Между Формой и Пустотой

Опыт — это то, что ты получаешь, когда не получаешь того, чего хотел. А мудрость — это умение с первого раза понять, что лезть пальцами в розетку не стоит, даже если у тебя резиновые перчатки.

Неизвестный автор

Остаток недели пролетел именно так, как и планировалось: в режиме глубокого, исцеляющего погружения в тотальную, непробиваемую банальность. Авитааль позволила себе роскошь, недоступную в пропитанных кровью и пафосом стенах Техникума — она расслабилась. По-настоящему, отпуская туго натянутые струны постоянного параноидального контроля. Она перестала сканировать каждый темный угол на наличие притаившихся проклятий, перестала прислушиваться к шагам за дверью, ожидая очередного вторжения белобрысого урагана, и даже перестала мысленно прокручивать зубодробительную формулу Обратной Техники во время еды. Драконья суть, привыкшая к режиму «убей или будь убитым», сначала недоверчиво ворочалась, ожидая подвоха, но вскоре сыто свернулась клубком где-то в районе желудка, убаюканная треском цикад и маминым карри. И апогеем этого санаторно-курортного разложения стало утро субботы. Когда Кенджи Сато, робко постучав в дверь её комнаты в безбожные пять утра, заглянул внутрь в смешной панаме защитного цвета, жилетке с миллионом карманов (в которых наверняка прятались запасные крючки и бутерброды) и с двумя удочками в руках, глаза Авитааль под темными линзами вспыхнули неподдельным, почти фанатичным восторгом. — Такаши, — неловко начал отец, переминаясь с ноги на ногу и явно готовясь к отказу. — Я знаю, что ты хотел выспаться... Но сегодня идеальное давление. И облачность правильная, как по учебнику. Как насчет... ну, съездить на наше старое место на озере? Если ты, конечно, не против. Мама уже и термос с чаем собрала, и онигири налепила. О, Кенджи даже не подозревал, насколько его «амнезийный» сын был не против. Более того, он был готов лично нести отца на руках до самого водоема. Если в этой безрадостной вселенной и существовала вещь, способная заставить Авитааль добровольно подорваться с кровати ни свет ни заря без угрозы для жизни в собственный законный выходной, то это была рыбалка. Это была её личная непререкаемая страсть. В другом мире она могла часами стоять на краю обрыва над ревущим, пенящимся горным потоком, выуживая из ледяной воды плотоядных тварей, способных одним щелчком челюстей откусить человеку руку по самый локоть. Её подруга Пион регулярно впадала в состояние истерического ступора пополам со смехом, когда заставала её за этим занятием. И дело было не в самом факте рыбалки, а в дресс-коде. Авитааль искренне не понимала, почему процесс ловли рыбы должен отменять базовую элегантность. Стоять на скользком, покрытом мхом валуне при полном параде, с идеальной прической и на двенадцатисантиметровых каблуках-шпильках, метая блесну с точностью элитного снайпера — это был её личный, возведенный в абсолют вид искусства. «Ты не рыбу ловишь, ты законы физики насилуешь в трёх разных позах!» — кричала обычно Пион, хватаясь картинно за сердце, когда Авитааль, балансируя на шпильках над пропастью, хладнокровно, одним движением кисти подсекала очередного речного монстра размером с хорошую корову. Здесь, под личиной неуклюжего Сато Такаши, шпильки и юбки, к огромному счастью для хрупкой психики Кенджи, отпадали сами собой. Зато оставался сам процесс. И Авитааль невероятно, просто фантастически повезло, что настоящий Такаши, как выяснилось из осторожных расспросов, был заядлым рыбаком. Еще там, на Тайване, до переезда и всей этой магической кутерьмы с проклятиями, их вылазки с отцом на местные водоемы были главным, священным мужским ритуалом в семье. Легенда не просто не пострадала — она получила железобетонное, водонепроницаемое подкрепление. — Дай мне пять минут, пап. Я только найду нормальную ветровку, — с искренним воодушевлением ответила Авитааль, одним плавным движением сбрасывая одеяло.

