовым навыкам выживания в магическом обществе Японии. Это смежные, но всё же концептуально разные вещи, Иэйри. — Нет. Это криминал. — Да. Это педагогика. — Нет, Сато. — Иэйри, напоминаю: ты буквально десять минут назад с треском проиграла мне свой месячный запас ментолового счастья. Твое моральное превосходство, право голоса и лицензия на чтение нотаций временно конфискованы и запечатаны в бумажный пакет под моим стулом. Сёко глубоко, с надрывом затянулась, помолчала, глядя на то, как Авитааль вручает рулон скотча сияющей Юки, и обреченно кивнула в сторону тяжелой металлической двери морга. — Делайте уже, что задумали, демоны. И оставьте дверь приоткрытой. Я хочу из первого ряда посмотреть, кто именно из этих придурков первым влетит в невидимую стену.

***

Операция получила кодовое название «Липкая справедливость». Назвала её, разумеется, Юки. Авитааль, чей драконий опыт подсказывал более строгие формулировки, попыталась было предложить «Протокол временной горизонтальной фиксации высокомерных объектов», но эта инициатива была единогласно забракована. Сёко и вовсе заявила, что человека, который формулирует мысли, как выписка из уголовного кодекса, нельзя подпускать к неймингу без присмотра психиатра. — «Липкая справедливость» звучит как диагноз или название дешевого супергеройского кино, — философски выдыхая сизый дым, резюмировала Иэйри. — Зато врезается в память. Оставляем. Коридор у прозекторской был выбран отнюдь не случайно. Это была идеальное место для засады. Во-первых, здесь практически не водились посторонние преподаватели. Исключение составлял лишь Яга Масамичи, который в данный момент вел жестокую, кровопролитную борьбу с квартальным финансовым отчетом и, по предварительным прогнозам Авитааль, мог покинуть свой кабинет только в случае прямого попадания метеорита, внезапной кончины Сатору или — что было еще менее вероятно — объявления полной налоговой амнистии для магических школ. Во-вторых, здесь в последнее время регулярно, как на водопой, пролегал маршрут оставшихся второкурсников. В-третьих, сам проем — массивные деревянные косяки с шершавой поверхностью — обладал идеальной прилипчивостью для крепления широкой и прозрачной канцелярской ленты. Авитааль, оценив диспозицию с мрачным видом инженера, которому поручили возвести мост через реку из чистой человеческой глупости, плавно опустилась на корточки перед переминающейся от нетерпения Юки. — Слушай меня внимательно, мелочь, — произнесла она, забирая у девочки рулон скотча. — Лента должна идти строго вот здесь. Ни сантиметром ниже. Если мы промахнемся с высотой, в нее влетит лицом Хайбара. И плакать он будет не от физической боли, а от того, что «так жестоко разочаровал свою судьбу и подвел семпаев». Она сделала выразительную паузу, убеждаясь, что ребенок усвоил инструктаж. — Но и не выше. Если возьмем выше — Сатору просто проскользнет под ней, потому что мироздание любит не нас, а стечение обстоятельств. Юки абсолютно серьезно, с видом солдата перед высадкой в Нормандии, закивала. Пухлая летучая мышь Ёсик была зажата в её руках так крепко, что плюшевые глаза артефакта, казалось, вот-вот вылезут из орбит. — А Дядя-Калькулятор? — деловито уточнила девочка. — Нанами, — Авитааль отмотала кусок ленты, проверяя её натяжение, — эту преграду увидит, остановится, аккуратно снимет, сложит клеевой стороной внутрь и выбросит в урну. После чего напишет внутреннюю жалобу Яге и прочитает тебе часовую лекцию о технике безопасности. На Нанами мы не рассчитываем. Он не поймет наше высокое искусство. — А грустный дядя? — Сугуру, если будет плестись за Сатору в своем привычном виде, даже не успеет понять, что произошло. В худшем случае — зацепит челкой. В лучшем — получит наглядный, бесплатный жизненный урок о том, что стоять слишком близко к Годжо опасно для прически и нервной системы. — А мама-монстр? — Юки ткнула пальцем в сторону коридора. Сёко, стоявшая неподалеку, поперхнулась дымом и тихо, мстительно закашлялась в кулак. Авитааль на секунду закрыла глаза, призывая на помощь всё свое драконье терпение. — Мама-монстр, — с во-истину императорским достоинством произнесла она, — является нашей главной мишенью. Его рост, скорость передвижения, непробиваемая самоуверенность и презрение к дверным проемам делают его идеальным кандидатом для этого теста. Юки счастливо, во все тридцать два молочных зуба, улыбнулась. — А он будет красивый? — Он будет липкий. — Это лучше? — В данном конкретном случае, мелкая — это значительно лучше. Сёко Иэйри, небрежно привалившись спиной к прохладной стене, лениво наблюдала, как Авитааль подхватывает Юки под мышки и без видимых усилий поднимает её на нужную высоту, чтобы та сама