Между Формой и Пустотой

Иногда, грабли стоят прямо напротив идеального выхода из ситуации, скрытые под уверенностью в своем плане.

Авитааль

День понедельника, как и положено началу рабочей недели в заведении с аномально высокой смертностью, началось с запаха въедливой сырости, пережженного зеленого чая и стойкого, почти осязаемого на вкус ощущения надвигающегося абсурда. Авитааль стояла перед массивной дубовой дверью кабинета Яги Масамичи с непроницаемым лицом человека, который пришел добровольно, без повестки, сдаваться в налоговую инспекцию с полным чемоданом поддельных накладных. На ней была идеально выглаженная, хрустящая от крахмала черная форма, темные очки Сатору (которые она теперь носила с таким невозмутимым видом, будто они вросли ей в черепные кости) и выражение глубочайшего, просветленного буддийского смирения. Она коротко, уставно постучала и, дождавшись басовитого, вибрирующего сквозь дерево «Войдите», шагнула внутрь. Яга сидел за своим необъятным столом, окруженный плюшевыми медведями разной степени анатомической неправильности и скрытой агрессии. Он хмуро, с видом полководца, проигрывающего кампанию, изучал какие-то мятые отчеты. При виде Сато Такаши он неуловимо напрягся, словно инстинктивно ожидая, что сейчас из-за спины этого подозрительно тихого студента выскочит Годжо с криками о новых, грандиозных разрушениях инфраструктуры. — Сенсей, — Авитааль плавно склонила голову в безупречном, выверенном до градуса поклоне. — Я пришел с повинной и прошением. Яга медленно отложил перьевую ручку. Его густые, кустистые брови поползли вверх, предвещая неладное. — Сато. Если тебе снова сломали дверь, или если Сатору снова сломал дверь своей пустой головой, просто скажи прямо, без предисловий. Мой бюджет на столярные работы и успокоительное в этом месяце исчерпан до последней йены. — Его голова и мои новые дверные петли находятся в состоянии хрупкого, но пока стабильного вооруженного нейтралитета, — успокоила его Авитааль, не меняя скорбного выражения лица. — Дело в другом. Сенсей, выходные дома, вдали от вашего тренировочного полигона, позволили мне заняться глубокой, болезненной саморефлексией. И я пришел к неутешительному, но абсолютно объективному выводу. Она выдержала театральную паузу, позволив тяжелой тишине кабинета, нарушаемой лишь тихим сопением проклятых кукол, стать почти осязаемой. — Мои физические рефлексы — это трагедия, достойная пера Шекспира в его самые мрачные периоды. Моя координация в стрессовых ситуациях представляет угрозу не столько для проклятий, сколько для моего собственного позвоночника и целостности нервной системы моих напарников. Я... — Авитааль трагически, безнадежно опустила плечи, изображая сломленного жизнью юношу. — Я балласт на поле боя, сенсей. И я больше не хочу быть обузой для тех, кто действительно может менять этот мир. Яга скрестил мощные руки на груди, внимательно, с нарастающим, колючим подозрением изучая своего самого непредсказуемого в своей предсказуемости студента. — И к чему ты ведешь весь этот спектакль, Сато? Хочешь отчислиться, уйти в монастырь и выращивать бонсай? — Я хочу приносить реальную пользу Техникуму там, где мой аналитический ум не будет скован моей катастрофической физической немощью, — с железобетонной, гранитной серьезностью заявила Авитааль. — Я прошу перевести меня на академическую и бюрократическую работу. В частности, я слышал, что старый склад — Хранилище Проклятых Инструментов — давно нуждается в полной, тотальной и педантичной инвентаризации. Позвольте мне стать хранителем каталогов. Позвольте мне погрузиться в пыль веков, чтобы систематизировать этот хаос. Лицо Яги в этот момент нужно было видеть вживую, чтобы оценить всю палитру эмоций. Директор медленно, словно у него затекли суставы, снял темные очки. Это был объективно плохой знак. Обычно этот жест означал, что сейчас кто-то либо отправится в полет через закрытое окно, либо станет набивкой для новой, особо жестокой серии «Кукол Любви и Смерти». Он долго и пристально, не моргая, смотрел на Авитааль, словно пытался разглядеть глубоко внутри неё тот самый скрытый, бракованный механизм, который так изощренно и методично портит его педагогическую статистику. — Хранилище... Инвентаризация... — Яга произнес эти слова так, будто перекатывал на языке стекло. — Сато, ты вообще хоть на секунду представляешь, о каком именно месте идет речь? Ты вообще понимаешь, где именно находится этот склад? Авитааль учтиво промолчала, позволяя наставнику продолжить. — Это не просто пыльный подвал библиотеки в префектуре. И это даже не обычный подвал с плесенью, — голос Яги понизился до глухого, предостерегающего голоса. — Склад расположен на нижнем ярусе, прямо на пути к Главному Спуску в Гробницы Звезды. Это буквально преддверие владений Мастера Тенгена. Яга подался вперед, опираясь могучими кулаками о столешницу. — Из-за близости к Гробницам и непрерывной циркуляции древних печатей, фоновое давление там просто чудовищное. Проклятые артефакты, лежащие там веками, резонируют с барьером. Там фонит так, что у неподготовленных магов из ушей идет кровь, а в голове начинают шептать голоса прошлых владельцев этих железок. Там сплетаются эманации тысяч