Reditio
15 апреля 2026 г., 00:02
Примечания:
Reditio - Возвращение
Приятного чтения!
Жалость — это роскошь для тех, кто планирует умереть завтра.
Неизвестный автор
Воскресенье для Авитааль прошло в обманчиво-густом, тягучем сиропе абсолютной, стерильной нормальности. Последний день её увольнительной плавился под безжалостным августовским солнцем, медленно стекая по нагретым черепичным крышам пригородных домов и растворяясь в монотонном, убаюкивающем треске цикад. Это был день прощальных ритуалов, доведенных до автоматизма, где каждый жест и каждое слово были частью грандиозного спектакля под названием «Идеальная семья», в котором дракон играл главную, изматывающую роль. Если бы за это давали «Оскар», Авитааль уже произносила бы благодарственную речь, попутно смахивая скупую слезу умиления. Мэйлин, чья материнская тревога сменилась суетливой, щемящей сердце заботой, с самого рассвета оккупировала кухню. Она методично, с усердием, достойным интенданта перед долгой, многолетней осадой, паковала пластиковые контейнеры с едой. Казалось, она готовила сына не к возвращению в Токио, а к экспедиции на Марс, где из съестных припасов будет только космическая пыль. Воздух пропитался запахами соевого соуса, жареного кунжута и сладкого риса. В объемную спортивную сумку Авитааль, помимо чистой и идеально выглаженной формы, отправились домашние онигири (абсолютно безопасные, заботливо слепленные руками, не знающими ядовитых специй и кулинарного садизма Годжо), тяжелые контейнеры с жареным лососем, хрустящие рисовые крекеры, несколько коробочек со сладостями "друзьям их милого мальчика" (по словам самой Мэйлин) и огромный термос с травяным чаем. К моменту окончания сборов сумка начала весить столько, что ею можно было глушить проклятия второго ранга без применения проклятой энергии, опираясь на одну лишь ньютоновскую физику. Запаска, осознавший неизбежность скорой депортации из этого рая обратно в суровые, спартанские реалии Токийского техникума, устроил пассивную забастовку. Раздобревший тануки наотрез отказывался лезть в темную брезентовую переноску. Он распластался по прохладному линолеуму пушистой, невероятно тяжелой кляксой, нарушая все известные законы мироздания: казалось, его масса увеличилась втрое за счет чистой, концентрированной наглости. Он вцепился когтями в ворс ковра так, словно это был спасательный плот в открытом океане. Авитааль пришлось применить весь свой подавляющий драконий авторитет, помноженный на шипящую угрозу посадить его на строгую диету из сухих водорослей и водопроводной воды до конца его пушистых дней, чтобы заставить зверя сдаться. Издав звук сдувающейся велосипедной шины, тануки всё-таки втек в сумку. Кенджи Сато провожал их у калитки. Он молча, с суровой, глубокой отцовской гордостью похлопал её по плечу. В этом сдержанном, мужском жесте, в его теплом взгляде из-под очков было столько невысказанной надежды и облегчения от того, что его «сломанный» сын идет на поправку, что у Авитааль вновь фантомно, мучительно заныло под зеркально расположенным сердцем. Тяжесть этой незаслуженной любви давила на плечи сильнее гравитации. Она уезжала, оставляя за спиной хрупкую, стеклянную иллюзию идеального мира, в который ей никогда не суждено было вписаться по-настоящему. Но чем дальше пригородный экспресс увозил её от этого залитого солнцем оазиса спокойствия, тем стремительнее внутри разрасталась холодная, колючая пустота. И дело было вовсе не в сентиментальной тоске по домашнему уюту или маминому карри. Это было предчувствие. Мерзкое, тягучее, сосущее чувство под ребрами, от которого на языке появлялся отчетливый привкус пепла задолго до того, как вспыхнет первый пожар. Это было похоже на то отвратительное ощущение, когда ты выходишь из дома и понимаешь, что забыл выключить утюг, только вместо сгоревшей рубашки на кону стояла судьба мира, а вместо утюга — чьи-то оторванные головы. Авитааль знала это ощущение слишком хорошо. Оно было её вечным, нежеланным спутником сквозь века. Они с Пион на пару искренне, до зубовного скрежета ненавидели этот первобытный инстинкт, эту сверхъестественную чуйку, потому что она никогда не ошибалась. Если пространство начинало вот так мерзко звенеть на периферии сознания, значит, где-то уже была допущена фатальная, необратимая ошибка, и мироздание готовилось выставить кровавый счет с огромными пени и последующим контрольным выстрелом в голову. Вечером того же воскресенья, сидя в пустом вагоне поезда, она совершила обязательный контрольный звонок Яге Масамичи. В трубке были слышны лишь короткие, сухие инструкции сенсея, чей голос звучал на фоне странных, жестких статических помех, словно он находился в зоне сильнейших магнитных бурь или вещал прямо из желудка какого-то несварения первого ранга. Яга был предельно краток, его тон не допускал возражений: «Жду завтра. Без опозданий. Конец связи». Никаких упоминаний о Годжо. Никаких привычных жалоб на то, что второй курс опять превратил полигон в выставку современного искусства посредством взрывов. Никаких нотаций. И именно это пугало до нервной дрожи. Если Яга не жалуется на Годжо, значит, либо наступил апокалипсис, либо Годжо наконец-то доигрался. Только этот глухой, металлический лязг напряжения в интонациях наставника заставил волосы на затылке Авитааль встать дыбом. Ночевать ей пришлось в съемной комнатушке недалеко от вокзала в Токио. Комнатушка была размером со шкаф и пахла так, словно предыдущий жилец безуспешно пытался вывести здесь новый вид сырости. И эта ночь превратилась в изощренную, липкую пытку. Она мерила шагами тесное пространство от окна к двери, словно загнанный в клетку тигр. Темные очки Сатору лежали на тумбочке, и она то и дело бросала на них тяжелые, мрачные взгляды, словно они были лично виноваты в надвигающейся катастрофе и задолжали ей денег. Древний инстинкт выживания, который у драконов заложен с рождения на уровне генетики, бил в набат, парализуя нервную систему фантомным запахом страха и чужой агонии. Авитааль до боли в костяшках сжимала кулаки, останавливаясь посреди комнаты. Впервые за годы своей жестокой, прагматичной жизни она до одури, до судорог хотела оказаться неправой. Она хотела, чтобы её паранойя, щедро сдобренная кровавым опытом, оказалась просто побочным эффектом переедания маминых пельменей. Она всем своим существом, каждой клеткой фальшивого человеческого тела желала, чтобы Сатору Годжо оказался прав в своей непробиваемой, инфантильной самоуверенности. Пусть его издевательское текстовое сообщение окажется чистой истиной, а не эпитафией на его же собственной могиле. Пусть его хваленая Бесконечность действительно будет абсолютным, непреодолимым щитом, а Шесть Глаз — всевидящим оком, от которого не скроется ни один маньяк с ножом. Она мысленно молила глухих богов этого мира — тех самых, которых обычно предпочитала игнорировать или недвусмысленно бить по