могла приклеить ленту. Сцена со стороны выглядела до омерзения, до зубного скрежета семейно. Высокий, бледный, вечно уставший «отец» бережно держит ребенка у дверного косяка, ребенок, высунув от усердия язык, старательно лепит ловушку на уровне лица высоких людей, а врач (будущий) в белом халате профессионально комментирует недочеты, всем своим видом показывая, что уже мысленно оформила всё происходящее как «групповую активность для снятия стресса». — Не так, — безапелляционно заявила Сёко, щурясь сквозь сизую дымку. — Ты клеишь слишком ровно, Сато. Под люминесцентной лампой будет бликовать. Наклони чуть-чуть внутрь. Пусть свет отражается в стену, а не бьет по его драгоценным Шести Глазам. Авитааль медленно повернула голову. В её глазах промелькнуло искреннее уважение. — Иэйри. — Что? — У тебя подозрительный тон для человека, который обычно делает вид, что в детстве не участвовал в подобном. Сёко меланхолично стряхнула пепел в пластиковый стаканчик. — Я была очень тихим ребенком, Сато. — Ты вскрывала плюшевых кукол? — Только тех, кто этого действительно заслужил. — Вопросов больше не имею, продолжай. Как, говоришь, клеить? Юки старательно, двумя маленькими ручками прижала край прозрачной ленты к косяку. Ёсик болтался у неё на сгибе локтя, словно строгий инспектор контроля качества. — Сильнее разгладь, — инструктировала Авитааль, словно обучая бойца на плацу. — Вот так. Большим пальцем. — Папа Такаши, а если она всё-таки отклеится? — обеспокоенно пискнула девочка. — Тогда мы с каменными лицами скажем, что Сильнейший маг современности настолько жаден, что покупает самый дешевый скотч. — А если не отклеится вообще?! — Тогда мы разведем руками и скажем, что Сатору в панике применил технику усиления на собственном лице. — А если Белый Монстр запутается в ней как муха и начнет громко орать? — Тогда мы будем стоять, молча смотреть и запоминать, — голос Авитааль приобрел глубоко философские нотки. — Это крайне важный момент твоего образования, Юки. Сёко молча достала из глубокого кармана халата свой телефон с откинутой крышкой камеры. — Я тоже буду запоминать. — Мелкая, давай второй слой, — Авитааль чуть приподняла девочку, чтобы та дотянулась выше. — Волосы у Сатору обладают собственной волей к жизни. Один слой их может не выдержать. — У него волосы как большое облако, — задумчиво протянула Юки, пришлепывая вторую полосу липкой ленты. — Как очень токсичное облако, которое категорически не умеет молчать, — мрачно уточнила Авитааль. — И которое носит платья! Сёко снова фыркнула, поперхнувшись, и отвернулась к стене. Авитааль, сохранив на лице выражение гранитного идола, лишь крепче перехватила ребенка за ребра, стараясь игнорировать тот факт, что в памяти зашевелился проклятый сон. — Этот факт к текущему делу не относится, мелкая. — Но он же мама! — Юки. — Липкая мама. Авитааль тяжело, протяжно вздохнула, чувствуя, как драконья выдержка трещит по швам от подступающего смеха. — Сосредоточься на скотче, Юки. Спустя десять минут напряженной работы ловушка была полностью готова к эксплуатации. Три широкие, абсолютно прозрачные полосы пересекали дверной проем на разной высоте. Нижняя полоса располагалась строго на уровне груди Сатору — чтобы жестко притормозить. Средняя — выверена на уровне его легендарных очков (которые он продолжил носить исключительно в стенах Техникума, на заданиях пользуясь всё чаще повязкой). А верхняя — ровно там, где его белая шевелюра обычно принимала жизненные решения отдельно от своего хозяина. Авитааль сделала шаг назад, скрестив руки на груди и критически оценивая проделанную работу. Внутренний дракон, на своем веку повидавший осады неприступных крепостей, хитроумные ловушки на богов и запутанные юридические документы, одобрительно, сыто фыркнул. — Неплохо, — сухо признала она. — Для первого раза — очень достойно, мелочь. Юки сияла так ярко, словно ей только что торжественно вручили диплом с отличием Гарварда по специальности «Прикладной терроризм». — А теперь мы прячемся?! — Нет. Прячутся только дилетанты и новички, — Авитааль опустила девочку на пол и педантично поправила ей сбившийся воротник свитшота. — Профессионалы с достоинством становятся наблюдателями и создают видимость своей невиновности. Сёко небрежным жестом с сигаретой указала на приоткрытую дверь прозекторской. — Оттуда открывается отличный вид. — И железобетонное алиби, — кивнула Авитааль, подталкивая Юки в спину. — Мы играли в карты, Юки всё это время была здесь и рисовала, а скотч... Скотч просто сам по себе вырос на двери из-за общей сырости и плохого воспитания. — Это всё придумал Сатору! — радостно, как заученный стишок, напомнила Юки. — Умница. Схватываешь на лету.