убитых. Это сенсорная мясорубка, Сато. Авитааль не шелохнулась внешне. Ни один мускул на её бледном лице не дрогнул. Но внутри неё, в самых глубоких, недосягаемых чертогах драконьего разума, только что с оглушительным, чудовищным грохотом рухнула Вавилонская башня её гениального плана. Тенген. Гробницы Звезды. Она не учла этот крошечный, но абсолютно фатальный нюанс. Хранилище было не просто пыльным бункером с болтливыми проклятыми катанами. Оно находилось прямо под носом у самого могущественного мастера барьеров в Японии, в эпицентре фундаментальной магической конструкции, удерживающей всю страну от коллапса. План, который казался безупречным на бумаге, в реальности оказался изощренным актом самоубийства. Для неё это означало катастрофу. Одно дело — пытаться фильтровать «белый шум» от сотни фонящих артефактов. Это как стоять на рок-концерте рядом с колонкой. Больно, но терпимо. Но находиться в непосредственной близости от главного, пульсирующего ядра барьеров Тенгена? Это означало добровольно засунуть свою голову в работающий адронный коллайдер, где потоки энергии не просто шумят — они давят на барабанные перепонки, сплющивают ауру и выжигают рецепторы дотла. Пытаться проводить там вычисления по столкновению двух потоков негативной энергии для создания ОПТ? Это всё равно что пытаться собрать карточный домик во время землетрясения в девять баллов, стоя на одной ноге. «Блять, — с кристальной, ледяной отчетливостью подумала Авитааль, пока её зеркальное сердце пропустило один гулкий удар. — Это не слепая зона. Это прожектор, направленный прямо мне в зрачки. Моя гениальность только что переиграла саму себя и выстрелила мне в колено разрывным снарядом». Но отступать было поздно. Любая заминка, любой отказ сейчас вызвали бы у Яги еще больше подозрений. — Идеально, — с ровным, фанатичным энтузиазмом камикадзе кивнула Авитааль, не моргнув и глазом под стеклами очков. — Я всегда мечтал о рабочем месте, где коллектив не лезет в душу с расспросами, а просто тихо ненавидит всё живое вокруг, когда за твоей работой следит сам Мастер Барьеров. Как барьерист, я понимаю всю честь работы в этом месте. К тому же, сенсей, вы забываете про мой нос. Моя сенсорика — это мой дар. В такой плотной среде я учую любое нарушение хранения проклятого пальца быстрее, чем сработает любая ваша охранная печать. Я — ваш идеальный, живой детектор! Яга тяжело, с хрипом вздохнул и с силой потер переносицу. С одной стороны, этот сумасшедший мальчишка был прав. Последний человек, занимавшийся каталогизацией на подступах к Гробницам, ушел на пенсию в середине девяностых (хотя среди преподавателей ходили упорные слухи, что он просто случайно запер себя в ящике с «Вечным Забвением», не выдержав давящего фона, и до сих пор там сидит в виде мумии). С другой стороны… — Ты хочешь запереться в подвале у самых врат Гробниц, только чтобы не потеть на стадионе и не видеть физиономию Годжо, — констатировал Яга, и в его голосе прорезалась нотка мрачного понимания. — План, безусловно, достойный военного стратега. Но ты забываешь одну важную деталь, Сато. Я здесь для того, чтобы делать из вас боевых магов, а не бледных архивариусов с пониженным гемоглобином. Яга с грохотом отодвинул кресло и встал, нависая над столом, как гранитная скала, решившая сменить место жительства. — Хорошо. Ты получишь свой доступ. Нам действительно критически необходимо знать, сколько неучтенных, зараженных чумой зубочисток скопилось за последние сто лет. Но у меня есть условия. И они не обсуждаются. Авитааль внутренне, как сжатая пружина, подобралась. Драконье чутье, никогда не ошибавшееся в таких вопросах, подсказало: сейчас будет подвох. Крупный, потный и очень болезненный подвох, который окончательно похоронит её надежды на покой. Яга угрожающе ткнул толстым пальцем в её сторону. — Каждую пятницу, ровно к восемнадцати ноль-ноль, ты кладешь мне на этот самый стол подробный, выверенный список проверенных объектов. Если я найду хотя бы одну помарку или ошибку в серийном номере проклятого котелка периода Эдо — ты будешь ровно неделю мыть посуду на кухне столовой. Вручную. Холодной водой. Вместе со своим блохастым енотом. — Абсолютно справедливо, — покорно кивнула Авитааль. — Запаске как раз пора приобщаться к общественно-полезному труду, а то он уже начинает напоминать пушистый пуфик на коротких ножках. Яга зловеще, по-садистски прищурился. — Инвентаризация у Гробниц — это сидячая, отупляющая работа в зоне с критически тяжелым фоном. Твое тело, по твоим словам, и так держится исключительно на честном слове и маминых пельменях. Поэтому, раз уж ты не будешь тратить свои силы на официальные миссии в поле, ты вдвое увеличиваешь объем физических тренировок на территории. Утром, до того как спустишься в свой склеп, и вечером, после того как из него вылезешь. Пять километров кросса, три часа жестких спаррингов с моими Проклятыми Трупами и усиленная ОФП. Авитааль почувствовала, как её выдуманная «светобоязнь» под очками Годжо на мгновение превратилась в совершенно искреннее, жгучее желание развидеть и расслышать это предложение. — Но сенсей! Это же... это же в корне противоречит самой моей..! — Это гарантирует, что твои мышцы не