лицу — о том, чтобы железные, безжалостные правила жизни, перемалывающие империи и ломающие позвоночники героям, в виде исключения дали сбой и не распространялись на этого невыносимого, крикливого подростка с его нелепым комплексом бога. Пусть его божественность окажется сильнее законов грязной человеческой подлости. «Только не умри от собственной феноменальной глупости, белобрысый придурок, — мысленно шептала она в темноту, смотря на безжизненный вид за окном. — Просто будь тем абсолютом, которым ты себя считаешь. Выживи, чтобы я могла самолично придушить тебя за эти потраченные нервы и сорванный сон. Докажи, что я параноичка». Она даже в самых мрачных кошмарах не догадывалась, что в эти самые часы, пока она вела внутреннюю борьбу с собственной интуицией, Токио трещал по швам. Её ядовито-саркастичное, но пугающе точное предупреждение, отправленное в четверг, в этот самый момент разбивалось вдребезги о жестокую, кровавую, безжалостную истину. И никакие лимитированные блинчики с клубникой уже не могли этого исправить.***
Понедельник встретил её привычной, удушающей токийской духотой. Электричка мерно стучала колесами, возвращая её в каменные джунгли, плавящиеся под утренним солнцем. Авитааль пыталась мысленно прокручивать в голове прагматичный план на день: незаметно зайти в общежитие, выкинуть недовольного Запаску, который всю дорогу пытался прогрызть в брезенте дыру к свободе или хотя бы к вагону-ресторану, в комнату. Сменить гражданскую одежду на форму, а затем спуститься в спасительную прохладу морга к Сёко. Она даже заботливо, словно цепляясь за последнюю соломинку нормальности, заготовила пару колких, едких фраз для Сатору. Отчаянно ожидая встретить его на лестнице — как обычно, фонтанирующим раздражающей энергией и требующим обещанных эксклюзивных сувениров. У неё даже была заготовлена отличная шутка про то, что его эго теперь официально признано независимым государством. Обидно. Такой хороший комедийный материал пропадал зря. Потому что всё изменилось ровно в тот момент, когда её нога переступила невидимую границу барьера Тенгена у главных ворот Техникума. Драконьи рецепторы, с которых мгновенно слетели последние жалкие ошметки надежды на спокойный понедельник, ударили по оголенным нервам сигналом абсолютной, звенящей, парализующей катастрофы. Воздух на территории Магического техникума был... мертвым. Здесь больше не пахло нагретой смолой древних криптомерий, старым деревом пагод и тем легким, бодрящим озоном фоновой проклятой энергии, к которому она так привыкла за месяц. Воздух был густым, невероятно тяжелым, пропитанным едким, тошнотворным медным зловонием пролитой артериальной крови, удушливой гарью и мерзким, сухим запахом растертого в мелкую крошку древнего камня и бетона. Это был запах бойни. Места, где хищник не оставил жертвам ни единого шанса, да еще и, судя по всему, потоптался на их самооценке грязными сапогами. Авитааль резко, словно напоровшись на невидимую стену, остановилась на мощеной дорожке. Набитая едой спортивная сумка тяжело ударила по бедру. Запаска внутри тревожно, сдавленно заскулил, забившись в самый дальний угол переноски, инстинктивно чувствуя разлитую в пространстве ауру первобытного, надвигающегося ужаса и категорически отказываясь выходить наружу даже за кусок премиальной говядины. Территория Техникума, обычно умиротворенная, строгая и дышащая вековой историей, представляла собой сюрреалистичную, гротескную картину разрушения, словно сюда заглянул ландшафтный дизайнер с биполярным расстройством и страстью к тяжелой артиллерии. Вековые деревья, пережившие сотни бурь, были безжалостно вырваны с корнем или перерублены пополам с идеальной, пугающей точностью, словно по ним прошлась гигантская невидимая коса. Тяжелые каменные плиты дорожек вздыбились под неестественными углами, образуя глубокие, всё еще дымящиеся кратеры, края которых были оплавлены чудовищной, концентрированной силой. Стены некоторых жилых и учебных пагод зияли огромными, рваными провалами, обнажая искореженные внутренние деревянные балки, похожие на переломанные, торчащие наружу ребра огромного, убитого зверя. Но страшнее физических разрушений была абсолютная, вакуумная тишина. Она давила на плечи невидимой бетонной плитой, заставляя барабанные перепонки ныть. Не было слышно ни громогласных, возмущенных криков Яги Масамичи, ни звонкого, заразительного смеха Хайбары, ни монотонных, успокаивающих нравоучений Нанами. И самое главное, самое страшное откровение, от которого предчувствие сменилось ледяной констатацией факта — отсутствовал тот самый, подавляющий всё вокруг, вибрирующий, бесконечный фон мощи Шести Глаз. Океан проклятой энергии Сатору Годжо, который обычно ощущался даже за километр и раздражал, как жужжащий над ухом комар-мутант, просто исчез. Испарился. Высох, оставив после себя лишь выжженную пустошь. Авитааль медленно, неверяще сделала неуверенный шаг вперед, хрустя битым стеклом и каменным крошевом под подошвами ботинок. Её взгляд, надежно скрытый за темными линзами украденных очков, методично и холодно скользил по руинам, собирая детали в единую, леденящую кровь картину. Там, где еще в понедельник был аккуратный, ухоженный внутренний двор, теперь зияла глубокая, уродливая борозда, пропаханная чьим-то телом с такой невероятной кинетической силой, что земля свернулась черными, спекшимися от трения пластами. На сером, расколотом камне виднелись широкие, уже подсохшие под утренним солнцем бурые мазки — обильные брызги крови, разлетевшиеся веером от множественных колотых и глубоких рубленых ран. И в этом хаосе чудовищных разрушений не было ни единой капли остаточной проклятой энергии нападавшего. Ни малейшего следа, ни крошечного осадка, за который мог бы зацепиться драконий нюх. Тот, кто сотворил этот кровавый кошмар, прорвав барьеры великого Тенгена, был абсолютным призраком. Пустотой, черной дырой в самой ткани мироздания. Человеком без единого грамма магии, обладающим лишь первобытной, чудовищной, доведенной до абсолюта физической мощью и инстинктом идеального убийцы. Слова её собственного текстового сообщения, с раздражением и сарказмом отправленного Сатору в четверг днем, глухим, издевательским эхом ударили в виски: «Они подождут, пока ты вымотаешься до состояния овоща... И вот тогда они ударят в спину. Твои божественные Шесть Глаз абсолютно никак не спасут от того, в ком нет ни единого грамма проклятой энергии...» Она предупреждала его. Она, ломая собственную природу невмешательства, пыталась вбить в эту гениальную, невыносимо упрямую и ослепленную собственной исключительностью белобрысую голову понимание банальной, грязной человеческой подлости. Она до судорог надеялась, что подросток окажется богом, которому не писаны законы физики и предательства. Но боги никогда не слушают смертных. Боги свято, непоколебимо верят в свою неуязвимость до тех самых пор, пока