Между Формой и Пустотой

Не тот твой друг, кто за столом с тобою пьет, а кто в несчастье любом на выручку придет.

Кто руку твердую подаст, избавит от тревог.

И даже вида не подаст, что он тебе помог.

Омар Хайям

Побег из-за обеденного стола напоминал стратегическое отступление потерпевшей поражение армии. Авитааль, сославшись на тяжелую, непреодолимую усталость после дороги и «внезапную мигрень» (которая при виде еще одной порции свинины грозила стать вполне реальной), вежливо откланялась и буквально эвакуировалась на второй этаж. Мэйлин, всё еще утирая слезы умиления, бросилась стелить свежевыстиранный футон, но Авитааль мягко, но категорично перехватила инициативу, заявив, что справится сама. Ей требовалось личное пространство. Срочно. Иначе её драконья суть, спрессованная родительской гиперопекой до состояния сингулярности, рисковала взорваться, разнеся этот аккуратный пригородный домик на атомы. Она толкнула дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен!» и переступила порог своей... точнее, чужой комнаты. Дверь за ней закрылась, отсекая звуки суетящихся внизу родителей. Авитааль прислонилась спиной к косяку, скрестила руки на груди и сквозь темные стекла очков Сатору окинула взглядом свои владения на ближайшие семь дней. За месяц, проведенный в аскетичных, пропитанных запахом старого дерева и опасности стенах Техникума, она успела милосердно забыть, насколько визуально агрессивным было логово настоящего Сато Такаши. Это был не просто визуальный шум. Это была ковровая бомбардировка фансервисом. Массовый пластик нормальности. Тот самый идеальный, кричащий фасад, за которым гениальный, но сломанный подросток прятал свой страх перед проклятиями, книги по оккультизму, Ницше, тайную косметичку с журналами мод и отсутствие тяги к прекрасному полу. — Боги, Такаши, — искренне, с глубоким эстетическим содроганием выдохнула Авитааль, подходя к ближайшему стеллажу. — Я бесконечно уважаю твою паранойю и гений конспирации. Спрятать депрессию мага за маской отаку-затворника — это ход конем. Но мой утонченный вкус прямо сейчас кровоточит. Она взяла в руки фигурку особенно выдающейся во всех местах волшебницы с розовыми волосами, которая призывно целилась в неё пластиковым жезлом. Оставлять всё это в таком виде на целую неделю было физически невыносимо. Драконы — существа, тяготеющие к порядку, структуре и минимализму (если дело не касается золота, конечно). Жить в эпицентре этого полимерного сюрреалистичного карнавала она не собиралась. Но и выбросить всё это было нельзя. Мэйлин, чья материнская программа включала ежедневное проветривание комнат и смахивание пылинок, немедленно забьет тревогу, увидев пустые полки. «Амнезия стирает личность!» — в панике решит она и вызовет скорую психиатрическую помощь. Авитааль вздохнула, закатывая метафорические рукава. Пришло время редизайна.