***

Озеро встретило их густым, молочным туманом, тяжело стелющимся прямо по зеркальной глади воды, и тем самым, ни с чем не сравнимым запахом сырости, ила и мокрой осоки, от которого в груди становилось удивительно просторно. Было зябко, тихо и невероятно, пронзительно спокойно. Они устроились на небольшом, замшелом деревянном пирсе, уходящем в камыши. Кенджи суетился, раскладывая снасти, проверяя поплавки и предлагая сыну то горячий чай из крышечки термоса, то бутерброды, явно нервничая и стараясь заполнить повисшую между ними неловкую тишину. Авитааль же просто наслаждалась моментом. Она взяла в руки удилище, чувствуя приятную, пружинящую тяжесть карбона. Пальцы, привыкшие за последний месяц складывать сложнейшие барьерные печати и вправлять вывихи после Яги, с невероятной, ювелирной точностью насадили приманку на крючок. Никакой магии. Никакой грязной проклятой энергии. Только леска, свинцовое грузило, баллистика и старая добрая гравитация. Она сделала замах, и снасть с тихим, разрезающим тишину свистом рассекла утренний воздух, отправив поплавок точно в выбранную микроскопическую точку на границе чистой воды и густых водорослей. Идеальный, выверенный до миллиметра заброс, исключающий любой зацеп. Кенджи, краем глаза наблюдавший за сыном, замер с полуоткрытым термосом в руках. Его напряженное лицо вдруг странно расслабилось, а в уголках глаз собрались морщинки теплой, облегченной улыбки. Мышечная память — вещь упрямая, её не сотрешь никакими диагнозами. Амнезия могла стереть из головы этого парня имена, даты и лица, но то, как его мальчик держал удилище, как плавно и уверенно, всем корпусом сделал заброс — это было не отнять. Это было их общее. — А помнишь, как мы на озере Сан Мун ловили того гигантского карпа? — тихо, словно боясь спугнуть хрупкий момент, спросил отец, осторожно усаживаясь на свой скрипучий складной стульчик. — Тебе тогда лет двенадцать было. Ты так вцепился в удилище, что я всерьез думал, он тебя в воду утащит вместе с берегом. Но ты не отпустил. Упирался ногами в грязь, ревел, но тянул. — Мышечная память подсказывает, что я потом три дня руки поднять не мог, — невозмутимо, не отрывая взгляда от красной точки поплавка на серой воде, отозвалась Авитааль. Она понятия не имела ни о каком озере Сан Мун, ни о карпах, но интонация, банальная физиология и логика ситуации диктовали идеальный ответ. — Зато ужин тогда удался на славу. Кенджи тихо, искренне рассмеялся, и этот звук спугнул стайку водомерок у берега. — Да. Мать тогда его запекла в кисло-сладком соусе. Половину духовки отмывать пришлось. Это была славная битва. Они просидели в благословенной, медитативной тишине часа два. Туман медленно, нехотя рассеивался, таял, уступая место робким, но уже обещающим дневное пекло лучам августовского солнца. Насекомые начали свой хаотичный утренний танец над водой. В этом маленьком, ограниченном камышами мире не было места кровопролитным войнам древних кланов, проклятиям особого уровня, расчлененке в морге Сёко и малолетним гениям с комплексами бога. Здесь самой большой, глобальной проблемой было вовремя заметить легкую поклевку и не позволить леске запутаться в корягах. И Авитааль ловила от этой примитивной, кристально чистой человеческой забавы абсолютно искренний, незамутненный кайф. Ей не нужно было доказывать, что она Сильнейшая, не нужно было выстраивать многоуровневые стратегии выживания. Ей нужно было просто перехитрить рыбу с интеллектом табуретки. Внезапно красный кончик её поплавка мелко, нервно дрогнул, пустив по идеальной глади воды расходящиеся концентрические круги. Затем он приподнялся, словно задумавшись о смысле бытия, и резко, без предупреждения ушел под