их не сбросят с небес, размозжив им лица о кровавую грязь реальности. Авитааль медленно подошла к краю одного из самых глубоких кратеров, где бетон крошился в мелкую пыль. На самом краю обугленного обломка, чудом уцелевший в мясорубке битвы, лежал маленький, растоптанный в грязь предмет. Она опустилась на одно колено и кончиками длинных, бледных пальцев коснулась его. Это был кусок порванного, насквозь пропитанного засохшей кровью темно-синего школьного банта. Того самого, что носят ученицы обычных средних классов. Сосуд Звездной Плазмы. Та самая безымянная «визгливая школьница», которую два Сильнейших мага должны были защищать ценой своих жизней. Девочка, чья смерть теперь стала катализатором конца их юности. Пальцы Авитааль медленно, с хрустом сжались в кулак, сминая окровавленную ткань. Это были руины не просто учебных корпусов и древних храмов. Это были руины абсолютной, слепой веры в собственную непогрешимость. Руины беспечной юности, в одночасье разбившейся о безжалостный стальной клинок профессионального наемника. Она выпрямилась, глядя на истерзанный пейзаж сквозь темные стекла, принадлежавшие тому, кто потерпел здесь самое страшное поражение в своей жизни. Она поняла с кристальной, пугающей ясностью: того белого, невыносимого, сияющего и раздражающего кота, которого она оставила здесь в понедельник, больше нет и никогда не будет. Тот Сатору Годжо, который мог искренне, по-детски возмущаться испорченной куртке, носить уродливые розовые очки, дурачиться в игровых автоматах Синдзюку и азартно драться в луже из-за брошенного кома грязи, умер на этих окровавленных камнях, захлебнувшись собственным колоссальным высокомерием. Если он и выжил физически, то вернулся с того света совершенно иным существом. Возможно, теперь он даже научится стучать в двери, хотя верилось в это с трудом. А вместе с ним, где-то в этой же безжалостной мясорубке, надломился и Гето Сугуру, чей правильный, выверенный, черно-белый мир справедливости и долга сильных перед слабыми был сегодня цинично и бесповоротно растоптан грязными ботинками человека, даже не владеющего магией. Эпоха Сильнейших только что прошла свое кровавое крещение. Авитааль разжала пальцы. Окровавленный, грязный лоскут синего шелка, бывший когда-то школьным бантом, беззвучно спланировал обратно в пыль, туда, где ему теперь и было место — среди обломков чужих амбиций. Авитааль медленно прикрыла глаза, пряча за темными линзами украденных очков тяжелый вздох, который эхом отозвался где-то в самом эпицентре её зеркально расположенного сердца. Природе абсолютно неведомы жалость и снисхождение. Эволюция слепа к истерикам, глуха к оправданиям и равнодушна к моральным терзаниям. Авитааль открыла глаза. Знойный августовский воздух казался теперь еще более плотным, пропитанным остаточной, пульсирующей радиацией чудовищного магического выброса. Годжо Сатору, этот избалованный, гениальный мальчишка с раздутым комплексом бога, наконец-то угодил в капкан, который не смогла распознать его хваленая Бесконечность. И чтобы вырваться, чтобы не захлебнуться собственной кровью с перерезанным горлом, ему пришлось отгрызть свою метафорическую лапу — свою человечность и свои подростковые рамки. Он должен был отказаться от всего, чтобы шагнуть за грань. Шагнуть в ту самую сингулярность, о которой она размышляла ночами, и стать тем самым абсолютным божеством, в которого он лишь беспечно играл до этого дня. С этой леденящей, кристально ясной мыслью Авитааль сделала первый шаг сквозь истерзанный ландшафт. Гравий, смешанный с бетонной крошкой и щепками, хрустел под подошвами её кроссовок с тем сухим, безжалостным звуком, с каким обычно ломаются чужие надежды. Спортивная сумка на плече оттягивала ремень. Запаска внутри замер, превратившись в абсолютно недвижимый, безмолвный комок меха. Инстинкт дикого зверя безошибочно подсказывал тануки: в месте, где воздух настолько пропитан фантомным запахом недавней бойни, любое лишнее движение или звук могут стать фатальными.***
Путь до медицинского блока занял вдвое больше времени из-за завалов, но, к удивлению Авитааль, само приземистое здание лазарета и морга пострадало минимально. Лишь пара выбитых окон на первом этаже зияли черными дырами, да трещина змеилась по кирпичной кладке фасада. Нападавший — кем бы он ни был — явно действовал с пугающей, прагматичной точностью хирурга, вырезая только те «опухоли», которые стояли у него на пути, и не тратя время на бессмысленное разрушение инфраструктуры. Очевидно, ему не платили за снос зданий по тарифу демонтажных работ. Авитааль толкнула тяжелую, обитую металлом дверь прозекторской. Привычный, успокаивающе-резкий запах формалина ударил в ноздри, но сегодня к нему примешивался густой, почти тошнотворный металлический дух свежей, обильно пролитой человеческой крови. Не черной, гнилостной крови проклятий, с которой они обычно работали, а той самой, ярко-алой, несущей в себе кислород и прерванные жизни. В помещении горели все бестеневые лампы, заливая белый кафель беспощадным, слепящим светом. Иэйри Сёко стояла у центрального стального стола, опершись на него обеими руками в окровавленных по локоть латексных перчатках. Её обычно безупречно белый халат напоминал фартук мясника после тяжелой, не задавшейся с самого утра смены. Под глазами второкурсницы залегли тени такой пугающей глубины и черноты, что казалось, будто её лицо наполовину превратилось в голый череп. Незажженная сигарета, зажатая в зубах, была переломлена пополам, а на полу вокруг неё валялись десятки скомканных, пропитанных красным марлевых тампонов. Сёко медленно, словно преодолевая огромное физическое сопротивление или толщу воды, повернула голову на звук открывшейся двери. В её пустом, выгоревшем взгляде на долю секунды мелькнуло что-то похожее на животный инстинкт защиты, но, распознав в вошедшем знакомый, нескладный силуэт в темных очках, она судорожно, со свистом выдохнула. — Ты опоздал на конец света, Сато, — её голос звучал так, словно она долго кричала, сорвала связки и теперь говорила через битое стекло. — Или, наоборот, приехал слишком рано к раздаче посмертных эпилогов. Авитааль бесшумно закрыла за собой дверь, аккуратно опустила сумку с притихшим Запаской в чистый угол и, не говоря ни слова, подошла к ряду металлических шкафчиков. — Я всегда отличался феноменальной, почти сверхъестественной непунктуальностью в вопросах апокалипсиса, доктор Иэйри, — ровно, без единой эмоциональной окраски ответила Авитааль. Она вытащила чистый медицинский халат, методично, пуговица за пуговицей, застегнула его поверх своей домашней футболки, надев маску и натянув тугие перчатки. — Судя по декорациям снаружи и общей нехватке живой силы на квадратный метр, моя увольнительная аннулирована задним числом. У вас тут, я погляжу, вечеринка в стиле «кровь, кишки, хардкор», а я без пригласительного. Она подошла ближе к столу, но