***

Следующий час прошел в режиме жесткой, бескомпромиссной фильтрации. Она достала из шкафа пустую картонную коробку из-под обуви и начала методично, без капли жалости сгружать туда самый вопиющий фансервис. — Простите, дамы, — монотонно приговаривала она, отправляя очередную полуголую пластиковую эльфийку на дно коробки. — Но ваша анатомия оскорбляет моё чувство прекрасного. Вы отправляетесь в темный карцер до моего отъезда. Она проредила плакаты, оставив лишь парочку самых безобидных, с пейзажами каких-то анимешных городов. Оставила на полках роботов — механика хотя бы выглядела логично. Половину коллекции манги переставила так, чтобы скрыть за ней те самые темные, затертые корешки трудов по психологии и оккультизму, которые она не забрала с собой в Токио. Косметичку Такаши она проверила — всё было на месте, спрятано под свитерами. Она лишь добавила туда свою подводку, усмехнувшись иронии судьбы. Когда зачистка была завершена, комната стала выглядеть... терпимо. Это всё еще была берлога подростка, но теперь она напоминала логово подростка, который начал взрослеть, а не завис в пубертате навечно. Коробку с «изгнанницами» Авитааль задвинула в самую дальнюю, пыльную нишу шкафа, надежно забаррикадировав её зимними куртками. Она посмотрела на настенные часы. 20:55. Время поджимало. Дамоклов меч в виде обещания Яги Масамичи прислать за ней личного белобрысого карателя уже занесся над её головой. Авитааль выудила из кармана телефон-раскладушку, села на край идеально заправленной кровати и, дождавшись, когда на табло сменится цифра на 20:59, нажала кнопку вызова. Гудки шли долго. В трубке фоном слышалось какое-то странное, монотонное жужжание, похожее на работу швейной машинки. — Яга слушает, — раздался суровый, гулкий бас, от которого телефон слегка завибрировал в ладони. — Добрый вечер, сенсей. Это Сато. Докладываю: живой, относительно здоровый, барьер Тенгена покинул успешно. Операция «Воссоединение» прошла без жертв и разрушений инфраструктуры. В трубке повисла тишина. Затем швейная машинка на заднем фоне смолкла. — Проклятия по дороге? Подозрительная активность? — перешел в режим допроса Яга, игнорируя её сарказм. — Твои каналы не барахлили вне барьера? — Никак нет. Единственное проклятие, с которым я столкнулся — это расписание токийского метрополитена и влажность в вагоне. Инцидентов ноль. Моя аура сжата до размеров атома. Для окружающих я — просто очень бледный юноша с явной нехваткой витамина D и любви к социуму. Родители... успокоились. Убедились, что я не в секте. Яга шумно, с явным облегчением выдохнул. — Хорошо. Держи этот статус-кво, Сато. Никаких выбросов энергии. Если увидишь мелкое проклятие третьего или четвертого ранга — игнорируй. Пусть им занимаются «Окна» и дежурные маги. Ты — гражданский. — Я само воплощение гражданской пассивности, сенсей. Лежу на футоне, смотрю в потолок. Кстати, о пассивности... Как там наш доблестный второй курс? Учебное заведение еще стоит на фундаменте? Яга глухо, устало рыкнул. — Здание стоит. А вот мои нервы — нет. Твой «заботливый друг» Годжо сегодня после обеда вломился ко мне в кабинет с требованием выдать ему твой точный домашний адрес. Авитааль замерла. Кровь в жилах на долю секунды остановилась, а драконий инстинкт самосохранения взвыл сиреной. — И... что вы ему ответили, сенсей? — предельно аккуратно, обманчиво ровным голосом поинтересовалась она. — Я ответил ему броском проклятого медведя с утяжелением прямо в голову, — мрачно, но с ноткой глубокого профессионального удовлетворения сообщил Яга. — И напомнил, что разглашение личных данных студентов строго запрещено уставом. Он вопил, что ему нужно срочно отправить тебе курьерской доставкой какие-то «целебные моти», иначе ты умрешь от тоски по его великолепию. Я пригрозил, что если он покинет периметр школы без задания, я заставлю его перестирывать вручную всю форму с первого по третий курс. Пока что это его удержало. Авитааль прикрыла глаза рукой, массируя переносицу. — Сенсей, — произнесла она с такой искренней, глубокой религиозной благодарностью, что голос дрогнул. — Вы не просто защитили устав. Вы только что спасли тихий японский пригород от локального апокалипсиса. Моя семья и все наши соседи в неоплатном долгу перед вами. — Не расслабляйся, Сато. Сатору упрям, как стадо баранов. Завтра в девять вечера — контрольный звонок. Конец связи. Трубка пискнула короткими гудками. Авитааль закрыла телефон и отбросила его на кровать. Угроза была реальной. Если Годжо Сатору в своих розовых стразах, с его отсутствием границ и фильтров, материализуется на пороге дома Кенджи и Мэйлин... Это будет конец. Мама попытается его накормить, он съест всё, заявит, что это недостаточно сладко, потом случайно проболтается о том, как Сато валял его в грязи, а отец достанет фамильную катану (если она у них есть) или просто вызовет полицию. — Значит, умеренная жизнь, — выдохнула Авитааль, поднимаясь с кровати. — Получается, режим овоща?