***

Приманка для этой встречи, к глубочайшему облегчению Сёко и Авитааль, не понадобилась — маги шли целенаправленно и строго по адресу. В Токийском техникуме Годжо Сатору обладал уникальным, воистину мистическим, почти проклятым даром — он всегда появлялся именно там, где его присутствие могло максимально усугубить ситуацию, сорвать чужой покой и поставить под угрозу мебель, нервную систему окружающих и остатки веры в справедливость. Особенно когда они с Сугуру только что вернулись из города, куда их изначально отправляли по делу, но список покупок в процессе разросся до масштабов контрабанды. Прошло ровно три минуты с тех пор, как их шумный дуэт переступил порог Техникума и направился прямиком в морг. Из дальнего, темного конца коридора, ведущего прямиком к дверям прозекторской, донеслось гулкое эхо знакомых, пружинистых шагов и голос, способный разбудить мертвецов в соседней префектуре. — СУГУРУ, Я ТЕБЕ ГОВОРЮ КАК ЕСТЬ! ЕСЛИ САТО СКАЖЕТ, ЧТО ЭТИ ПИРОЖНЫЕ СЛИШКОМ СЛАДКИЕ, Я ЗА СЕБЯ НЕ ОТВЕЧАЮ! Я ЛИЧНО СТОЯЛ В ОЧЕРЕДИ В ТОЙ КОНДИТЕРСКОЙ! ПУСТЬ ЦЕНИТ ЗАБОТУ! — Сатору, ради всего святого, не ори, — раздался следом глухой, пропитанный вселенской усталостью голос Гето. — Тут эхо такое, что уши закладывает, имей совесть. — Вот именно! Мы идем к Сёко и Сато, Сугуру! Те, кто лежит у них на соседних столах, не станут жаловаться на шум! У них нет слуха! А они должны знать, что мы вернулись и принесли добычу! — Зато у живых слух есть. И прямо сейчас в этой прозекторской двое живых, очень уставших людей, одна из которых может вскрыть тебя скальпелем, а второй — прочитать лекцию за этот концерт. — Живые в этом подвале слишком нежные и чувствительные! Им нужна встряска! И вообще, пускай радуются, что мы донесли этот пакет с кофе и десертами в целости, учитывая, как ты всю дорогу пытался отобрать у меня эклеры! Сёко, стоявшая в тени приоткрытой двери, плавно, как заправский стрелок, подняла телефон на уровень глаз. Авитааль быстро и аккуратно прикрыла Юки рот широкой ладонью, потому что девочка уже начала мелко вибрировать и хихикать с частотой маленького, готового взорваться закипающего чайника. — Тихо, — едва слышно, одними губами шепнула драконица. — Наша добыча на подходе. Годжо шел первым. Разумеется, он шел первым. Потому что идти вторым, даже по пустому коридору, категорически противоречило его внутренней религии, раздутому эго и, вероятно, нескольким древним пунктам неписаной конституции его великого клана. Он шел, активно, с размахом жестикулируя руками, в одной из которых опасно болтался фирменный бумажный пакет из городской кофейни, и что-то громко, с жаром доказывая Сугуру. Гето плелся за ним на полшага позади с серым лицом человека, который заранее, авансом устал от всего, что сейчас произойдет, но упорно нес коробку с медицинскими расходниками, за которыми их, собственно, и посылали. — ...и вообще, я авторитетно заявляю, что если мы сейчас отдадим Сёко её законный сигаретный блок, который мы чудом достали, она просто обязана выдать нам иммунитет от дежурств на неделю! Это же ресурс стратегического наз... Сатору вошел в дверной проем. Прозрачный скотч встретил его с той самой нежной страстью судьбы, которая слишком долго, томительно ждала своего звездного часа. ФЛЯП. Звук был коротким, сочным и невероятно кинематографичным. Сначала верхняя полоса ласково, но намертво, словно капкан, вцепилась в его торчащую белую челку. Средняя, не желая уступать пальму первенства, с влажным шлепком прилипла к его гражданским круглым очкам и переносице. Нижняя же, получив кинетическую поддержку от инерции его тела, натянулась струной и с силой хлопнула его по груди, резко, как бетонная стена, остановив Сильнейшего Мага Современности ровно на невидимой границе, что отделяла коридор от прозекторской. На одну крошечную, растянувшуюся в вечность долю секунды Сатору просто замер. Сугуру, шедший следом и уткнувшийся в телефон, успел затормозить буквально в миллиметре от самой ловушки. Одна длинная, черная прядь из его небрежного пучка предательски качнулась вперед, едва не мазнув по липкой ленте, но Гето, у которого за последний месяц наконец-то сформировался рефлекторный инстинкт самосохранения рядом с Годжо, отшатнулся назад с такой нечеловеческой скоростью, словно перед ним внезапно разверзлась бездна Особого ранга. Он чудом не влез в скотч. Но он успел увидеть всё. И этого короткого, кристально ясного мгновения Сугуру Гето хватило, чтобы, с одной стороны, морально постареть еще на пять лет, а с другой — получить лучший, самый щедрый подарок от вселенной за всю эту тяжелую рабочую неделю. — ...