не стала заглядывать туда, над чем так отчаянно работала Сёко. Вместо этого она методично, с холодной эффективностью автоматона начала собирать разбросанные по полу окровавленные тампоны в желтый контейнер для биологических отходов. — Что мы имеем в сухом остатке, Сёко? Диагноз, прогноз, количество мешков для трупов? Не трать энергию на эмоции, дай мне голые факты. Желательно, без лирических отступлений, а то я не захватил с собой попкорн. Сёко издала короткий, истеричный смешок, который тут же перешел в тяжелый, сухой кашель. Она выплюнула переломанную сигарету прямо на кафельный пол и, наконец, отстранилась от стола, тяжело оседая на высокий металлический табурет. — Факты... — Иэйри закрыла лицо дрожащими, перемазанными в чужой крови ладонями, с силой втирая её в бледную кожу лба. — Факты, Сато, таковы, что нас поимели. Жестко, цинично и без смазки. Какой-то ублюдок из клана Зенин, лишенный проклятой энергии, но обладающий физиологией ебаного терминатора, прошел сквозь барьер Тенгена, как нож сквозь подтаявшее масло. Она подняла на Авитааль мутный, лихорадочно блестящий взгляд. — Сосуд Звездной Плазмы мертв. Девочка... Аманай Рико. Ей выстрелили прямо в голову. Я ничего не смогла сделать. Моя Позитивная Энергия может регенерировать ткани, может срастить сосуды, но она не может вдохнуть душу обратно в остывший кусок мяса с пробитым мозгом. Она лежит в соседней морозильной камере. Авитааль не дрогнула. Драконья суть восприняла информацию с ледяным, математическим прагматизмом. Сосуд мертв. Миссия провалена. Законы игры изменились. Тенгену придется обойтись без обновления антивирусных баз в этом столетии. — Что с остальными? — голос Авитааль оставался ровным, пока она брала чистую тряпку и флакон с дезинфектором, начиная методично, с нажимом оттирать стальной край соседнего прозекторского стола от кровавых подтеков. Это монотонное, механическое действие помогало структурировать реальность. — Гето... — Сёко судорожно сглотнула, её кадык дернулся. — Сугуру жив. Физически. Этот ублюдок разрезал его почти пополам, как свиную тушу на бойне. Я заштопала его. Залила Позитивной Энергией так, что у меня самой чуть каналы не перегорели. Органы целы. Но он сломан, Сато. Он сидит в коридоре и смотрит в стену с таким видом, будто у него ипотека под триста процентов годовых, а зарплату выдают фантиками. — А Сатору? Вопрос повис в стерильном воздухе морга, тяжелый, как свинцовый отвес. Иэйри запрокинула голову, глядя на ослепительно-белую лампу под потолком, и на её лице отразилась странная, пугающая смесь благоговения, глубочайшего облегчения и первобытного, почти мистического ужаса. — Сатору... Сатору тоже был мертв. Этот наемник проткнул ему горло, разрубил грудную клетку и воткнул клинок прямо в лоб. Он был трупом, Сато. Остывающим трупом. Сёко резко подалась вперед, её окровавленные пальцы вцепились в края белого халата Авитааль. — Но он встал, Сато. Он, мать его, встал из мертвых. На грани жизни и смерти, в ту самую миллисекунду, когда его мозг уже отключался, он... он понял. Он понял то, чего я не могла объяснить ему месяцами. Он ухватил суть Обратной Проклятой Техники. Он умножил минус на минус и залил свой пробитый мозг и разорванное горло светом. «Минус на минус дает плюс, а идиот, помноженный на смертельное ранение, внезапно дает божество. Математика этого мира окончательно пробила дно», — меланхолично подумала Авитааль, пока её пальцы, сжимавшие тряпку с дезинфектором, на долю секунды дрогнули. Стальная поверхность стола под ними едва заметно прогнулась. Дракон внутри неё не просто поднял голову. Он застыл в абсолютно чистом, концентрированном оцепенении, осознавая масштаб произошедшего. Сатору Годжо, этот невыносимый, беспечный мальчишка, который еще в пятницу ныл из-за испорченной куртки и требовал блинчиков, действительно шагнул в ту самую сингулярность, о которой она размышляла долгими ночами. Он не просто выжил. Он эволюционировал. Он нашел ключ к бессмертию, к бесконечной регенерации, прямо в пасти у смерти. Теперь его эго получило официальный божественный мандат на существование. Тот барьер, тот потолок его могущества, который ограничивал его уязвимым человеческим телом, был только что пробит. — Где он сейчас? — спросила Авитааль, и в её голосе, сквозь искусственное равнодушие, прорвалась ледяная нотка, признающего появление на территории нового сверххищника. — Ушел, — Сёко бессильно разжала пальцы, отпуская халат. — Ушел убивать того наемника. А потом принес тело девочки. Я не знаю, где он сейчас. Может, бродит по развалинам. Может, спит. А может, пытается понять, как теперь жить с ощущением, что он буквально... бог. И что теперь ему не нужно спать, чтобы держать Бесконечность. Представляешь, сколько глупостей он теперь сможет натворить круглосуточно? Иэйри устало потерла виски, оставляя на бледной коже кровавые разводы, которые делали её похожей на жреца какого-то древнего культа. — Знаешь, что самое страшное, Сато? — тихо, почти неразборчиво пробормотала она. — Когда я зашивала Сугуру... когда я смотрела на вернувшегося Сатору... Я поняла, что мы больше не команда. Мы больше не три дурака-второкурсника, которые могут вместе смеяться над Ягой и жрать лапшу на крыше. Сатору улетел куда-то в стратосферу, куда нам с Сугуру дороги нет. А Сугуру... Сугуру падает в бездну, и я не знаю, как его поймать. Авитааль молча, с пугающей методичностью закончила вытирать стол. Она аккуратно выбросила тряпку в мусорное ведро, сняла грязные перчатки и натянула новую, хрустящую пару из картонной коробки. Мир вокруг них изменился. Правила игры переписаны кровью Аманай Рико. Годжо Сатору стал абсолютом, Гето Сугуру — бомбой замедленного действия с поврежденным детонатором. А она, Авитааль, существо в сломанном теле, оказалась в самом эпицентре этого тектонического сдвига. И чтобы не быть раздавленной этими плитами, ей нужно было стать тем самым клином, который не позволит им сойтись окончательно. Ей нужна была её сила. Теперь — больше, чем когда-либо. Сатору постиг Обратную Технику интуитивно, на грани смерти. Значит, её теоретические расчеты были верны. Это возможно. И она обязана это повторить. Немедленно. Ведь счёт идет уже не на годы и даже не на месяцы. И желательно без пробития собственного черепа ножом — такой экстрим она оставит местным энтузиастам. Но сначала нужно было разобраться с последствиями локальной катастрофы в отдельно взятой прозекторской. — Сёко, — голос Авитааль разрезал гнетущую тишину морга, хлестко и отрезвляюще, как пощечина. — Снимай этот испачканный халат. Иди в душевую, смой с себя чужую кровь и выпей ту бурду из автомата у главного корпуса. Иэйри подняла на неё тяжелый, непонимающий взгляд. — У меня... у меня еще два тела из охраны барьера... их нужно подготовить к передаче родственникам... — Я сделаю это, — Авитааль шагнула к ней, её фигура в белом халате, с