атрофируются, ты не срастешься с архивным стулом и не мутируешь в проклятый гриб, Сато, — безжалостно отрезал Яга. — И последнее. Самое важное, — Яга оперся костяшками о стол. — Раз уж ты будешь безвылазно сидеть на артефактах, ты официально становишься «Дежурным ответственным за выдачу». Это значит, что если кому-то из студентов или преподавателей понадобится специализированный инструмент для задания — они придут лично к тебе. С бланком. Лично. Авитааль застыла, перестав дышать. Её идеальный, выверенный до мелочей план только что дал пробоину размером с Титаник. Уже во второй раз за последние пять минут. — Сенсей... — медленно, с тягучей расстановкой произнесла она, чувствуя, как левый глаз под темными линзами начинает предательски, мелко дергаться в нервном тике. — Должность «ответственного за выдачу» подразумевает, что абсолютно любой студент Техникума... включая тех, чье имя начинается на «Го», а заканчивается на «джо», получит официальную, легитимную, подтвержденную вашей личной печатью причину приходить ко мне в подвал, требовать к себе внимания и выносить мне мозги? Яга позволил себе мстительную, истинно преподавательскую, глубоко удовлетворенную полуулыбку. Это был оскал человека, который только что изящно и со вкусом захлопнул стальной капкан на шее слишком умной добычи. — Именно так, Сато. В педагогике это называется «принудительная социализация». Ты будешь выдавать им оружие, проверять бланки возврата, следить за сохранностью инвентаря и выписывать штрафы за порчу казенного имущества. Годжо, конечно, холодным оружием не пользуется, но он регулярно, с пугающей стабильностью ломает тренировочные манекены и защитные амулеты. Так что видеться вы будете часто. Радуйся, студент! Ты не потеряешь связь с коллективом и не одичаешь в изоляции! Внутренний дракон Авитааль издал протяжный, жалобный звук лопнувшей басовой струны, свернулся клубком и мысленно пошел паковать чемоданы, чтобы навсегда эмигрировать в другое тело. Куда-нибудь на другой континент. Желательно, в тушку тихого, слепоглухонемого библиотекаря в провинциальном монастыре, где самым страшным монстром является книжный червь. — Я безмерно, неописуемо счастлив, сенсей, — голос Авитааль прозвучал настолько глухо и безжизненно, что им можно было мгновенно замораживать воду в стакане. — Мое сердце бьется в экстазе от предвкушения этих дивных встреч. Я могу получить ключи от своей новой персональной гробницы прямо сейчас? Яга долго, очень пристально и изучающе смотрел на неё, словно пытаясь понять, сломал ли он наконец упрямство этого тайваньского уникума или только что открыл ящик Пандоры. Затем он со вздохом выдвинул тяжелый ящик стола, что-то в нем поискал и с глухим, звенящим металлическим лязгом бросил на полированную поверхность массивную связку тяжелых, старомодных кованых ключей на медном кольце. Следом на стол легла толстенная, обтянутая потрескавшимся, шелушащимся дерматином тетрадь, выглядящая так, словно она лично пережила осаду Эдо и пару локальных пожаров. — Последний раз полную инвентаризацию там пытались проводить в девяносто восьмом году, — с садистским удовлетворением сообщил Яга, скрестив руки на широкой груди. — Инспектор из Совета сбежал на третий день, роняя тапки и бормоча что-то невнятное про голоса в голове, которые требовали вернуть им фарфоровый чайный сервиз. Твоя официальная смена начинается с завтрашнего дня. А сегодня вечером жду тебя на полигоне. Пять километров по грязи, Сато. И спарринги в полный контакт. Не опаздывай. И если я хоть краем уха узнаю, что ты там, в Хранилище, пытаешься вскрыть печать Особого Уровня или зайти на чай к Мастеру Тенгену просто из научного любопытства... — Мое научное любопытство строго и безвозвратно ограничено рамками техники безопасности и категорическим нежеланием быть съеденным заживо, сенсей, — Авитааль сгребла ключи с такой скоростью, словно они раскалились добела. — А ваша безграничная, отеческая забота о моем физическом здоровье трогает меня до глубины души. Пойду готовить завещание и стирать спортивную форму. Вы не пожалеете о своем решении. — Я уже жалею, Сато, — философски и очень честно буркнул Яга, возвращаясь к прерванному занятию — пришиванию пуговичного глаза своему плюшевому медведю-убийце. — Свободен. И если Годжо снова начнет выть под дверью, что ему не с кем играть... — Скажите ему, что я ушел в глубокий астрал, принял обет молчания и вернусь только после того, как он научится стучать в закрытые двери. То есть — никогда. Авитааль отвесила безупречный, доведенный до автоматизма поклон, лишенный каких-либо излишеств, резко развернулась на пятках и вышла из кабинета, аккуратно, без единого лишнего звука притворив за собой дверь. Она сделала пять ровных шагов по коридору. Десять. Свернула за угол, в ту самую слепую, темную зону галереи первого этажа, где не было ни окон, ни случайных свидетелей. Коридор был абсолютно, благословенно пуст. Авитааль резко остановилась. Она медленно, словно зомби, повернулась лицом к глухой, выкрашенной в унылый бежевый цвет бетонной стене. Тяжело, с обреченностью приговоренного к гильотине, подняла голову и предельно аккуратно, чтобы ни в коем случае не поцарапать безумно дорогие линзы очков