м, — произнес Годжо. Очень тихо. Очень, очень опасно. И очень липко. ЩЕЛК. Яркая вспышка камеры телефона Сёко беспощадно озарила полутемный коридор, навсегда впечатывая этот момент в анналы истории Техникума. Годжо медленно, словно не веря собственным, давшим сбой рецепторам, поднял свободную руку к лицу. Его длинные пальцы осторожно, с опаской коснулись скотча, который теперь намертво удерживал его очки, челку и остатки божественного самоуважения. Его хваленая Бесконечность, как и прогнозировала драконья логика, предсказуемо не сработала. Автоматическая система фильтрации угроз, способная остановить пулю, яд и взрыв, просто классифицировала прозрачную канцелярскую ленту как «базовое бытовое препятствие с нулевой проклятой агрессией». Она пропустила этот скотч к лицу хозяина с тем же флегматичным равнодушием, с каким совершенная система безопасности пропускает собственное унижение, если в нем не заложено физического урона. — Сато, — очень медленно, буквально по слогам, процедил Сатору сквозь зубы. Авитааль неспешно, с достоинством вышла из-за двери. На её лице было написано выражение человека, которого совершенно случайно, проходя мимо, пригласили поприсутствовать при историческом открытии. В одной руке она меланхолично потряхивала бумажным пакетом с выигранными ментоловыми сигаретами. Другой рукой она придерживала за плечо Юки, которая уже отчаянно пыталась вывернуться из захвата, чтобы рассмотреть пойманную добычу в деталях. — Сатору, — с мягким, искренним удивлением отозвалась Авитааль. — А что это ты делаешь в скотче? Это какая-то новая практика медитации с канцелярскими товарами? Сугуру, стоявший за спиной Годжо, издал странный, булькающий звук, подозрительно похожий на сдавленный всхлип. Он судорожно прикрыл рот ладонью. Потом резко отвернулся к стене. Но было поздно — его широкие плечи уже предательски, мелко затряслись в конвульсиях. — Что я делаю? — переспросил Годжо. Скотч при каждом малейшем движении его губ и челюсти слегка, с противным скрипом шевелился на переносице. Прямо сейчас Сильнейший маг выглядел как разъяренный, белобрысый муравьед, которого с позором поймали при попытке влезть мордой в банку с вареньем. — Да, мне тоже очень интересно, — Сёко шагнула ближе, поднимая телефон повыше и прицеливаясь для второго снимка. — Сатору, ты сам, добровольно решил проверить адгезивные свойства медицинского пластыря лицом? Для науки? — Я НЕ САМ! — взревел он на весь коридор. Но попытка выглядеть грозным и устрашающим провалилась с оглушительным треском: при резком, возмущенном движении головы верхняя, самая прочная лента безжалостно дернула его за волосы. Годжо резко, с шипением замолчал. Его глаза за перекошенными в скотче очками вспыхнули опасным, ярким синим светом. — ...Ай, — мрачно и очень тихо добавил Сильнейший. Юки, больше не в силах сдерживать свой детский восторг, выскочила из-за ног Авитааль и радостно, с победным видом ткнула в него пальцем. — МАМА-МОНСТР ПОПАЛАСЬ! В коридоре повисла секундная тишина. А затем Сёко просто согнулась пополам, выронив сигарету. Авитааль закрыла глаза, отчаянно, из последних сил пытаясь удержать лицо. У неё не получилось. Сначала дрогнул левый уголок её губ. Потом правый. А затем она издала тихий, почти беззвучный, но предательский смешок, который мгновенно, как карточный домик, обрушил всю её тщательно выстроенную маску невиновности. Годжо уставился на неё так, словно собирался испепелить взглядом. — Это ты сделал. — Сатору, я потрясен твоим недоверием. — Это ты сделал, тайваньский упырь! — У тебя есть улики? — У тебя лицо виновного человека! — Ошибаешься. У меня лицо человека, который честно выиграл у Сёко месячный запас сигарет и теперь испытывает редкое, но заслуженное умиротворение от жизни. — Ты стоишь рядом с ребенком, который вслух называет меня мамой-монстром! И рядом с врачом, которая фотографирует мою трагедию! — Это лишь косвенные и весьма размытые обстоятельства, не имеющие юридической силы. — У МЕНЯ СКОТЧ НА УРОВНЕ ЛИЦА! — Высокий человек, Сатору, должен быть всегда морально готов к дискриминации. Годжо попытался сделать угрожающий шаг назад, чтобы вырваться. Скотч натянулся, жалобно, со звоном скрипнул и еще крепче, словно живой, зацепился за его челку. Очки съехали окончательно, повиснув на одной дужке. — ААА! НЕ ТРОГАЙТЕ ВОЛОСЫ! — взвыл он, в панике замирая. — СУГУРУ! ХВАТИТ РЖАТЬ КАК ГИЕНА, СПАСАЙ МЕНЯ! Гето честно попытался ответить другу, но вместо слов выдал лишь длинный, беспомощный, булькающий звук умирающего кипятильника. — Су... Сатору... — выдавил он, бессильно утирая слезы, текущие по щекам. — Прости меня... Я... я не могу. — ПРЕДАТЕЛЬ! — Да, — абсолютно честно и легко