черными линзами на лице, излучала привычную всем стабильность. — Я зашью их, обмою и оформлю бумаги. У меня идеальная мелкая моторика, помнишь? А ты сейчас находишься в состоянии клинического шока. Твои руки дрожат. Если ты порежешься скальпелем с остатками токсинов, мне придется лечить еще и тебя, а моя специализация — это барьеры и плохие шутки, а не воскрешение мертвых идиотов. Нам и одного такого на Техникум за глаза хватит. Сёко открыла рот, чтобы возразить, чтобы выплеснуть остатки адреналинового спазма в едком, привычном сарказме, но посмотрела на свои мелко трясущиеся, покрытые подсыхающей бурой коркой руки. Взгляд Авитааль, устремленный на неё сквозь темные линзы чужих очков, не терпел ни единого возражения. В нем совершенно отсутствовало то липкое, человеческое сочувствие, от которого прямо сейчас хотелось бы сжаться в комок, расплакаться и сломаться окончательно; в нем была лишь холодная, жесткая, спасительная опора. Авитааль сделала полшага вперед, нарушая невидимую границу личного пространства, которую обе они так тщательно оберегали в часы совместной работы. Она медленно подняла правую руку. Белоснежная, хрустящая перчатка мягко, но с ощутимой, парализующей тяжестью опустилась на макушку Сёко. Это было неуклюжее, почти забытое движение для той, кто привыкла смотреть на всех сверху вниз, а не гладить по волосам. Ладонь легла поверх растрепанных каштановых прядей, пахнущих гарью и табаком. Тяжелая. Заземляющая. Как могильная плита, но при этом дарующая абсолютный покой. Пальцы Авитааль едва заметно сжались, массируя затылок второкурсницы. — Ты дышишь, Иэйри, — голос Авитааль понизился до глубокого, вибрирующего шепота, который странным образом отдался прямо в грудной клетке Сёко. — Твое сердце бьется. Твои руки целы. Ты сделала всё, что диктовал твой долг, и даже больше. А теперь — выдохни. Мертвые подождут. Им уже некуда спешить. А ты жива. Под тяжестью этой чужеродной, нечеловеческой, но такой необходимой сейчас ладони плечи Сёко вдруг конвульсивно дрогнули. Невидимый стальной корсет, который держал её хрупкую психику от полного распада последние несколько часов, треснул. Она не заплакала в голос, нет — Сёко Иэйри была слишком гордой для этого. Но она судорожно, со всхлипом втянула в себя воздух, закрыла глаза, и по её бледным, испачканным чужуй кровью щекам беззвучно покатились две быстрые, прозрачные капли, прочертив светлые дорожки в грязи. Она простояла так несколько секунд, опираясь лбом о грудь Авитааль, просто позволяя себе впитать эту чудовищную, гранитную стабильность «Сато Такаши». Затем Сёко резко отстранилась. Она с остервенением провела тыльной стороной предплечья по лицу, стирая слезы, и резкими, рваными движениями начала стягивать с себя окровавленные латексные перчатки, брезгливо швыряя их в утилизатор. — Кофе, — хрипло, надтреснуто каркнула она, стягивая через голову заляпанный багровым халат и отбрасывая его в угол, словно сбрасывая змеиную кожу. — Если я сейчас не волью в себя литр черной жижи, я засну прямо в душевой и захлебнусь. — Добавь туда коньяка из заначки Кото-сана в шкафчике, Иэйри. В идеале — просто выпей коньяк, а на кофе посмотри издалека, — невозмутимо посоветовала Авитааль, убирая руку и возвращаясь к своему прерванному занятию по дезинфекции стального стола. — Я всё равно никому не скажу. Сёко слабо, криво усмехнулась одними бледными губами. Она бросила последний, пустой взгляд на закрытые двери морозильных камер, где лежали те, кому она не смогла помочь, развернулась и, пошатываясь от навалившегося истощения, вышла из прозекторской. Тихий щелчок замка отрезал её от царства мертвых. Авитааль осталась одна. Только гул мощной системы вентиляции и ледяной свет люминесцентных ламп. Она медленно подошла к двери и повернула внутреннюю задвижку, намертво блокируя вход. Никаких внезапных визитов Яги. Никаких проверок от вспомогательного персонала. Ближайшие несколько часов эта комната принадлежала только ей. Сбросив с себя налет человеческой эмпатии, дракон внутри неё поднял свою морду. Авитааль стянула с носа черные очки Годжо, аккуратно положив их на чистый металлический лоток. Яркий свет ударил по расширенным зрачкам, но она даже не моргнула. Её взгляд, лишенный теперь всякой фильтрации, приобрел тот самый вертикальный, хищный, изумрудный отблеск. Она подошла к каталке, на которой лежал один из погибших охранников барьера. Мужчина средних лет, разорванная грудная клетка, остановившийся взгляд. Обычное человеческое мясо, лишенное искры жизни. — Что ж, господа, — мелодично, с садистским предвкушением произнесла она, надевая новые стерильные перчатки. Звук натягиваемой резины громко щелкнул в тишине морга. — Не стесняйтесь, чувствуйте себя как дома. Жалобы на сервис принимаются в письменном виде, но рассматривать их, увы, некому. А теперь давайте посмотрим, из чего вы сделаны... Ваш дозор окончен. Ставки в этой жизни взлетели до небес.***
Холодный свет бестеневых ламп хирургического стола безжалостно выхватывал каждую деталь растерзанного тела. Авитааль стояла над мертвым охранником барьера, методично, с ледяным профессионализмом зашивая распоротую грудную клетку. Игла с толстой хирургической нитью с тихим, влажным хрустом протыкала мертвую плоть. Раз, два, затянуть узел. Раз, два. Тишина морга, прерываемая лишь гудением вентиляции, давила на уши, но для неё это была идеальная акустика для размышлений. Закончив с одним из почивших, Авитааль отложила иглодержатель в металлический лоток. Её взгляд (зрачки сузились под действием света, а Авитааль решила не контролировать этот процесс перед мертвецами — они всё равно не расскажут её маленький секрет) — скользнул ниже, к солнечному сплетению мертвеца. Даже после смерти, даже когда искра жизни покинула это слабое человеческое тело, внутри него, в остывающих каналах, продолжала вяло пульсировать остаточная проклятая энергия. Это был грязный, тяжелый осадок страха и предсмертной агонии. Для обычного человека — невидимый фон. Для Сёко — просто мусор. А для дракона, привыкшего поглощать ману прямо из окружающей среды, это был недоеденный обед. Авитааль медленно стянула окровавленную латексную перчатку с правой руки. Бледные, тонкие пальцы зависли в нескольких сантиметрах над мертвым животом. Она прикрыла глаза, концентрируясь на ощущениях. Энергия мертвеца ощущалась на коже как слабое, липкое покалывание — словно подсохшая грязь. В её голове, с математической точностью, снова и снова прокручивалась формула Обратной Проклятой Техники, подсмотренная у Иэйри. Минус на минус дает плюс. Столкнуть два потока негативной энергии. Заставить их аннигилировать друг друга, чтобы в точке взрыва родилась чистая, созидательная Позитивная Энергия. Она пыталась делать это ночами, используя собственную энергию. И каждый раз её внутренние каналы, не приспособленные, отзывались агонией, грозя разорваться от перегрузки. Именно