воду, потянув за собой леску. Авитааль не стала дергаться, визжать или паниковать, как сделал бы неопытный новичок. Её рефлексы, отточенные сотнями боев (и тысячами выуженных речных монстров на шпильках), сработали безупречно. Она выждала ровно полсекунды. Дала рыбе уверенно заглотить наживку. А затем сделала короткую, жесткую, безжалостную подсечку кистью. Удилище в её руках мгновенно изогнулось в тугую, звенящую от напряжения дугу. Фрикцион катушки радостно завизжал на высокой ноте, стравливая леску, так как то, что оказалось на другом конце, явно обладало массой, скверным характером и не собиралось сдаваться без боя. — Такаши! Подсекай! Тяни! — Кенджи вскочил со своего стульчика так резко, что выронил надкусанный бутерброд прямо в росистую траву. Его очки съехали на нос, лицо густо покраснело от охотничьего азарта. В этот краткий миг он забыл про амнезию сына, про страшные диагнозы больницы, про мрачного мужика в очках, который его увез. Он был просто отцом, чей ребенок поймал что-то по-настоящему крупное. — Не дай ей уйти в коряги слева! Натягивай! — Спокойно, пап. Всё под контролем, — Авитааль слегка присела, грамотно смещая центр тяжести, и начала хладнокровно, методично выкачивать рыбу. Это был танец. Идеальный, математический баланс между натяжением тонкой лески, прочностью карбона и грубой силой сопротивляющегося живого существа. Она подматывала катушку, когда рыба давала слабину, и плавно отпускала фрикцион, когда та делала отчаянный, резкий рывок в мутную глубину. Движения её рук были плавными, скупыми, но в них скрывалась стальная, нечеловеческая мощь, которую она сейчас тщательно, по крупицам дозировала, чтобы случайно не сломать хрупкую человеческую удочку пополам и не вырвать крючок вместе с рыбьей челюстью. Спустя пять минут напряженной, звенящей борьбы вода у свай пирса вскипела бурунами, и на поверхность, шумно хлопая мощным хвостом и разбрызгивая во все стороны веера капель, поднялся огромный, отливающий темной, зеленоватой бронзой черный бас. — Да ладно... — благоговейно выдохнул Кенджи, судорожно хватаясь за подсачек. Его руки откровенно тряслись от волнения. — Такаши, это же трофей! Килограмма на четыре, не меньше! Боже мой, заводи его сюда, только аккуратно, не ослабляй леску! Авитааль, не меняя каменного, невозмутимого выражения лица, надежно спрятанного за темными очками Годжо, плавно и властно подвела измотанную рыбу к самому краю пирса. Кенджи ловко, одним слитным движением подцепил её сеткой и с громким кряхтением вытащил на деревянный настил. Огромная рыбина тяжело, с глухим стуком била хвостом по доскам, отчаянно блестя мокрой чешуей на утреннем солнце. Кенджи Сато отбросил подсачек в сторону, стянул с головы панаму и, не сдержав нахлынувших эмоций, сгреб Авитааль в медвежьи, крепкие, пропахшие табаком отцовские объятия, похлопывая её по спине так от души, что из легких едва не выбило весь кислород. — Вот это да! Вот это улов! — смеялся он громко, раскатисто, и в его голосе звучала такая чистая, абсолютная, беспримесная гордость, что её можно было резать ножом и подавать к столу. — Ты не забыл! Руки-то помнят, а, сынок?! Мать просто в обморок упадет, когда мы это чудо на кухню притащим! Мы его запечем! Нет, сделаем сашими! Целую гору сашими! Авитааль стояла неподвижно, зажатая в его объятиях. От отца пахло дешевым средством от комаров, крепким зеленым чаем и застарелой, копившейся месяцами тревогой, которая сейчас наконец-то отступила. Впервые за всю эту долгую, изматывающую неделю она не чувствовала острого, инстинктивного желания вывернуться из захвата, оттолкнуть человека или выставить глухой ментальный барьер. Но где-то там, глубоко внутри, под холодным, расчетливым