***

Следующие несколько дней слились для Авитааль в единый, тягучий, раскаленный ком патоки. Умеренная жизнь в понимании семьи Сато оказалась испытанием не менее изнурительным, чем тренировки на полигоне, просто выносливость здесь требовалась не физическая, а психологическая. Августовская жара достигла своего пика. Цикады за окном орали так, словно возвещали о конце света. Утро начиналось поздно — Мэйлин категорически запретила будить «больного ребенка» раньше десяти. Авитааль, привыкшая вставать до рассвета из-за своей внутренней паранойи, честно валялась в кровати, медитируя на потолок и мысленно, раз за разом, выстраивая и перестраивая в голове ту самую формулу Обратной Проклятой Техники. Она не пропускала через каналы ни капли энергии, строго следуя приказу Яги. Она работала в «слепом» режиме. Как математик, решающий сложнейшее уравнение в уме, не касаясь бумаги. Минус на минус. Точка сингулярности. Всплеск позитива. Снова и снова. Мозг закипал, но эта интеллектуальная работа помогала не сойти с ума от безделья. Ближе к обеду она спускалась вниз, облаченная в легкие шорты и безразмерную футболку, всё так же не снимая темных очков. Родители, к её удивлению, быстро приняли эту странность. «Светобоязнь» стала удобным щитом. Остаток дня представлял собой день сурка. Авитааль поливала цветы в крошечном палисаднике из шланга, стоя босиком на раскаленном бетоне и чувствуя, как ледяная вода приятно холодит кожу. Она сидела на веранде в плетеном кресле с книгой, которую вытащила из тайника Такаши — «Тибетская книга мертвых», обернутая для конспирации в суперобложку от дешевого детектива. И ела. Мэйлин превратила кухню в филиал мишленовского ресторана, работающего в режиме нон-стоп. Свинина, рыба, карри, сладости, пудинги. Драконий метаболизм сжигал калории в топке регенерации внутренних каналов, поэтому Авитааль не поправлялась ни на грамм, что вызывало у Мэйлин лишь новые приступы кулинарной паники и желание накормить сына еще плотнее. А вот кто действительно пострадал от этой умеренной жизни, так это Запаска. Тануки, поняв, что здесь не нужно выживать, охотиться и спасаться от летающих предметов Годжо, мгновенно адаптировался к роли пушистого божества. Мэйлин души в нем не чаяла. Она вычесывала его специальной щеткой, купила ему розовый (!) ошейник от блох (Авитааль молча наслаждалась унижением зверя, когда на него это надели) и кормила так, что к четвертому дню зверь объективно начал терять аэродинамические свойства. Когда Авитааль однажды вечером застала Запаску на диване — он лежал на спине, раскинув лапы, а его живот напоминал меховой арбуз, — она скептически покачала головой. — Если Яга-сенсей прикажет мне бросить тебя во врага, ты больше не полетишь, мохнатый. Ты просто покатишься, сминая всё на своем пути массой, как шар для боулинга. Тануки в ответ лишь сыто рыгнул и закрыл глаза.