согласился Сугуру. — Зато какой счастливый. Сёко, отсмеявшись, подошла совсем близко, с профессиональным медицинским прищуром осматривая место прилипания ленты к божественному лицу. — Хм. — Что значит твое «хм»?! — нервно дернулся Годжо. — Снимай это немедленно! — Видишь ли, с сугубо медицинской точки зрения, — глубокомысленно, растягивая слова, произнесла Сёко, — резкое, неаккуратное отрывание подобного клеевого состава может привести к локальной, но весьма заметной потере волос в лобной доле. Годжо стремительно, как мел, побледнел. Авитааль медленно, с нескрываемым садистским наслаждением повернула голову к врачу. — Иэйри. Не останавливайся. Продолжай. Какие еще риски? — Возможно сильное раздражение эпидермиса, травма волосяных фолликулов и, как следствие, глубокое повреждение самооценки пациента. — Последнее, спешу заметить, в его случае уже необратимо, — меланхолично вставила Авитааль. — Я вас всех ненавижу, — прошипел Годжо, замерев статуей и стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы не натягивать ленту. Юки, осмелев, подошла к нему почти вплотную, поднялась на цыпочки и с чисто научным, исследовательским интересом заглянула ему в лицо снизу вверх. — Папа Такаши, а он теперь как глупая бабочка в паутинке? — громко поинтересовалась она. — Скорее как редкий, назойливый и очень шумный мотылек, — философски поправила её Авитааль. — Которого ученые поймали исключительно для изучения и, возможно, отпустят в дикую природу сразу после завершения фотосессии. — НЕ БУДЕТ НИКАКОЙ ФОТОСЕССИИ! ЩЕЛК. Сёко молча и невозмутимо сделала третий снимок с другого ракурса. — БУДЕТ СУД! И ТРИБУНАЛ! — взвыл приклеенный Сатору. — ЯГА ВСЁ УЗНАЕТ! Авитааль мгновенно, по щелчку пальцев, изменилась в лице. Нет, она не испугалась. В ней просто включилась та самая бесчеловечная часть её разума, которая однажды могла бы поставить на колени весь Совет Старейшин простым, нудным заполнением формы по инвентаризации в трех экземплярах. Она мягко, но веско положила руку на хрупкое плечо Юки. — Мелкая. Повторяем легенду. Что мы скажем Яге-сенсею, если он внезапно зайдет и спросит, кто именно придумал этот жестокий эксперимент над живым человеком? Юки мгновенно выпрямилась, вытянувшись по струнке, будто стояла на торжественной школьной линейке. — Это всё придумал Сатору! Годжо замер, перестав даже моргать. — Чего?! — Он сам хотел проверить, — торжественно, с выражением отличницы у доски продолжила Юки, явно повторяя заранее выученную и отрепетированную формулировку, — как его хваленая Бесконечность работает против бытовых и липких препятствий в узком коридоре! А мы просто помогали, потому что он делает крутую науку! Сугуру снова издал булькающий стон обхватив лицо руками. Сёко отвернулась и прикрыла лицо ладонью, давясь беззвучным смехом. Авитааль же благосклонно, с видом наставника, гордого успехами своего лучшего ученика, кивнула. — Почти идеально, Юки. В следующий раз для солидности добавь фразу: «По собственной инициативе и без малейшего давления со стороны третьих лиц». — ПО СОБСТВЕННОЙ ИН... ИНЦИ... — Юки нахмурила бровки, споткнувшись о сложное слово. — Без давления! — Сойдет для пятилетки. Годжо медленно, превозвозмогая натяжение скотча, перевел убийственный взгляд с ребенка на Авитааль. — Ты... ты учишь её подделывать показания прямо на месте преступления?! — Я всего лишь учу её правильно и грамотно формулировать свои наблюдения, Сатору. — Это ни черта не наблюдения! — Ты действительно физически стоишь, примотанный скотчем к двери. Это факт. — ПОТОМУ ЧТО ВЫ, ИРОДЫ, ЕГО НАКЛЕИЛИ! — Сатору, — Авитааль вздохнула с такой усталостью, словно общалась с трудным подростком. — Перестань перекладывать ответственность за свое лицо на окружающих. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл, как выброшенная на берег рыба. Скотч тихо, издевательски хрустнул на его переносице. Годжо застыл окончательно, потому что любой резкий жест прямо сейчас мог стоить ему нескольких драгоценных, платиновых прядей. И именно в этот самый мистический, идеально срежиссированный кармой миг из дальнего конца коридора донеслись тяжелые, размеренные, как удары метронома, шаги. Все присутствующие, кроме намертво застрявшего Сатору, синхронно, как по команде, повернули головы на звук. Яга Масамичи выплыл из-за угла. В руках он сжимал толстую папку с отчетами, а на лице у него было написано выражение человека, который уже интуитивно понял, что вечер перестал быть тихим, но в глубине души еще отчаянно надеялся, что ущерб ограничится хотя бы одной выгоревшей комнатой и максимум тремя длинными объяснительными. Он остановился. Его взгляд медленно скользнул