в эту секунду, стоя над трупом, Авитааль посетила мысль. Гениальная, прагматичная и абсолютно чудовищная в своей паразитической извращенности мысль. А кто, собственно, сказал, что оба минуса в этом уравнении должны принадлежать ей? Драконья суть внутри довольно, утробно заурчала, расправляя метафорические крылья. Зачем насиловать собственные каналы, пытаясь выдавить из них двойную дозу токсичного негатива, если перед ней лежит абсолютно бесхозный, готовый к употреблению источник? Что, если она просто... поглотит это чужое, остывающее ядро? Втянет этот внешний «минус» в себя, как хищник втягивает кровь жертвы, и столкнет его со своим собственным внутренним «минусом»? Это создало бы идеальную, извращенную замкнутую цепь. Она могла бы использовать чужую предсмертную энергию как катализатор, как дрова для своего реактора, завернув её в поток собственной воли. Взрыв произойдет, Позитивная Энергия родится, а её собственные каналы примут на себя лишь половину нагрузки! Это был идеальный план. Паразитический симбиоз. Губы Авитааль растянулись в предвкушающем, жутковатом оскале, обнажив заостренные клыки. Она физически ощутила, как пересохло в горле от жажды поглощения. Пальцы напряглись, готовые погрузиться прямо в остывающую плоть, пробить её насквозь и вырвать этот сгусток энергии, выпить его до дна... И тут её рука замерла. За миллиметр до кожи мертвеца. Оскал на губах медленно, как-то по-дурацки сполз, сменившись выражением глубокого, экзистенциального разочарования. Драконий инстинкт самосохранения, тот самый, что позволил ей пережить столетия, с размаху ударил её по рукам невидимой кувалдой логики. Годжо Сатору. Авитааль с глухим стоном закрыла лицо чистой левой рукой в перчатке. Годжо Сатору, мать его, только что воскрес из мертвых. Он не просто выжил — он пробил потолок своего развития. Он постиг суть энергии. Если раньше его Шесть Глаз были просто пугающе точным радаром, то теперь, после инициации Обратной Техникой, он видел саму структуру мироздания. Он видел проклятую энергию на атомарном уровне. На уровне примерно квантов и кварков. Если она прямо сейчас сожрет энергию этого мертвого охранника, она не просто создаст Позитивную Энергию. Она неизбежно ассимилирует часть чужой сигнатуры. Её собственная аура — та самая, которую она так тщательно маскировала под вялый, забитый фон «Сато Такаши» — изменится. В ней появится грязный, чужеродный «привкус» мертвого человека. Пусть и временно, но всё же. И когда — не если, а именно когда — это новоявленное, поехавшее кукушкой белобрысое божество посмотрит на неё своими всевидящими глазками, он мгновенно заметит разницу. Он не просто увидит, что Сато научился ОПТ. Он увидит, что Сато Такаши буквально состоит из чужой проклятой энергии. Он считает этот энергетический каннибализм в ту же наносекунду. И тогда вопросы Яги или Утахимэ покажутся ей детским лепетом. Сатору разберет её на атомы чисто из исследовательского, садистского интереса, чтобы понять, как человек без техники поглощения смог сожрать ядро другого мага. — Ненавижу, — с чувством, с расстановкой, вкладывая в это слово всю многовековую боль, прошипела Авитааль в тишину прозекторской. — Ненавижу этого малолетнего, всевидящего, белобрысого ублюдка. Никакой личной жизни. Никакого разнообразия. Она с отвращением отдернула голую руку от трупа, словно он вдруг стал прокаженным. Мечта о легком пути к Эфиру с громким треском разбилась о неоновые голубые глаза Сильнейшего. Придется делать всё по старинке. Рвать собственные каналы. Терпеть агонию. Сталкивать свой собственный яд со своим же ядом, в надежде, что искра зажжется раньше, чем у неё пойдет кровь горлом. Авитааль раздраженно натянула чистую перчатку обратно на руку, схватила мокрую тряпку с дезинфектором и начала с остервенением оттирать стальной стол рядом с телом. — И почему мироздание всегда подсовывает мне в соседи всезнающих идиотов? — буркнула она, с силой оттирая пятно. — Сначала Пион со своими зельями, теперь этот Бог из машины. Хоть бы один нормальный, слепой, среднестатистический смертный... Нет же, обязательно нужно родиться с радаром в голове!***
Смерть, как известно драконам, — это не конец. Это лишь переход в иное агрегатное состояние, естественный, неотвратимый и по-своему прекрасный этап круговорота энергии во вселенной. Великий баланс, где гниющая плоть питает новую жизнь, а рассеянная мана возвращается в общий эфирный котел мироздания. А вот заполнение бланков строгой отчетности по факту этой самой смерти — это изощренное, противоестественное преступление против самого понятия вечности и здравого смысла. Авитааль затянула последний, идеально ровный хирургический узел на грудине второго погибшего охранника. Мелкая моторика, отточенная многочисленными тренировками и перерезания глоток, работала безупречно: шов получился настолько аккуратным, симметричным и эстетически безупречным, что его можно было смело публиковать на развороте элитных учебников по пластической хирургии. Тела, доставленные с разгромленных территорий, были с ледяным профессионализмом вымыты, зашиты и подготовлены к передаче ошарашенным родственникам с максимальным, почтительным уважением, на которое только был способен циничный монстр, запертый под личностью двадцатилетнего тайваньского студента. Она с характерным влажным звуком стянула испачканные латексные перчатки, снайперским броском отправив их в специализированное мусорное ведро, и тяжело, с нарочитым кряхтением опустилась на жесткий металлический табурет перед внушительной стопкой казенных, пахнущих дешевой типографской краской бумаг. — «Время смерти... Предположительная причина...» — Авитааль мрачно, с чувством глубокого экзистенциального отвращения зачитывала вслух графы в бланках, раздраженно вертя в длинных пальцах дешевую шариковую ручку. — Какая потрясающая, вопиющая бюрократическая наивность. «Предположительная причина» — тотальное отсутствие инстинкта самосохранения у высшего руководства, поставившего обычных, рядовых магов в качестве пушечного мяса против профессионального, лишенного проклятой энергии киллера. Но мы, пожалуй, проявим такт и напишем: «Обширная кровопотеря в результате травматической ампутации при применении неустановленного проклятого инструмента». Сёко потом не глядя подмахнет недрогнувшей рукой — она сейчас всё равно не в том состоянии, чтобы сверять мои каллиграфические изыски со страницами судебно-медицинского справочника. Закончив с изматывающей бумажной волокитой, от которой у неё челюсти сводило куда сильнее, чем от омерзительного вкуса грязной проклятой энергии этого мира, Авитааль стянула с себя испачканный халат и бросила его в корзину для белья. Драконий аппетит, так жестоко обломанный осознанием всевидящего ока Годжо Сатору, недовольно урчал где-то в районе желудка, требуя хотя бы моральной компенсации за упущенный ужин из проклятой