***

День, когда кулинарный фронт Мэйлин потребовал непосредственного тактического вмешательства Авитааль, настал в среду. Жара на улице достигла той критической отметки, когда плавится даже асфальт, а потому кухня в доме Сато, оборудованная мощным кондиционером, превратилась в единственный пригодный для жизни оазис. И именно в этот оазис Мэйлин решила стянуть все свои стратегические запасы муки, фарша, кунжутного масла и имбиря. — Такаши, милый, раз уж ты всё равно маешься от безделья, помоги матери, — безапелляционно заявила она, водружая на стол гигантскую миску с мясной начинкой и стопку тонких, почти прозрачных кружочков теста для цзяоцзы. — Отец сегодня вернется поздно, а я решила налепить пельменей. Заодно и мелкую моторику потренируешь. Врачи говорили, это полезно для нейронных связей! Авитааль, чья «мелкая моторика» позволяла на лету перехватывать летящие скальпели и выстраивать идеальные гексагональные барьеры, молча отложила книгу. Спорить с азиатской матерью, вооруженной скалкой и благородной целью, было опаснее, чем дразнить Годжо Сатору. Она подошла к раковине, тщательно вымыла руки и заняла позицию у кухонного острова. В безразмерной серой футболке, длинных домашних штанах и неизменных черных очках, защищающих глаза от резкого света кухонных ламп, она выглядела как самый мрачный су-шеф в истории японской кулинарии. — Смотри, — Мэйлин ловко подцепила палочками комочек фарша, положила в центр теста, смочила края водой и несколькими быстрыми движениями пальцев защипнула края, создав идеальный, пузатый пельмень с аккуратными складочками. — Ничего сложного. Главное — не клади слишком много начинки, иначе при варке они лопнут, как воздушные шарики. «Как сосиска без баланса натяжения оболочки», — машинально провела аналогию Авитааль, вспомнив свою лекцию для Нанами и Хайбары. Она взяла кружочек теста. Оно было прохладным, чуть влажным и податливым. Авитааль зачерпнула начинку. Положила в центр. Смочила края. Её длинные, бледные пальцы двигались не с суетливой ловкостью опытной хозяйки, а с пугающей точностью. Защип. Складка. Еще одна складка. Ровно под углом в сорок пять градусов. Шаг в три миллиметра. Через пять секунд на деревянной доске рядом с домашним, слегка кривоватым пельменем Мэйлин лег абсолютно симметричный, математически безупречный шедевр. Складочки на нем были настолько идеальными, что их можно было измерять транспортиром. Мэйлин, уже потянувшаяся за следующим куском теста, замерла. Она посмотрела на доску, потом на руки сына, потом снова на доску. — Ого, — искренне выдохнула женщина, вытирая руки о фартук. — Такаши... ты лепишь так аккуратно. Даже лучше, чем до... ну, раньше. У тебя прямо талант проснулся! — Это всё медитации, мам, — невозмутимо солгала Авитааль, приступая к следующему. Пальцы двигались ритмично, превращая рутину в медитативный процесс. — Учат концентрации и структуре. Пространство под столом тем временем тоже начало активно структурироваться. Запаска, привлеченный запахом сырого мяса и чеснока, бесшумно выкатился из гостиной. Его живот, уже напоминающий туго набитый барабан, волочился по линолеуму. Зверь сел у ног Авитааль, превратившись в пушистую статую Будды, и уставился на миску с фаршем гипнотическим, немигающим взглядом. — А ну брысь, попрошайка, — Мэйлин погрозила ему пальцем, хотя в её голосе не было и капли угрозы. — У тебя своя миска полная! Запаска даже не пошевелил ухом, лишь перевел взгляд на Авитааль, всем своим видом транслируя: «Мы с тобой одной крови, поделись добычей». Авитааль, не глядя вниз, виртуозным, почти неуловимым движением мизинца подцепила крошечный кусочек фарша и щелчком отправила его под стол. Кусочек приземлился точно в открытую пасть тануки с такой снайперской точностью, что ни Мэйлин, ни сам зверь не успели ничего понять. Раздался лишь тихий, удовлетворенный чавк. Работа на кухне закипела. Ритмичный стук ножа, шипение масла на сковороде, где Мэйлин уже начала обжаривать первую партию гёдза, терпкий запах соевого соуса и рисового уксуса заполняли пространство, вытесняя тревоги. Для Авитааль это было странным, почти трансцендентным опытом. Всю свою жизнь она рассматривала пищу исключительно как то, без чего нельзя существовать, а процесс её приготовления — как примитивную вещь (и дело было даже не в том, что она не умела готовить. Она умела. Но ей было откровенно лень). Но сейчас, стоя плечом к плечу с этой суетливой, болтливой женщиной, методично складывая идеальные ряды пельменей на присыпанную мукой доску, она чувствовала удивительное заземление. Это была магия совершенно иного толка. Магия, не требующая проклятой энергии, барьеров или крови. Только тепло рук, запах имбиря и тихий, бытовой разговор. — Знаешь, сынок, — Мэйлин понизила голос, помешивая соус в пиале. — Отец не показывает, но он так гордится тобой. Что ты не сломался. Что нашел в себе силы вернуться к учебе, завел таких... заботливых друзей. Авитааль на секунду замерла. Очередной идеальный защип чуть не сбился. — Мы оба понимаем, что эта амнезия... это тяжело, — женщина мягко коснулась её локтя испачканными в муке пальцами, оставляя на темном рукаве толстовки белый след. — Но, может, это шанс начать всё с чистого листа? Оставить все страхи в прошлом. Просто жить. Авитааль посмотрела на белое пятно от муки на своем рукаве. В этом крошечном жесте было столько щемящей, безусловной уязвимости, что драконья броня внутри неё дала крошечную, невидимую трещину. Она не могла дать им то, о чем они просили. Она никогда не станет их настоящим сыном, а их настоящий сын никогда не вернется. Это была жестокая, циничная сделка с мирозданием, в которой она была лишь узурпатором. Но прямо сейчас, на этой пропахшей кунжутным маслом кухне, она могла подарить этой женщине хотя бы иллюзию того, что её мальчик в безопасности. — Чистый лист — это хорошая метафора, мам, — тихо ответила Авитааль, выкладывая на доску последний, безупречно ровный цзяоцзы. — Я постараюсь написать на нем что-нибудь стоящее. Обещаю. Мэйлин просияла, её глаза снова подозрительно заблестели, и она поспешно отвернулась к плите, громко гремя крышками. — Ну всё, мой руки! Сейчас будем ужинать! И пусть только твой пушистый нахлебник попробует сказать, что он не голоден!