драконьим спокойствием, тонко, мерзко и очень по-человечески заныла совесть. Она обнимала мужчину, который сейчас искренне, до слез радовался за сына. За сына, которого больше не существовало в природе. Чью жизнь прервала нелепая случайность и чью личность трупа она так удачно "донашивала". Она воровала эти чистые эмоции, впитывала их, как сухая губка, прекрасно понимая, что это абсолютно чужой праздник. Она — идеальная, высокофункциональная фальшивка. Паразит, хищная кукушка, уютно устроившаяся в пятизвездочном эмоциональном гнезде, пока настоящие хозяева слепо несут ей червячков. «Какая пошлая, дешевая ирония, — меланхолично, с горечью подумала она, позволяя Кенджи еще раз радостно похлопать себя по плечу. — Я сжигала города, стирала с лица земли армии и смеялась в лицо богам, а теперь меня, великого дракона, пробивает на сентиментальную слезу от запаха речной тины, дохлого карася и отцовских объятий». И всё же... Если она уже влезла в эту игру, пусть это будет самая прекрасная, самая качественная ложь в их жизни. — Я же говорил, пап. Мышечная память никуда не делась, — Авитааль позволила себе широкую, совершенно искреннюю улыбку, которая впервые за всё это время коснулась не только уголков её губ, но и глаз за темными стеклами. — Поехали домой. Обрадуем маму. И пусть Запаска даже не надеется на этот улов, эта рыба — исключительно для людей. Мохнатый обойдется сухим пайком.

***

Возвращение домой было похоже на триумфальное шествие римских легионеров-победителей. Мэйлин, увидев габариты пойманного баса, действительно сначала картинно охнула, прижав руки к нарумяненным щекам, а затем развила на тесной кухне такую бурную, ураганную деятельность, что летящие из-под её поварского ножа куски овощей и брызги соевого соуса вполне могли бы составить конкуренцию смертоносным тренировкам Яги.

***

Обезглавленный бас смотрел на Авитааль с пластиковой разделочной доски пустым, стеклянным, обреченным взглядом. Точно с таким же отсутствующим взглядом она сама обычно слушала бесконечные лекции Яги Масамичи про политическое устройство эпохи Хэйан. Запаска, учуяв божественный запах свежей озерной рыбы, немедленно, игнорируя законы физики, телепортировался из гостиной. Он полностью проигнорировал тот факт, что и так уже похож на пуфик с лапками, и пытался растянуть свой шарообразный живот еще шире, чтобы вместить в себя абсолютно всё, что случайно (или не очень) упадет со стола. Он уселся у ног Авитааль, гипнотизируя рыбью тушку и издавая жалобные, переходящие в ультразвуковой писк поскуливания, достойные премии за лучшую драматическую роль. — И не мечтай, мохнатый рэкетир, — Авитааль подцепила кончиком пальца крошечный, почти прозрачный кусочек рыбного филе и небрежно сбросила его тануки. Кусочек исчез в пасти зверя быстрее, чем коснулся пола. — Это твой максимум на сегодня. Ты и так уже в дверной проем проходишь исключительно со скрипом и предварительным смазыванием маслом. Твоя гравитационная масса скоро начнет искажать пространство-время. Ужин закончился поздно. Когда Мэйлин, сияющая от счастья, наконец-то отпустила их из-за стола, предварительно упаковав остатки баса в пластиковые контейнеры «на завтра» и «на послезавтра», Авитааль чувствовала себя так, словно проглотила небольшую чугунную наковальню. Запаска, тяжело перекатываясь с боку на бок, как пушистый перекачанный бочонок, с невероятным трудом дополз до своей любимой шелковой подушки и мгновенно отключился, тихо и со свистом похрапывая во сне. Поднявшись в свою комнату на втором этаже, Авитааль не стала зажигать раздражающий верхний свет. Теплый, удушливо-сладкий домашний уют остался внизу, на кухне. Здесь, в тишине и спасительной