Годжо, уткнулась лбом в холодную, шершавую штукатурку. — Блять, — с чувством, с расстановкой, вкладывая в это короткое, ёмкое слово всю боль существа, чьи гениальные многоходовочки только что с треском разбились о суровую японскую педагогику, выдохнула она прямо в бетон. — Просто фантастика. Непревзойденный триумф тактики. Я хотела стать серой, незаметной молью в тихом архиве, а превратилась в кладовщицу с функцией ежедневного избиения и круглосуточным режимом работы «служба психологической поддержки для дегенератов». Гениально, Авитааль. Бурные аплодисменты твоему тактическому гению. План, казавшийся идеальным в теории, на практике обернулся многоуровневым капканом. И если с удвоенными тренировками Яги и перспективой регулярно видеть наглую физиономию Сатору за выдачей еще можно было как-то смириться, то расположение её новой «тихой гавани» вызывало стойкий озноб. Хранилище находилось прямо у корней великого древа японского барьерного искусства. Под самым боком у Тенгена. Драконья суть внутри недовольно, утробно заворчала, скребя когтями по ребрам. Соседство со всевидящим бессмертным старцем, который тысячелетиями сидит в своей Гробнице Звезды было огромным риском. Любой всплеск "не такой" магии, любая ошибка при попытке использовать Позитивную Энергию могли привлечь его всеобъемлющее внимание. Она еще раз легонько, ритмично приложилась лбом о стену, искренне надеясь, что вибрация как-то растрясет закипевший мозг, и, поправив на носу съехавшие очки, медленно отлипла от преграды и математически взвесила факты. Тенген был затворником-эгоистом, чье бездействие давно стало легендарным. Совсем недавно, буквально в считанных метрах от его святая святых, пулей в голову убили Аманай Рико — его собственный Сосуд Звездной Плазмы. Убили ту самую девчонку, ради которой всё и затевалось, ради которой два Сильнейших мага рвали жилы. И что сделал великий Тенген? Ни-че-го. Он даже не пошевелился. Он просто позволил пролиться крови на свои священные камни и продолжил сидеть в сырой пещере, медленно эволюционируя во что-то, отдаленно напоминающее переросший большой палец. «Если ему было абсолютно плевать на смерть собственного сосуда и крушение надежд всего магического мира, — цинично рассудила Авитааль, поправляя сползшие очки Сатору на переносице, — то с какой стати ему обращать внимание на скромного тайваньского студента, который в пыльном, фонящем подвале пытается умножить минус на минус? Для него я даже не статист. Я пылинка на половике его прихожей». Эта мысль на удивление успокаивала. Абсолютное равнодушие богов — это лучший, самый надежный щит для тех, кто планирует нарушать их законы прямо у них под носом. Но расслабляться было категорически рано. Утренние и вечерние тренировки никто не отменял. И это была катастрофа. Раньше, в первые недели после «пробуждения» в больнице, её стратегия «я — вялый мешок с картошкой, у которого отшибло координацию вместе с памятью» работала безупречно. Она эффектно падала, смешно путалась в собственных длинных ногах, эпично ловила лицом воображаемые удары и вообще вела себя так, будто её вестибулярный аппарат подал в отставку. Это было логично, это вызывало жалость у Нанами (небольшую) и у Хайбары (очень большую), и это позволяло ей почти не напрягаться в бою. Но Яга Масамичи был кем угодно, только не слепцом. И уж тем более он не был идиотом. Он уже четко видел её "прогресс". Он своими глазами видел её интуитивные, звериные уклонения, её математически идеальные барьеры и её скрытую, пружинящую силу. Возвращаться обратно к стадии «новорожденного жеребенка на льду» было категорически нельзя — проницательный сенсей просто не поверит и обоснованно решит, что наглый студент над ним открыто издевается. А издеваться над Ягой — это верный, кратчайший путь к тому, чтобы тебя заставили бегать горный марафон с проклятым чугунным пианино на спине. С другой стороны, начать вдруг профессионально, по-драконьи, с грацией убийцы раскидывать его Проклятых Трупов, демонстрируя чудеса акробатики, убойную мощь и техники тайцзицюань, было еще опаснее. Это прямой, экспресс-билет в темный кабинет для допросов Совета старейшин с очень неудобным вопросом во время пыток: «А кто ты, собственно, такой, странный мальчик? И в какую канаву ты закопал настоящего Сато Такаши?». Ей предстояло изобрести совершенно новый, доселе невиданный в консервативном мире магов джиу-джитсу стиль боя. Нужно было виртуозно соединить идеальный драконий глазомер, смертоносную точность и грацию обычного человека, который только что нелепо поскользнулся на банановой кожуре. Боевое искусство, которое Авитааль прямо здесь, в коридоре, мысленно и торжественно окрестила «Стилем Паникующего Опоссума». Суть этого извращенного балета сводилась к филигранному, стопроцентному контролю тела и заключалась в том, чтобы выживать, наносить противнику критический, вырубающий урон и побеждать, при этом визуально выглядя со стороны так, словно ты в истерике молишь всех синтоистских богов о скорой смерти и отчаянно, роняя слезы, пытаешься сбежать с поля боя. Сыграть гения легко. Сыграть полного идиота, когда твой IQ и боевой опыт исчисляются десятками лет, — это задача для лауреата театральной премии.