***

Четверг, вопреки всем законам логики и надеждам на спокойный финал, начался с того, что мироздание решило напомнить Авитааль: от него, как и от токийской жары, спрятаться невозможно. Даже за идеально выглаженными занавесками семьи Сато. День выдался плавящим, вязким, с той самой неподвижной духотой, когда даже листья на деревьях кажутся отлитыми из зеленого пластика. Авитааль сидела на небольшой деревянной веранде, выходящей на задний дворик. В одной руке она держала пиалу с остывшим зеленым чаем, а другой лениво, чисто механически чесала пузо Запаски, который развалился в тени куста гортензии, окончательно капитулировав перед гравитацией и перееданием. «Умеренная жизнь» текла своим чередом. Мэйлин ушла в супермаркет за очередной порцией свежих овощей, Кенджи всё ещё был на работе. Тишина, нарушаемая лишь стрекотанием обезумевших от зноя цикад, была почти медитативной. Пока тишину не разрезал резкий, бодрый и абсолютно чужеродный в этой пасторали звук. Серебристый телефон-раскладушка, лежавший на досках веранды, коротко, требовательно завибрировал. Дважды. Авитааль приоткрыла один глаз из-под темных линз. Время было далеко к часу созвона. Яга звонил строго в девять вечера, с пунктуальностью палача. Сёко писала редко, и то по делу, скидывая списки нужных канцелярских принадлежностей для морга. Нанами и Хайбара еще вчера отчитались, что отправляются на совместную тренировку по экзорцизму мелких проклятий в заброшенной часовне. Она нехотя потянулась к пластиковому корпусу и откинула крышку. На тусклом экране светился значок нового сообщения. От неизвестного номера. Авитааль нажала кнопку чтения. Текст, вывалившийся на экран, заставил её драконью суть внутри тяжело, обреченно вздохнуть, предчувствуя надвигающуюся катастрофу, а бровь — саркастично выгнуться поверх оправы. «ХЕЙ-ХЕЙ-ХЕЙ! Скучаешь по своему любимому Сильнейшему, Спящая Красавица?! Яга — абсолютный, бессердечный тиран и эксплуататор детского труда! Представляешь, он выдернул нас с Сугуру прямо посреди законного отдыха и отправил работать няньками! Нам поручили защищать какую-то сопливую, визгливую школьницу! Мои гениальные таланты тратятся на то, чтобы отгонять от неё хулиганов и следить, чтобы она делала уроки! Спасай, Сато-кун! Привези мои эксклюзивные тайяки прямо к воротам её средней школы, иначе я умру от скуки и деградации! P.S. Твоя бешеная крыса уже лопнула от маминых харчей?» Авитааль медленно перечитала сообщение. Дважды. Стиль был настолько вопиюще, агрессивно узнаваемым, что к сообщению не хватало только прикрепленного аудиофайла с истеричным смехом. Изобилие вырвиглазного пафоса, полное игнорирование субординации и личных границ. Годжо Сатору собственной персоной. — Откуда у этого белобрысого паразита мой номер? — вслух задала она риторический вопрос, глядя на безмятежно спящего тануки. — Яга бы ни под какими пытками его не выдал. Значит, либо влез в журнал посещаемости у Сёко в лазарете, либо замучил до смерти шутками Хайбару. Она хотела было раздраженно захлопнуть телефон и отправить номер в черный список, но пальцы замерли над кнопкой. Драконий мозг начал стремительно цеплять детали сообщения, выстраивая из этого инфантильного потока сознания пугающе четкую логическую цепочку. «Отправил нас с Сугуру». Два Сильнейших. Вместе. На одном задании. Яга Масамичи, при всей его строгости, никогда не разбрасывался ресурсами такого калибра впустую. Годжо и Гето в тандеме — это армия, способная стереть с лица земли небольшое государство. Отправлять их вдвоем на рядовую миссию — это забивать гвозди микроскопом. «Защищать какую-то школьницу». Пазл в голове Авитааль с тихим, зловещим щелчком сошелся. Она вспомнила ночи, проведенные за чтением затертых библиотечных фолиантов и дневников Такаши. Вспомнила раздел о фундаментальных основах барьерных техник Японии. Тенген. Бессмертный маг, чьи барьеры удерживают всю магическую инфраструктуру