по коридору. Он посмотрел на Годжо, распятого скотчем в дверном проеме. Посмотрел на Сёко, которая всё еще держала телефон в позиции для съемки. На Сугуру, который стоял у стены с абсолютно пунцовым от сдерживаемого смеха лицом и дрожащими плечами. На Юки, сияющую гордостью маленького демона справедливости с плюшевой мышью под мышкой. И, наконец, на Авитааль, чье лицо было настолько ангельски-невинным, что её следовало немедленно, без суда и следствия, арестовать за особо крупное мошенничество. Яга Масамичи медленно снял темные очки. Тяжело, с хрустом потер переносицу двумя пальцами. — Объясните, — одно короткое, веское слово упало в тишину, как гильотина. Годжо рванулся с места первым, опережая всех. — СЕНСЕЙ! ЭТО ОНИ! ЭТО ВСЁ ОНИ! ОНИ ВАРВАРСКИ НАКЛЕИЛИ ЭТОТ СКОТЧ НА ДВЕРЬ! САТО ОРГАНИЗОВАЛ ТАЙНЫЙ СГОВОР С ВОВЛЕЧЕНИЕМ РЕБЕНКА И МЕДИЦИНСКОГО ПЕРСОНАЛА! Скотч предательски, с силой дёрнул его за волосы. — АЙ! Авитааль глубоко, скорбно вздохнула, приложив руку к груди в жесте оскорбленного достоинства. — Сенсей, мне физически больно слышать такие беспочвенные и дикие обвинения от младшего товарища. — Сато, — глухо, замогильным голосом произнес Яга. — Я своими собственными глазами смотрю на Годжо Сатору, который приклеен к дверному косяку канцелярской лентой. — Именно, сенсей! Вы зрите в самый корень! Это и есть ключ к пониманию всего происходящего дела. — К какому, простите, делу? — К сугубо научному, — не моргнув глазом, парировала Авитааль. — Годжо-кун, глубоко вдохновленный собственной гениальностью и жаждой познания, решил провести полевой тест. Он хотел проверить пределы автоматической фильтрации своей Бесконечности на неагрессивных, бытовых липких объектах в условиях узкого пространства. Мы с Иэйри любезно согласились выступить независимыми наблюдателями. Юки была назначена младшим лаборантом-ассистентом. Юки, услышав свое звание, гордо вскинула руку, едва не ударив Ёсиком Ягу. — Я младший ассистент! Я сама всё клеила! Но это всё придумал Сатору! — Я НИЧЕГО ПОДОБНОГО НЕ ПРИДУМЫВАЛ! — Сатору, — сухо, как наждачная бумага, сказал Яга, глядя на Сильнейшего поверх опущенных очков. — Ты буквально на прошлой неделе битый час пытался доказать мне в кабинете, что твоя Бесконечность способна отделять изюм от запеченной булочки на атомарном уровне. Годжо резко осекся, застигнутый врасплох своими же прошлыми грехами. — ...Это было важное исследование. — Ты в процессе этого исследования взорвал половину стены в столовой. — Изюм оказывал агрессивное проклятое сопротивление! Яга закрыл глаза. В небесной канцелярии богов, отвечающих за страдания педагогов, наверное, в этот самый момент кто-то с удовлетворением поставил жирную галочку напротив пункта «Довести будущего директора Токийского техникума до абсолютного просветления через тотальный бытовой абсурд». — Сёко, — ровным, безжизненным голосом спросил Яга, не открывая глаз. — Ты в этом участвовала? Сёко меланхолично затянулась не зажженной сигаретой и картинно выдохнула воображаемый дым в сторону вытяжки. — Я — тут за врача, сенсей. Я присутствовала здесь исключительно для наблюдения за ходом эксперимента на случай внезапных травм. — Ты их фотографировала. — Строго для отчёта. — Сугуру? Гето виновато поднял обе руки ладонями вперед. — Я не успел, сенсей. Клянусь. — Чего ты не успел? Сугуру перевел взгляд на барахтающегося в скотче Годжо. Потом посмотрел на блестящую прозрачную ленту. Потом снова перевел абсолютно честные глаза на Ягу. — Войти. Повисла гробовая, театральная пауза. Авитааль тихо, чтобы не выдать себя, отвернулась лицом к стене. Сёко снова отчаянно закашлялась в кулак, скрывая смех. Юки честно попыталась выдержать серьезное лицо «младшего ассистента», но с треском провалилась на третьей секунде, звонко прыснув. Даже Яга Масамичи, несмотря на всю свою непоколебимую суровость и выслугу лет, на миг сжал губы так сильно, словно внутри его мощного тела прямо сейчас шла жесточайшая, кровавая битва между педагогическим долгом отчитать всех и чисто человеческим, непреодолимым желанием заржать в голос. Годжо, разумеется, это мгновение слабости заметил. — НЕ СМЕШНО! ВООБЩЕ НИ КАПЛИ! — Очень спорное утверждение, — пробормотала Сёко, пряча телефон в карман. Яга тяжело, как кузнечные меха, выдохнул. — Снимите его ради бога. Пока сюда не пришли первокурсники. — Только очень осторожно, — тут же вставила свой медицинский вердикт Сёко. — Я серьезно. Волосы могут пострадать. — МОИ ВОЛОСЫ НЕ ТРОГАТЬ! ВЫ МНЕ ЗА КАЖДЫЙ ВОЛОСОК ОТВЕТИТЕ! — Сатору, — Авитааль шагнула ближе, принимая вид хладнокровного профессионала, которого вызвали в операционную в критический момент. — У нас