***

«Стиль Паникующего Опоссума» был безупречен на бумаге. Он был идеален, математически выверен в теории. Он был просто великолепен и обязательно сорвал бы овации, если бы противником выступал уставший Яга-сенсей с его человеческой рефлексией, или даже Годжо, чье внимание можно было бы легко переключить нелепым, петушиным криком, картинным падением лицом в лужу или обещанием лимитированного десерта. Но у Проклятых Трупов, заботливо выданных Авитааль в качестве персональных тренеров-садистов на это туманное, промозглое утро перед основным спуском в её персональный бумажно-архивный Ад (другими словами, склад), не было ни чувства юмора, ни сострадания, ни, что самое критичное, ушей, в которые можно было бы лить отборный словесный яд. Они были пугающе целеустремленны, абсолютно глухи к мольбам и функционировали на чистом, дистиллированном желании причинять добро и наносить физическую радость. И их было трое. Первым номером шла плюшевая горилла-переросток с пуговичными глазами, в черных глубинах которых читалась такая первобытная жажда крови, что ей позавидовал бы любой серийный убийца. Вторым выступал мутировавший пингвин-бодибилдер с габаритами профессионального тяжелоатлета и грацией летящего кирпича. А замыкало эту инфернальную троицу нечто, отдаленно напоминающее плод порочной любви гризли и бронетранспортера, щедро сдобренный синтепоном. Глядя на этот зверинец, Авитааль пришла к неутешительному выводу: Яга Масамичи явно провел ночь за своей швейной машинкой в состоянии глубокого, безнадежного творческого психоза, обильно запивая его крепким кофе и ненавистью к студенческому безделью. Первые двадцать минут Авитааль честно, на разрыв аорты пыталась следовать написанному сценарию. Она отрабатывала свой гипотетический «Оскар» до седьмого пота: спотыкалась о невидимые молекулы воздуха, комично взмахивала руками, словно ветряная мельница в ураган, издавала придушенные звуки паники, средние между писком астматичной мыши и кряканьем испуганной утки, и кувыркалась в мокрой траве, чудом уклоняясь от тяжелых, пропитанных агрессивной проклятой энергией плюшевых кулаков. В тоже время, она внутренне билась головой о воображаемую стену, проклиная тот день, когда она решила, что маскировка "Сато Такаши" стоит свеч и игры на публику. Но затем произошло то, чего её гордая личность вынести просто физически не смогла. Пингвин, совершив абсолютно немыслимый, противоречащий всем законам аэродинамики и здравого смысла финт плюшевыми ушами, подло зашел с фланга. Авитааль, как раз картинно, с выверенной долей неуклюжести заваливаясь набок, чтобы пропустить над собой смертоносный хук гориллы, слегка просчиталась в траектории своего "падения". Буквально на пару жалких миллиметров. И в этот самый момент массивная, плотно набитая грубой шерстью, флисом и концентрированной агрессией лапа птицы-переростка со звонким, оглушительно-унизительным шлепком прилетела ей прямо по ягодицам. А следом медведь, промахнувшись мимо тщательно подставленных ребер, вскользь, но весьма, весьма ощутимо и по-хозяйски мазнул её по бедру. Авитааль замерла. Время на полигоне остановилось. Капли утренней росы зависли в воздухе. В её голове, где бесконечными годами на подкорку вбивался незыблемый кодекс чести разумных драконов и высших, смертоносных существ, что-то с оглушительным, стеклянным звоном лопнуло. Одно дело — получать по лицу в честном (пусть и фальшивом) бою ради великой цели и идеальной маскировки. Это тактика! Это искусство войны! Но шлепки по мягкому месту от плюшевого инвентаря?! Средь бела дня?! От поделок кружка кройки и шитья из преисподней?! — Да вы, мать вашу, издеваетесь?! — прошипела она. Её голос мгновенно потерял все плаксивые подростковые нотки, упав до вибрирующего баритона, будто в ней разом проснулись тысячи чертей и от которого пожухла трава в радиусе метра. Она резко выпрямилась, отбрасывая фальшивую сутулость и жалость забитого погоней студента, как грязную тряпку. — Сексуальное домогательство от канцелярских принадлежностей?! В моем присутствии?! И к кому?! Ко мне?! Я вам сейчас этот синтепон через уши выпотрошу, пуфики-извращенцы! «Стиль Паникующего Опоссума» был официально, торжественно, с оркестром и фейерверками отправлен в мусорное ведро истории. В конце концов, прагматичный разум быстро нашел лазейку: всегда можно списать внезапный, взрывной всплеск боевой эффективности на состояние тяжелого аффекта, глубокую моральную травму и адреналиновый шок от угрозы физического насилия со стороны текстильных извращенцев! Кто в здравом уме осудит жертву?! Любой суд присяжных её оправдает! Когда медведь, не обладающий инстинктом самосохранения, снова с глухим ревом бросился в атаку, Авитааль даже не сдвинулась с места. Её глаза за темными линзами очков Сатору сузились в вертикальные щели. Она перехватила летящую плюшевую лапу в миллиметре от своего носа. Пальцы сомкнулись