страны от полного коллапса и вторжения проклятий. Техника Бессмертия, которая требует «перезагрузки» каждые пятьсот лет, чтобы сущность Тенгена не эволюционировала за пределы человечности, не стала угрозой для самого человечества. А для этой перезагрузки нужен подходящий генетический сосуд. Сосуд Звездной Плазмы. — Школьница... — прошептала Авитааль, чувствуя, как сводящий с ума зной внезапно перестал казаться таким уж удушающим, уступив место холодному, расчетливому ознобу. Если Авитааль правильно поняла то, о чем писал Сатору... Эта «сопливая школьница», на которую так беспечно жаловался Сатору, не была просто VIP-персоной. Она была ключом к выживанию всего магического мира. А миссия по её эскорту до интеграции с Тенгеном — это не «работа нянькой». Это передвижная мишень размером с Токийскую телебашню, обвешанная неоновыми вывесками для каждого проклятого шамана, наемника, религиозного фанатика и сектанта, желающего свергнуть существующий порядок. Если девчонка умрет — барьеры падут. Мир захлебнется в проклятиях. Авитааль смотрела на мигающий курсор на тусклом экране раскладушки. Пальцы с идеальным, холодным расчетом зависли над пластиковыми кнопками. Сатору был гением. Сатору был непобедим. И именно поэтому Сатору был сейчас невероятно, фатально уязвим. Его эго, раздутое до размеров орбитальной станции, ослепляло его лучше любой светошумовой гранаты. Он ждал монстров из теней, ждал рева проклятой энергии и эпичных битв, в которых он сможет эффектно щелкнуть пальцами и стереть врага в порошок, покрасовавшись перед девчонкой и Сугуру. Но она, прожившая немало лет и пережившая пару десятков погребальных костров пополам с извращенным пониманием чувства прекрасного на эшафоте имени себя, прекрасно знала, как охотятся люди. Наёмники, религиозные фанатики и профессиональные убийцы не играют по благородным правилам магов. Они не выходят на честную дуэль в полдень. Они играют по первобытным правилам выживания и эффективности. Они изматывают. Они бьют по психике, лишая сна и покоя. Они методично загоняют дичь в угол, расставляя капканы из ложных целей. Они будут ждать час, день, неделю — пока великий и непогрешимый Сильнейший не забудет, что он, при всей своей божественности, тоже сделан из слабой человеческой плоти, мяса и крови. Они будут ждать, пока его мозг не начнет плавиться от непрерывной работы Шести Глаз, пока он не вымотается до предела и просто не моргнет от истощения. И тогда они ударят. Из слепой зоны. Пальцы Авитааль, привыкшие выстраивать показушные многослойные барьеры и препарировать гниющую плоть проклятий в морге на пару с Сёко, сейчас быстро, жестко и методично застучали по дешевым пластиковым кнопкам телефона. Она не стала ему звонить. Услышать в ответ его самодовольный, беспечный голос, полный снисходительной насмешки, означало бы гарантированно потерять остатки своего хваленого, с таким трудом выстроенного дзена. Ей нужно было вбить в его гениальную, но абсолютно, кристально пустую в плане человеческой подлости и коварства голову одну простую, выстраданную годами мысль. И сделать это нужно было так, чтобы он не отмахнулся от нее со смехом, как от назойливой мухи, а хотя бы на одну короткую секунду остановился и задумался. Экран тускло подсвечивал её бледное лицо. Драконья суть, наблюдавшая за тем, как рушатся чужие жизни и гибнут "непобедимые" герои из-за банальной и грязной жадности, хитрости и удара в спину, диктовала беспощадные слова. А маска «уставшего, саркастичного Сато Такаши» облекала их в нужную, привычно-флегматичную, колючую форму. Она перечитала набранный текст, холодно взвешивая каждое слово. Кнопка «Отправить» была нажата, и цифровое послание, начиненное концентрированной паранойей и здравым смыслом, улетело в эфир, навстречу адресату, чье эго сейчас наверняка было занято выбором между клубничным сиропом и карамельным топпингом. На экране телефона Сатору, где бы он