темноте, маска «Такаши» начала стремительно трескаться, осыпаясь на пол кусками фальшивой штукатурки. Она с глухим стуком рухнула поверх свежего, пахнущего кондиционером для белья футона, закинув руки за голову. В открытое настежь окно вливалась долгожданная, густая ночная прохлада, смешанная с приглушенным, монотонным стрекотанием ночных насекомых. Впервые за очень долгое время внутри неё царил абсолютный, ровный штиль. Никакой магии, требующей контроля. Никаких звенящих барьеров, удерживающих чудовищ. Никакого параноидального выживания. Просто сытая, глухая, спокойная человеческая ночь. И тихая, светлая, как лунная дорожка, грусть от острого понимания того, что эта простая жизнь ей не принадлежит и принадлежать не может. Что очень скоро, буквально на днях, ей придется собрать сумку и вернуться в холодную мясорубку Токио, где кровь льется рекой, а искалеченные дети играют в жестоких богов, пока не переломают себе и окружающим шеи. Идиллию разрушил короткий, требовательный, мерзко жужжащий звук. Серебристая раскладушка, небрежно брошенная на край стола еще днем, ожила, засветившись в темноте комнаты тусклым, болезненным экраном. Свет от дисплея резанул по отвыкшим глазам, как радиация от открытого реактора. Авитааль лениво, с явным неудовольствием скосила глаза. Внутренний радар, настроенный на неприятности, безошибочно подсказал, кто именно решил нарушить её заслуженный, тяжелым трудом добытый покой в начале двенадцатого ночи. Она нехотя, преодолевая гравитацию, потянулась за телефоном, отщелкнула крышку большим пальцем и вчиталась в текст нового сообщения. «ХЕЙ, ПАРАНОИК! Почитал тут твои бредни. Серьезно, Сато-кун? Ты там от переизбытка домашних харчей и мамочкиной заботы совсем поехал кукухой? "Люди мелочные", "ударят в спину", "возьмут измором"... Бла-бла-бла! Какая невыносимая тоска! Ты просто проецируешь на меня свои собственные комплексы слабого человека! Мы с Сугуру — СИЛЬНЕЙШИЕ. Нас невозможно взять измором, и никакие жалкие людишки без капли проклятой энергии ко мне даже на пушечный выстрел не подберутся. Моя Бесконечность абсолютно совершенна! Я вижу всё на километры вокруг! Так что перестань трястись над нами как осиновый лист, дед, и лучше сосредоточься на поиске моих идеальных моти! Если ты думаешь, что твои трусливые, паникерские советы спасут тебя от моей расправы за пустые руки — ты глубоко, катастрофически заблуждаешься! P.S. Я глубоко и лично оскорблен твоим неверием в мою божественность!» Авитааль медленно, вдумчиво, пережевывая каждое слово, перечитала этот фонтан концентрированной пубертатной самоуверенности. Светящийся экран отбрасывал на её бледное, заострившееся в темноте лицо холодные, мертвенно-синеватые блики. В каждой строчке, в каждом идиотском, пестрящем восклицательными знаками слове сквозила та самая непробиваемая, слепая, железобетонная гордыня шестнадцатилетнего божества, которое еще ни разу в своей безупречной жизни не получало по зубам по-настоящему. Божества, которому ни разу не ломали хребет о колено реальности. «Моя Бесконечность абсолютна». Знаменитые последние слова. Классическая эпитафия на надгробной плите для идиотов. Авитааль за свою долгую жизнь видела слишком многих «абсолютных», «избранных» и «неуязвимых». Героев, королей, демонов. Они все заканчивали абсолютно одинаково: с удивленным, почти детским выражением лица и зияющей дырой в груди, искренне, до последнего вздоха не понимая, как мироздание посмело с ними так жестоко обойтись. А люди... люди всегда найдут способ. Человек без капли магии, лишенный проклятой энергии, но вооруженный правильным, отравленным клинком и нужной дозой холодного, животного, беспринципного прагматизма — это самый