на флисе с силой гидравлического пресса. Авитааль крутанулась на пятке, виртуозно, с леденящей кровь грацией используя колоссальную инерцию самой куклы, и с такой чудовищной кинетической силой впечатала медведя-бронетранспортера прямо в набегающую гориллу, что у обоих монстров по швам, с жалобным треском рвущейся ткани, разошлись нитки, обнажая белоснежные внутренности. Но пингвину, главному виновнику этого позора, повезло меньше всего. Авитааль не забыла нанесенного оскорбления. Когда пернатый бодибилдер попытался сократить дистанцию, последовал мстительный, выверенный до последнего градуса и ньютона драконий пинок. Замаскированный для стороннего наблюдателя (которого, к счастью, здесь не было) под «отчаянное, паническое дрыганье ногами насмерть перепуганного студента», этот удар обладал мощью товарного состава. Пингвин крякнул и отправился в невероятно красивый, затяжной, баллистический полет, нарушая все законы земного притяжения, чтобы в следующую секунду с сочным, оглушительным ХРЯСЬ! впечататься прямо в толстый ствол ближайшего векового дуба. Дуб содрогнулся, сбросив на землю половину желудей. Пингвин медленно сполз по коре, оставив на дереве вмятину и облако летящего во все стороны пуха. Спустя ровно полторы минуты от начала «аффекта» бой был окончен. К тому моменту, когда будильник на часах её дешевого телефона-раскладушки жизнерадостно пропищал об официальном окончании утренней тренировки, три проклятых трупа Яги Масамичи представляли собой жалкую, бесформенную, шевелящуюся кучу поролона, ваты, разорванного флиса и потерянного достоинства. Над поляной медленно оседал синтепоновый снег. Авитааль стояла над этой горой текстильного мусора, тяжело дыша — скорее от возмущения, чем от усталости — и брезгливо отряхивая руки от налипшего синтепона. — Будете знать, как распускать свои набивные конечности без письменного согласия, — Авитааль брезгливо, с чувством выполненного долга отряхнула ладони, поправляя съехавшие на нос черные очки. — Извращенцы плюшевые. Она пнула оторванную пуговичную лапу медведя, прикидывая в уме варианты защиты. — И пусть только Яга попробует возмутиться и предъявить мне счет за порчу казенного имущества. Скажу, что я отчаянно боролась за свою честь, неприкосновенность и душевное равновесие. В конце концов, амнезия не означает, что меня можно безнаказанно лапать! Посмотрим, как он будет объяснять Совету старейшин, почему его куклы распускают руки на полигоне.

***

Спуск в Хранилище Проклятых Инструментов оказался именно тем, чего Авитааль и ожидала, но помноженным на тысячу. Как только первый ключ со скрежетом провернулся в скважине, и тяжелая дверь открылась, Авитааль почувствовала, как по горлу поднимается тошнота. Это был не просто запах пыли. Тысячи проклятых объектов, пропитанных веками человеческой злобы, отчаяния, страха и предсмертной агонии, обрушились на её восприятие единой, сминающей волной. Каждый заржавевший клинок, каждый потемневший амулет или запечатанный в смолу сосуд «кричал» на своей собственной, тошнотворной частоте. Но для её драконьих рецепторов этот шум был эквивалентен нахождению внутри работающей реактивной турбины. И хуже всего пришлось её правому глазу. Эта специфическая вещь, что была у неё и наградой, и проклятьем на замену утерянного глаза, которая не воспринимала мир в привычном, комфортном человеческом цветовом спектре, а видела исключительно энергетические ауры на фоне абсолютного, радикального черного цвета, подверглась изощренной пытке. Пространство Хранилища для правого глаза выглядело как кипящий, пульсирующий океан густого мазута, в который с лихвой плеснули бензина. Плотность негативной энергии была настолько запредельной, что визуальный сигнал превратился в физическую, сверлящую боль. Глазное яблоко невыносимо дергало; казалось, оно прямо сейчас с влажным хлюпаньем покинет орбиту, не выдержав давления этого безумия, пытающейся выжечь зрительный нерв до самого основания черепа. Авитааль согнулась пополам, судорожно опираясь о ближайший стеллаж, и едва сдержала желчный спазм, подкативший к горлу. Её чудовищная, нечеловеческая регенерация работала на пределе возможностей, в фоновом режиме, безостановочно и лихорадочно восстанавливая перегорающие от перегрузки нейронные связи и лопающиеся капилляры. Клетки мозга умирали и возрождались в бесконечном, изматывающем цикле. Но регенерация могла исцелить плоть — она не могла заглушить голоса в голове. Она не могла отсечь этот липкий шепот убийц, плач жертв и гул барьера Тенгена, который вибрировал прямо под подошвами её ботинок, отдаваясь в костях и завершая всё трелью в ушах. Следующие несколько часов превратились в изощренную пытку, в которой она механически, на чистом упрямстве переписывала инвентарные номера полустертых клинков в пыльный журнал, пока её сознание балансировало на тонкой грани между контролируемым безумием и обмороком.