энергии. — Ваша смена окончена, господа, — сухо бросила она двум зашитым телам. — Надеюсь, в следующей жизни вам выдадут работу поспокойнее. В библиотеке, например. Или на фабрике по производству зубочисток. Она привычным движением водрузила на нос темные очки Сильнейшего. Мир морга мгновенно потускнел, а режущий свет бестеневых ламп перестал выжигать сетчатку. Авитааль подхватила с пола увесистую спортивную сумку, из которой доносилось нервное, недовольное сопение. — Пошли, Запаска. Здесь больше нет ничего интересного, кроме бюрократии и упущенных возможностей, — она похлопала по брезентовому боку. — Будем считать, что мы на диете. Подъем на поверхность напоминал выход из глубокой шахты на пепелище. Воздух на территории Техникума всё еще пах смертью, раскрошенным бетоном и свежей кровью. Авитааль шла по растрескавшимся плитам, профессионально огибая воронки и куски вырванной с корнем арматуры, направляясь к зданию общежития. Она не строила иллюзий. Встреча с "новым", эволюционировавшим Годжо была неизбежна, как налоги или смерть. Они жили в одном здании, ходили по одним коридорам, и прятаться от него по углам, как нашкодивший школьник, было ниже её драконьего достоинства. Ждать, впрочем, пришлось недолго. Буквально полчаса.***
Токийский техникум был погружен в глухую, тяжелую тишину. Тишина в коридоре третьего этажа была не просто густой — она казалась наэлектризованной, готовой в любую секунду взорваться ослепительной вспышкой. Тусклые люминесцентные лампы под потолком жалобно гудели, их свет преломлялся в искаженном, вибрирующем пространстве вокруг фигуры, стоявшей у окна. Годжо Сатору не просто стоял там. Он парил. Его форменная куртка превратилась в пропитанные бурой, уже начавшей подсыхать кровью лохмотья, прилипшие к бледной коже. На шее, где по всем законам биологии должна была зиять рваная дыра от клинка, соединяющая трахею с внешним миром, виднелась лишь чистая, залитая запекшейся коркой светлая кожа. Кровь была везде: на его руках, на разорванном вороте, на белоснежных волосах, сбившихся в жесткие, грязные колтуны. Но самым пугающим было не это. Самым пугающим была его аура. Она больше не давила тяжелым, раздражающим океаном проклятой энергии, как раньше. Теперь Сатору был подобен открытому реактору, работающему на сверхкритических мощностях, но при этом находящемуся в идеальном, парадоксальном балансе. Он вибрировал, словно натянутая до предела струна, от которой исходил тонкий, пронзительный звон, слышимый лишь драконьим рецепторам Авитааль. Его голубые глаза — бездонные, безумные, лишенные спасительных очков — сейчас видели то, что смертным видеть не полагалось. Зрачки сузились в крошечные, пульсирующие точки. На его губах играла широкая, рваная, откровенно маниакальная улыбка существа, которое только что заглянуло за кулисы мироздания, выпило там весь бесплатный бар и вернулось, чтобы переписать сценарий. — О-о-о! Сато-кун! — голос Годжо прозвучал хрипло, сорвано, но с таким неадекватным, эйфорическим энтузиазмом, что от него задребезжали стекла в оконной раме. Он плавно, словно отрицая саму концепцию гравитации, оттолкнулся от подоконника и буквально поплыл ей навстречу, не касаясь грязными подошвами линолеума. — А я тебя жду! Авитааль не отступила ни на шаг, лишь поудобнее перехватила ремень сумки с тануки, который внутри сжался в плотный, дрожащий комок меха, инстинктивно чуя присутствие высшего хищника. Она медленно, с ледяным спокойствием судмедэксперта, смерила эту окровавленную, сияющую катастрофу взглядом с ног до головы. В нос ударил густой, металлический запах свежей крови, смешанный с едким запахом энергии чистейшей Позитивной Энергии. — Выглядишь так, будто попытался обнять работающую газонокосилку, Сатору, — меланхолично, не меняя интонации, констатировала она. — И, судя по твоей блаженной физиономии, газонокосилка подала на развод и сломалась, не выдержав твоего эго. Сёко уже в курсе, что её самый безнадежный пациент сбежал из-под скальпеля и бродит по коридорам, распугивая мышей и нарушая санитарные нормы? Годжо рассмеялся — коротко, лающим, механическим звуком, от которого по спине пробежал холодок. Он остановился в метре от неё, склонив голову набок под неестественным углом. Его Шесть Глаз сейчас, казалось, сверлили Авитааль насквозь, разбирая её саму, её одежду и плотную сумку на атомы, нейроны и кварки. — Газонокосилка сломалась, Сато! В щепки! В пыль! — радостно, с пугающим восторгом возвестил он, разводя длинные, измазанные в чужой и своей крови руки, словно приглашая весь мир обнять его. — Я чувствую себя... просто потрясающе! Ты даже не представляешь! Мир такой ясный! Я могу пощупать пространство! Всё так логично, так просто! Он вдруг резко подался вперед, вторгаясь в её личное пространство. Его улыбка на долю секунды потеряла свой безумный оскал, сменившись странной, тяжелой, почти невыносимой серьезностью. — Но знаешь, что самое забавное в этом новом, идеальном мире? — прошептал Сатору, глядя прямо в черные стекла своих собственных очков на лице третьекурсника. Расстояние между ними было таким крошечным, что Авитааль чувствовала жар, исходящий от его перегретого тела. — Ты был прав. Чертовски, пугающе, до тошноты прав, Сато-кун. До последней запятой в твоем дурацком, раздражающем сообщении. Годжо медленно поднял руку и ткнул окровавленным, перемазанным грязью пальцем прямо в её грудь. Бесконечность между ними не мерцала — он контролировал её теперь настолько филигранно, на таком субатомном уровне, что мог впускать и выпускать объекты по своему желанию, словно дышал. — Он пришел, когда я отключил барьер. Ударил в спину. У него вообще не было проклятой энергии. Ноль. Зеро. Абсолютная пустота. — Сатору запрокинул голову и снова истерично, надрывно хихикнул, глядя в потолок, словно там транслировали комедию. — Я был таким слепым, высокомерным идиотом! Меня проткнули, как кусок дешевого тофу! Меня! Сильнейшего! — Приятно видеть, что клиническая смерть всё-таки поспособствовала развитию в тебе базовых навыков самокритики, — Авитааль даже не шелохнулась, глядя на него с абсолютным, железобетонным спокойствием, хотя внутри её драконья суть недовольно ворочалась, анализируя этот новый, критически опасный, — для её нынешнего положения, — уровень силы оппонента. — Надеюсь, этот бесценный жизненный опыт был надежно задокументирован в твоем мозге, а не вытек вместе с остатками здравого смысла и кровью на асфальт храма. Годжо резко опустил голову обратно. Эйфория на его лице мигнула, уступив место холодному, расчетливому и очень опасному любопытству. Его лазурные глаза сузились до узких щелок, сканируя её лицо, пытаясь пробиться сквозь темные линзы. — Откуда ты знал, Сато? — его голос стал тихим, вибрирующим от того самого божественного всемогущества. — Откуда такой подробный, идеальный сценарий моего убийства? Ты же амнезиак. Обычный тайваньский