есть два пути решения проблемы. Первый: мы снимаем ловушку медленно, бережно, с использованием теплой воды, специального масла и с минимальным ущербом для твоей божественной прически. Второй вариант: я просто с размаху дергаю ленту на себя, и ты моментально получаешь новый авангардный имидж «потрепанный белый хомяк в состоянии развода и депрессии». Выбирай. — Первый! — мгновенно, без раздумий выпалил Годжо. — Первый, мать твою, вариант! И убери от меня свои тайваньские руки, я тебе ни на грамм не доверяю! — И это очень, очень разумно с твоей стороны, Сатору. — мягко, почти интимно соглашается она, кривя губы в тихой издевательской усмешке. — Сато, — предупреждающе рыкнул Яга, на что Авитааль сбивает с себя спесь и сардонически вздыхает: — Уже помогаю ближнему своему, сенсей. Исключительно из гуманистических побуждений. Сатору рванулся вперед, потеряв терпение. Канцелярский скотч больно, с противным треском дёрнул его за корни волос, и голос Сильнейшего сорвался на возмущенный, высокий скулеж. — Ауч... да сними ты уже эту дрянь, Такаши! Имя прозвучало слишком близко. Слишком интимно в этой дурацкой, суетливой обстановке. Авитааль застыла. Ровно на одно, крошечное биение своего зеркального сердца. Это произошло не от страха — скорее от той самой короткой, фантомной, старой боли, с которой сталкиваешься абсолютно неожиданно в темной комнате и потому физически не успеваешь закрыться щитом сарказма. Её полное, чужое имя, брошенное им так естественно, без привычной ядовитой фамилии «Сато», легло куда-то под рёбра гораздо точнее и глубже, чем следовало бы позволять. Потом Авитааль моргнула, сбрасывая наваждение, и плавно шагнула вперёд. — Не дёргайся, припадочный, — произнесла она уже своим привычным тоном. — Если ты ещё раз так истерично рванёшься, оставишь на этой ленте добрую половину своего раздутого самолюбия и солидную часть своей драгоценной челки. — Меня сейчас убьют мои же собственные волосы, — зло, сквозь стиснутые зубы прошипел Сатору, замирая. — Очень вероятный и ироничный исход для Сильнейшего, — меланхолично отозвалась Сёко, вкладывая в ладонь Авитааль флакон. — Держи. И не спеши, нам не нужен Сильнейший Облысевший Маг Современности в коридорах. Авитааль щедро намочила пальцы в вязком медицинском масле и аккуратно, ювелирно подцепила самый край прилипшей ленты у виска Годжо. Сатору замолчал мгновенно — не из внезапно вспыхнувшего доверия к её рукам, а из чистейшего, животного инстинкта самосохранения собственной красоты. Она работала медленно, методично, почти нежно отделяя клей от прядей. Сквозь тонкие перчатки (которые она успела натянуть из запасов морга) она чувствовала под пальцами жар его кожи, мерзкое, липкое сопротивление дешевого клея и мелкое, вибрирующее напряжение шейных мышц, которое он отчаянно пытался скрыть за фасадом глухого раздражения. Сугуру за спиной Сильнейшего беззвучно сотрясался от смеха и закрыв рот обеими ладонями. Процесс унизительного освобождения Сильнейшего мага современности из плена липкой ленты занял ровно семь минут. Потери составили: три ватных диска, половина флакона медицинского масла, одна прямая угроза жестоким убийством, две клятвенные угрозы многомиллионным судебным иском к семье Сато, четыре компрометирующие фотографии в телефоне Сёко, одна отчаянная попытка Юки «помочь» отодрать скотч ударом Ёсика по лбу и моральный крах Годжо Сатору как уважаемого общественного института. Когда последняя, самая упрямая полоса скотча наконец с влажным хлюпаньем отлепилась от его челки, Годжо судорожно отшатнулся назад, панически ощупывая голову обеими руками. — Я облысел?! Скажите мне правду, у меня там плешь?! — Нет, расслабься, — Сёко после беглого, профессионального осмотра взъерошенной головы Годжо перевела взгляд на снятую липкую ленту. — Мир пока что пощажён от зрелища лысеющего Годжо. Потери минимальны. Три волоса. — ТРИ?! ЦЕЛЫХ ТРИ?! — Сатору, для тебя это не трагическая потеря, а допустимая статистическая погрешность, — устало, как глубокий старец, выдохнула Авитааль, отбрасывая промасленные перчатки в урну. — У тебя их на голове столько, будто ты втайне от всех разводишь на голове популяцию ангорских кроликов. Юки, подпрыгивая от нетерпения, подбежала к брошенному куску скотча, посмотрела на три прилипших белых волоска и восхищенно, громко ахнула. — Папа Такаши! Мы поймали кусочек мамы-монстра! Оставим на память?! — Оформим в рамочку и повесим над кроватью как оберег от дураков? — с невозмутимым видом предложила Авитааль. — НЕТ! — хором, в едином порыве паники заорали Годжо и Яга. Сугуру, который только-только начал отходить от смеха, от этого крика умудрился икнуть. Сёко