***

К трем часам дня лимит её драконьей выносливости (и здравого смысла) был исчерпан до абсолютного нуля. — Инвентаризация на сегодня окончена, — прохрипела Авитааль, захлопывая талмуд с такой силой, что поднялось облако многовековой пыли. — Если я останусь здесь еще на десять минут, мой правый глаз детонирует, а мозги вытекут через уши. Авитааль швырнула инвентарный журнал на ближайший ящик (из которого тут же донесся возмущенный потусторонний скрежет), развернулась и практически бегом, не заботясь о сохранении образа "слабого студента", рванула к выходу. Воздух! Свежий, раскаленный августовский воздух ударил в лицо, но после смрада Хранилища он показался чистейшим горным бризом. Авитааль, пошатываясь, как матрос после полугода качки, побрела к выходу из учебного корпуса во внутренний двор. Солнечный свет больно ударил по линзам очков, но сейчас ей было просто необходимо оказаться на улице. Ей нужно было что-то холодное. Срочно. Иначе она просто снимет скальп с первого встречного, чтобы приложить его прохладную изнанку к своему лицу. На её счастье, в тени огромного платана притаился старый, гудящий торговый автомат. Она тяжело привалилась спиной к гудящему спасителю, судорожно глотая кислород. Пальцы быстро нащупали в кармане монеты. Спина оторвалась от автомата, чтобы вставить подрагивающими пальцами монеты в паз. Она даже не смотрела на кнопки — просто с размаху ударила кулаком по первой попавшейся. Автомат лязгнул, и в поддон вывалилась ледяная, покрытая испариной жестяная банка с каким-то приторным мерзко-сладким фруктовым газированным соком. Она выхватила банку, чуть сдвинула очки Годжо на лоб и с благоговейным, искренним стоном облегчения прижала ледяной металл к пульсирующему правому виску, захватывая щеку и глаз, чувствуя, как спасительный холод немного остужает закипающий, плавящийся мозг, а угроза глаза покинуть домик медленно растворяется в покое. «О-о-о-о... — простонала Авитааль, привалившись плечом к стеклу автомата. Холод проникал сквозь кожу, успокаивая взбесившиеся рецепторы, замораживая боль и принося долгожданное, почти религиозное исцеление. — Слава богам машиностроения и фреону. Священный алюминий. Я готова жениться на том, кто придумал охлаждать напитки в жести.» Она простояла так пару минут, наслаждаясь моментом, когда мир перестал раскачиваться, а мигрень из состояния «вбивание ржавых гвоздей в череп» перешла в стадию «легкое, навязчивое постукивание тупым предметом». — Еще один день в этом склепе, и я начну разговаривать с табуретками, — прохрипела она, откидывая голову назад и прикрывая глаза. Сделав глубокий вдох, Авитааль сдвинула очки обратно на переносицу, оторвала от лица спасительную банку, дернула ключик и сделала жадный, долгий глоток. Приторно-сладкая, химическая жидкость прокатилась по горлу, ударила по рецепторам, возвращая хоть какую-то связь с реальностью. Сахар сейчас был необходим не меньше, чем лед. Именно в этот момент, когда звон в ушах начал понемногу стихать, её внимание привлекли знакомые голоса. Мироздание, как всегда, решило, что её лимит спокойствия на сегодня исчерпан. Авитааль чуть повернула голову, не отрываясь от автомата. Прямо перед ней, на залитой солнцем тренировочной площадке перед одной из старых пагод, разворачивалось зрелище, которое она в своей драконьей памяти могла бы смело поместить в папку «Идеальная иллюстрация начала конца». Второкурсники. Годжо Сатору стоял в центре площадки. На нем были новые, идеально круглые солнцезащитные очки в темной металлической оправе — жалкая, гражданская замена тем уникальным линзам, которые прямо сейчас покоились на носу Авитааль. Простая белая футболка, свободные светлые штаны. Никакой форменной одежды. Он выглядел как обычный, расслабленный подросток, если бы не то, что он делал. Он тестировал свой новообретенный божественный статус. В нескольких метрах от него стояла Сёко Иэйри. С привычно-меланхоличным, скучающим видом она методично, с ленивой грацией швыряла в Сатору всё, что попадалось под руку из принесенной ею. Сначала полетел ластик. Затем — синий маркер. За ним последовал тяжелый металлический степлер и даже чей-то забытый на скамейке деревянный карандаш. Ни один из предметов не достиг цели. Они зависали в воздухе в пятнадцати сантиметрах от лица Годжо, словно врезались в густой, невидимый кисель, а затем с тихим стуком падали на асфальт. Сатору не делал пассов руками. Он не складывал печати. Он даже не смотрел на летящие в него предметы. Его губы шевелились, он что-то бормотал себе под нос, полностью погруженный в