страшный, самый непредсказуемый хищник. Она знала таких. Она помнила этот въедливый типаж: пустые, мертвые глаза наемника, запах сгоревшего пороха и заточенной стали, готовность сутками лежать в холодной грязи и ждать в тени неделями ради одного единственного, смертельного удара. Убийцы не вызывают на дуэль. Они стреляют в спину, когда ты зеваешь. Он ждет тебя, Сатору. Ждет, пока твои идеальные, прекрасные сапфировые глаза не закроются от банальной, человеческой усталости. Ждет, пока твой перегретый мозг не даст сбой. Авитааль одним движением стянула с носа черные очки, отбросила их на мягкую подушку и с силой, до красных пятен потерла переносицу двумя пальцами. Она тяжело, бесконечно, экзистенциально устало выдохнула в тишину душной комнаты. Дракон внутри неё презрительно, глухо и зло рыкнул, скребя когтями по внутренней стороне ребер. Ей хотелось со всей дури швырнуть этот треклятый телефон в стену. Раздавить его серебристый корпус в мелкую пластиковую крошку каблуком. Впиться ладонью в собственные короткие волосы и зло оттянуть их у самых корней, чтобы физическая боль перекрыла это идиотское, назойливое чувство. Почему ей вообще не всё равно? Какое ей дело до того, что местный божок решил самовыпилиться путем естественного отбора? Почему её так злит эта непроходимая, ослепительная, самоубийственная глупость? Она сделала всё, что могла. Даже больше, чем могла себе позволить. Она нарушила собственные негласные правила невмешательства, которые до сегодняшнего дня старалась строго, неукоснительно соблюдать, в какой бы захудалый, обреченный мирок её не бросала слепая судьба. Она бросила ему спасательный круг, тщательно, слой за слоем замаскированный под ядовитый, привычный сарказм, потому что... Потому что, к её собственному глубочайшему, неконтролируемому раздражению, этот невыносимый, наглый, вечно орущий белобрысый кот вызывал у неё некое подобие извращенной, тягучей симпатии. Он был интересным. Непредсказуемым. Он был живым в этом насквозь прогнившем, зацикленном на смерти мире. Он делал эту чужую, пластиковую игру в «Сато Такаши» не такой пресной и безнадежной. Он принес ей ту идиотскую, пахнущую карамелью и непомерным эго мазь под дверь, которую она так ни разу и не использовала, и вместо выполнения логичного обещания выбросить её при самом удобном случае в помойку, держала её на полке в качестве странного, сентиментального сувенира. Она, черт возьми, хотела, чтобы он жил. И чтобы он продолжал её бесить. Но горбатого, как известно, только могила исправит. А Годжо Сатору, видимо, исправит только хорошая, качественная и предельно жестокая клиническая смерть. С огромной лужей собственной артериальной крови на грязном асфальте и распоротым от горла до паха брюхом. Нельзя спасти слепого мотылька, который агрессивно, с восторженными криками о собственном непомерном величии, летит взасос целоваться с работающим огнеметом. Авитааль посмотрела на окончательно погасший экран телефона. Комната погрузилась в мягкий, успокаивающий, равнодушный мрак. Где-то там, далеко в Токио, невидимые песочные часы уже перевернулись. Песчинки стремительно падали вниз. Капкан из плоти и стали неумолимо захлопывался. Она медленно, словно руки налились свинцом, потянулась за очками и снова, привычным жестом водрузила их на нос. Ей нужно было отгородиться от этого мира. И от своих собственных, внезапно проснувшихся человеческих слабостей, которые изначально предназначались лишь ограниченному количеству существ. Снова. — Если такова неизбежная, глупая судьба этого малолетнего кретина, — тихо, пугающе ровно произнесла Авитааль в пустоту комнаты, и её голос лязгнул холодным металлом. — Так тому и быть. Я умываю руки.