Иэйри, ни слова не говоря, очень аккуратно свернула использованную, промасленную липкую ленту в маленький, компактный комочек и положила его в пустую пластиковую баночку из-под ватных палочек, закрутив крышку. Годжо снова стремительно побледнел. — Иэйри, ты что сейчас делаешь? — Архивирую как уникальный биологический образец. — СЁКО! — Исключительно для науки, Сатору. Никакого шантажа. — Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ ДО ГЛУБИНЫ ДУШИ! — Вставай в очередь, — в один голос, не сговариваясь, синхронно ответили Авитааль и Сёко. Они переглянулись. Сёко первой, с легкой ухмылкой, протянула руку. Авитааль, не раздумывая ни секунды, достала из шуршащего бумажного пакета одну ментоловую сигарету и вложила её в раскрытую ладонь врача. — За профессионализм и хладнокровие, — сухо, как на тосте, произнесла Авитааль. Сёко с благоговением посмотрела на тонкую сигарету. Потом перевела взгляд на Авитааль. А затем деловито сунула её за правое ухо — точь-в-точь как полевой хирург, которому только что вернули смысл жизни в целлофановой упаковке. — Ладно, Сато. Считай, что сегодня я тебя вскрывать не буду. Живи. — Я искренне тронут, Сёко. До слез. Яга Масамичи с силой провел широкой ладонью по лицу, словно пытаясь стереть этот вечер из своей памяти навсегда. — Всё. Закончили балаган. Всем разойтись по комнатам. Скотч утилизировать. Объяснительных писать не нужно, потому что я физически, ментально и духовно отказываюсь читать этот бред на бумаге. Годжо, ради бога, перестань судорожно трогать свои волосы. Они все на месте. Сато, Юки — чтобы я больше не видел никаких ловушек и экспериментов в жилых коридорах. Это приказ. Сёко... удали фотографии. Сёко замерла, глядя в окно. Яга медленно, угрожающе повернул к ней голову. — Сёко. — Я подумаю над вашим предложением, сенсей. — Иэйри. — Это слишком ценный компромат. — Удали. — Только после того, как сделаю три копии. Годжо издал безнадежный, тонкий звук раненой чайки, осознав, что этот позор будет преследовать его вечно. Авитааль, не обращая больше внимания на разворачивающуюся трагедию Сильнейшего, подхватила Юки на руки, чтобы девчонка под шумок не попыталась утащить у Сёко баночку с «образцом мамы-монстра», и неспешно направилась к выходу из крыла. — Папа Такаши, — горячо, с горящими от адреналина глазами шепнула Юки ей прямо на ухо, сияя как маленькая звездочка террора. — А мы ведь очень хорошо всё сделали, да? Авитааль остановилась. Она оглянулась через плечо на Годжо, который одиноко стоял посреди коридора — взъерошенный, перекошенный, с жалкими остатками медицинского масла на челке и выражением лица человека, которого сегодня предала не просто школа, а сама концепция дверных проемов во вселенной. Потом она перевела взгляд на Сёко, которая уже счастливо, с видом победителя затягивалась заслуженной ментоловой сигаретой у окна. На Сугуру, который пытался восстановить нормальный ритм дыхания. И, наконец, на Ягу, чье суровое лицо недвусмысленно обещало, что однажды он плюнет на всё, уйдет жить в дремучий лес, построит там бревенчатую хижину и будет до конца дней воспитывать исключительно плюшевых медведей. Потому что плюшевые медведи, в отличие от студентов, хотя бы не играют в покер на сигареты и не приматывают друг друга скотчем к стенам и потолкам. — Мелкая, — произнесла Авитааль тихо, с самой честной, глубокой и почти неподдельной родительской гордостью. — Для первого раза — это было просто идеально. — А завтра?! Что мы будем делать завтра?! — Завтра, — Авитааль заботливо поправила сбившийся воротник свитшота Юки, — мы будем учиться главному навыку: как делать всё то же самое, но не попадаться. Сатору, стоявший в другом конце коридора, резко вскинул лохматую голову. — ЭЙ! Я ВООБЩЕ-ТО ВСЁ СЛЫШАЛ! — Вот видишь, Юки, — наставительно произнесла Авитааль, даже не обернувшись на вопль. — Твоя первая ошибка: никогда не обсуждай планы дальнейших диверсий в радиусе слышимости пострадавшего объекта. Юки абсолютно серьезно, с видом прилежной ученицы кивнула. — Поняла, папа Такаши. Мама-монстр слышит очень хорошо, у неё слишком большие уши. — Я ТЕБЕ НЕ МАМА, ЛИЧИНКА! — И орет он тоже слишком громко, — меланхолично добавила девочка, затыкая одно ухо пальцем. Сёко у окна снова тихо, удовлетворенно прыснула дымом, а Авитааль, не сбавляя шага, лишь лениво подняла свободную руку вверх и, не оборачиваясь, издевательски помахала Сатору двумя пальцами в жесте прощания. — Сладкой ночи, Сатору. И мой тебе совет: не забудь сегодня тщательно проверять все дверные проемы перед тем, как идти в туалет. — САТО, ТЫ УПЫРЬ! — И волосы перед сном помой. Масло плохо отстирывается от наволочек.