сейчас ни находился, продираясь сквозь токийские пробки со своей драгоценной ношей, должно было высветиться следующее сообщение: «Во-первых, тайяки официально отменяются. Я нахожусь в глухом, безнадежном углеводном плену у гигантских порций маминого карри и тотальной родительской гиперопеки. Выживай на подножном корме и собственной гениальности, Сильнейший. Во-вторых, раз уж вы с Сугуру, два великовозрастных идиота, решили поиграть в элитный нянька-эскорт для самой важной персоны в этой стране, сними свою картонную корону и включи наконец мозг, а не то, что поглощает сахар. Перестань самодовольно высматривать на горизонте эпичных монстров размером с Годзиллу, чтобы эффектно их размазать. Проклятия прямолинейны, предсказуемы и тупы. А вот люди — это твари мелочные, грязные, трусливые и бесконечно изобретательные в своей жестокости. Никто в здравом уме, твердой памяти и с инстинктом самосохранения не пойдет в лобовую бить кулаками в твою хваленую Бесконечность. Они просто возьмут вас измором. Они подождут, пока ты трое суток не сомкнешь своих драгоценных глаз, пока твой перегретый мозг не закипит от сенсорного перегруза, пока ты не вымотаешься до состояния овоща и не моргнешь, опустив барьер хотя бы на долю секунды. И вот тогда они ударят в спину. Твои божественные Шесть Глаз абсолютно никак не спасут от банального, банальнейшего человеческого истощения и от того, в ком нет ни единого грамма проклятой энергии, чтобы твой радар смог его засечь. Не будь самонадеянным, слепым идиотом, Сатору. Спите с Сугуру строго по очереди, не жрите всякую дрянь из автоматов и постоянно смотрите под ноги, а не в небеса. P.S. Если ты сдохнешь там от собственной феноменальной глупости и недосыпа, я официально, по праву сильного, экспроприирую всю твою коллекцию очков. А Запаска настойчиво просил передать, что твои брендовые кроссовки — следующие в его дегустационном меню, так что возвращайся живым, хотя бы ради спасения своего же гардероба». Авитааль с сухим, резким пластиковым щелчком захлопнула телефон и положила его рядом с собой на сильно нагретые полуденным солнцем доски веранды. Она сделала глубокий вдох, позволяя раскаленному воздуху заполнить легкие. Всё. Свой моральный долг перед сохранением баланса вселенной (и целостности собственного гардероба от посягательств Годжо) она выполнила. Она сделала всё, что могла, оставаясь в тесных, жестких рамках своей роли «гражданского мага в отпуске». Дальше — территория свободного выбора одного конкретного белобрысого идиота. Если Сатору, прочитав это, решит гордо проигнорировать предупреждение и продолжит играть в неуязвимого бога — что ж, естественный отбор в магическом мире еще никто не отменял. По крайней мере, она попыталась. Она не могла прийти туда и выжечь угрозу дотла. Она не спаситель этого мира, никогда им не была и становиться им не собиралась — и роль её очень маленькая, но не менее важная — взрастить силу и уйти. В этот момент со стороны улицы послышался металлический лязг отодвигаемой щеколды и знакомый скрип калитки. Тяжелые шаги зашуршали по гравийной дорожке, сопровождаемые шуршанием переполненных пластиковых пакетов. — Такаши! Я дома! — звонкий, бодрый голос Мэйлин разрушил тягучую тишину заднего дворика, мгновенно стирая все мысли о наемных убийцах, бессмертных магах и судьбах мира, возвращая дракона обратно в удушающую реальность японского пригорода. — На улице просто сущий ад, асфальт плавится! Представляешь, в супермаркете была скидка на отборного тунца и свежие персики! Иди скорее сюда, милый, помоги матери разобрать покупки, у меня руки отваливаются! Я чуть позже приготовлю твои любимые рыбные котлеты! — Иду, мам! — крикнула Авитааль в ответ и лениво поднялась с места, легко передвинув тушку Запаски ногой в тень. Ей оставалось только ждать, пока её ждали персики. И рыбные котлеты. И абсолютная, кристально чистая, возведенная в абсолют бытовая рутина.