студент-барьерист, который не может даже пробежать кросс, не споткнувшись. Ты не мог этого предвидеть. Ты не Рё Тацуки. Авитааль выдержала этот давящий, нечеловеческий взгляд. Многие маги первого ранга прямо сейчас рухнули бы на колени, раздавленные одной лишь тяжестью его новообретенного абсолюта. Но драконья гордость внутри неё лишь презрительно, сыто фыркнула на попытку этого новоявленного, только что вылупившегося божка взять её "на понт". Для неё он был просто птенцом, который впервые удачно расправил крылья и теперь возомнил себя хозяином неба. — Сатору, — она произнесла это медленно, с тягучей, убийственной интонацией уставшего университетского профессора, объясняющего таблицу умножения очень тупому, но бесконечно самоуверенному ребенку. — Амнезия забрала у меня воспоминания о том, что было до инцидента в Гифу. Даты, лица, любимый цвет и рецепт маминого супа. Но она не сделала мне лоботомию через нос и не забрала мои мозги. Она скрестила руки на груди, небрежным, почти брезгливым движением перекрывая его направленный на неё палец. — Это называется базовая логика, паранойя и тактическое мышление. То, чего тебе катастрофически не хватает. Если ты светишься в темноте, как радиоактивная новогодняя елка, логично, что к тебе не подойдут с фонариком и криками "я иду тебя убивать". К тебе подойдут с огнетушителем, со спины, когда ты будешь моргать. Ты был настолько занят самолюбованием и своей Бесконечностью, что забыл о существовании людей, для которых магия — это не религия, а просто физическое препятствие. Я просто сложил два и два. Рад, что ты тоже наконец-то освоил простую арифметику, пусть за этот урок и пришлось заплатить твоей собственной гортанью. Годжо застыл, переваривая ответ. Его перегруженный мозг, оперирующий сейчас терабайтами информации об устройстве вселенной, наткнулся на непробиваемую, циничную, серую стену житейского прагматизма. И эта стена была абсолютно гладкой. Шесть Глаз не видели лжи — потому что Авитааль действительно, всем своим существом верила в то, что говорила. Это была её истина, выкованная десятилетиями выживания среди тех, кто пытался пустить её на экзотические ингредиенты. Безумный взгляд медленно, словно нехотя, потускнел, и привычная человеческая живость вернулась на перепачканное кровью лицо Сатору. Напряжение в воздухе чуть спало, перестав искрить. — Ты... просто невыносимый дед, Сато, — он покачал головой, и с его волос сорвалась пара красных капель, глухо ударившись о линолеум. — Скучный, насквозь циничный дед, застрявший в теле хилого подростка. — А ты — окровавленный идиот с манией величия, которому нужно срочно принять душ с хлоркой, пока к тебе не прилипли мухи, — парировала Авитааль. Она вдруг вспомнила о тяжести своей сумки. Стянув её с плеча, она расстегнула боковой карман (под приглушенное, возмущенное кряхтение Запаски, которому явно не нравилось соседство с этой ходячей аномалией) и выудила оттуда аккуратную, прямоугольную картонную коробочку, перевязанную простой зеленой лентой. Не говоря ни слова, не меняя выражения лица, она шагнула к Сатору и бесцеремонно, с небрежностью человека, ставящего кружку пива на барную стойку, впечатала коробочку прямо в его окровавленную, растерзанную грудь. Годжо инстинктивно подхватил её обеими руками, удивленно моргнув, словно сбой дала матрица его всезнания. — Что это? Бомба с часовым механизмом? Извинения за твой скверный характер? Или яд замедленного действия? — он покрутил коробочку длинными, перемазанными пальцами, пачкая чистый картон багровыми отпечатками. — Углеводы для воскресших, — сухо и безапелляционно констатировала Авитааль, застегивая сумку и возвращая её на плечо. — Моя... мать напекла печенья. Домашнего. С шоколадной крошкой. Без яда, без васаби, без битого стекла и гвоздей. Ешь, пока твой новообретенный божественный метаболизм не сожрал твои собственные мышцы от истощения. Светишься-то ты ярко, спору нет, да только по краям уже тлеть начинаешь. Сатору озадаченно уставился на аккуратную коробочку в своих измазанных кровью руках. Великий маг, только что победивший саму смерть, постигший тайны пространства и времени, сейчас выглядел как растерянный, сбитый с толку ребенок, которому вместо ожидаемого подзатыльника или лекции о морали вдруг молча вручили конфету. Авитааль не стала дожидаться, пока у него заработает мозг и он выдаст очередную гениальную, раздражающую тираду. Она обошла его по широкой дуге, направляясь к двери своей многострадальной комнаты. Её план по погружению в анабиоз и последующему синтезу Позитивной Энергии, ради которого она терпела сегодняшний день, никто не отменял. Она уже вставила ключ в замок и повернула его с характерным, сытым щелчком. Но перед тем, как толкнуть починенную самим Сильнейшим дверь, она на секунду замерла на пороге. Драконья суть внутри неё, всё еще помнящая то леденящее, тошнотворное чувство абсолютной, выжженной пустоты на разрушенном полигоне храма, заставила её чуть повернуть голову вполоборота. Это было неразумно. Это было по-человечески слабо. Но она это сделала. — И знаешь... — Авитааль бросила эти слова небрежно, буднично, через плечо, словно комментировала скучную сводку погоды на завтрашний день, не повышая голоса и тихо усмехнувшись. Одним уголком губ. — Я рад, что ты жив, Сатору. Она выдержала микроскопическую паузу, позволяя словам повиснуть в пыльном воздухе коридора. — Постарайся больше не умирать. У меня совершенно нет лишних денег на покупку приличного черного костюма для твоих похорон, а стоять у гроба в этой футболке — это моветон и неуважение к твоей дизайнерской куртке. Она толкнула дверь и шагнула в темную комнату, оставив его одного в коридоре. Годжо Сатору, чье восприятие сейчас работало на скорости, превышающей скорость света, анализируя каждый шорох в радиусе километра, внезапно замер, как мраморная статуя. Маниакальная, натянутая до предела улыбка, державшаяся на его лице как прибитая гвоздями с момента пробуждения из мертвых, вдруг медленно, неуверенно сползла. Он рассеянно, как-то совсем по-человечески, глупо моргнул. Один раз. Второй. Шум в его голове, состоящий из потоков энергии, бесконечной информации и осознания собственного всемогущества, вдруг запнулся об одну простую, нелогичную фразу. Я рад, что ты жив. В этой фразе не было ни благоговения перед его силой, ни страха перед его статусом, ни даже привычной ядовитой насмешки. Это была просто констатация факта. Брошенная через плечо, спрятанная за шуткой про деньги на костюм, но от этого не менее осязаемая. Его Шесть Глаз уставились на закрывшуюся деревянную дверь так, словно пытались прочитать на её гладкой поверхности тайны мироздания, которые он каким-то образом упустил из виду во время своего триумфального возрождения.
Примечания:
Теперь заготовки закончились... Пришло время опять объявить, что следующая глава будет в течении двух недель! Не скучайте и ждите!