сложнейшие математические вычисления в реальном времени. — Автоматическая фильтрация угроз по массе, скорости, форме и уровню проклятой энергии, — беззвучно прочитала по его губам Авитааль. Он настраивал Бесконечность на постоянный, фоновый режим работы. Мозг, сжигаемый непрерывным потоком информации, тут же восстанавливался непрерывно работающей Обратной Проклятой Техникой. Вечный двигатель. Абсолютная защита, не требующая сна. Это было пугающе красиво. Его заслуженный триумф. Но взгляд Авитааль скользнул дальше. Туда, в глубокую тень под изогнутой черепичной крышей старой пагоды, где неподвижно стоял Гето Сугуру. Он находился всего в десятке метров от своих друзей. Физически он был с ними. Но энергетически и ментально... он был на другой планете. Сугуру стоял, прислонившись плечом к деревянной колонне, засунув руки глубоко в карманы мешковатых штанов. Его длинные черные волосы растрепались, а под глазами залегли тени, способные соперничать с синяками Сёко. Он смотрел на то, как Сатору легко, играючи отталкивает от себя реальность, и в его узких глазах не было ни радости за друга, ни привычной, снисходительной насмешки. Там была только зияющая, оглушительная пустота. Авитааль видела его ауру. Если Годжо сейчас сиял, как сверхновая звезда, ослепляя всё вокруг своим ледяным светом, то аура Гето была похожа на гниющее болото. Она источала тяжелый, удушливый смрад заглоченных проклятий, привкус которых — как блевотина и грязные половые тряпки — навсегда въелся в его сущность. Он варился в этом дерьме один на один, пока его лучший друг, его «равный», стремительно, с радостным смехом удалялся, оставляя его далеко внизу, в грязи и человеческой слабости. Между ними, на этой залитой летним солнцем площадке, пролегла невидимая, но бесконечно широкая пропасть, что с каждым днём будет продолжать расти. Трещина, которую уже не склеить ни общими шутками, ни совместными миссиями, ни даже дружбой. «Надлом пошел глубже, чем я думала, — констатировала про себя Авитааль, делая еще один глоток приторного сока, который теперь казался совершенно безвкусным на фоне этой разворачивающейся трагедии. — Сильнейшие перестали быть множественным числом». — Масса, скорость, форма, уровень угрозы... — самодовольно вещал Сатору, крутя на длинном пальце так и не долетевший до него карандаш. — Мой мозг теперь сортирует всё это на чистом автомате! Я могу спать, есть, рубиться в приставку, а Бесконечность будет работать сама по себе, как идеальный антивирус. Я буквально, физически неприкасаем! Сёко, признай, ты потрясена моим великолепием! Сёко Иэйри флегматично выдохнула струйку сизого дыма, всем своим видом демонстрируя, что её потрясает только уровень его нарциссизма. — Ой, да ладно тебе завидовать! — он беззаботно отмахнулся, но затем картинно, с легкой театральной досадой наморщил нос, поправляя новые очки на переносице. — Было бы круто ещё научиться яды фильтровать, но с ними пока засада. Газы, сложные химические соединения, токсины... Они слишком запутанные. Мой мозг пока не научился раскладывать их на составляющие так же быстро, как массу или скорость летящего кирпича. Мне нужна практика! Именно в этот момент его беспокойный, сканирующий всё вокруг взгляд, усиленный мощью Шести Глаз, закономерно зацепился за фигуру в черной толстовке, притаившуюся в спасительной тени гудящего торгового автомата и пытающегося с ним слиться в один неделимый организм. Сатору замер на долю секунды. Его губы медленно растянулись в широкой, наглой и до безобразия довольной ухмылке. — О-о-о! — протянул он, и в этом звуке было столько тягучей патоки, что у Авитааль превентивно свело челюсти. — Какие люди прячутся в тени! Сато-ку-у-ун! Мой любимый, незаменимый семпай! Годжо развернулся на пятках и, проигнорировав тяжело вздохнувшую Сёко, пружинистым, вызывающе бодрым шагом направился прямо к автомату. Он остановился в метре от Авитааль, привычно и нагло вторгаясь в её и без того хрупкое личное пространство, и упер руки в бока. — Подслушиваешь? Восхищаешься моим божественным триумфом издалека? — Сатору склонил голову набок, и в его тоне внезапно прорезались те самые странные нотки, которые любой другой человек, не знакомый с его диагнозом, принял бы за откровенный, бесстыдный флирт. Но с Годжо это всегда было больше похоже на попытку ткнуть палкой в спящего медведя просто ради того, чтобы посмотреть, как быстро он проснется. — Слушай, Сато. У меня к тебе есть невероятно важное предложение. Можно сказать, вопрос жизни и смерти! Авитааль молча, не меняя расслабленной позы, сделала еще один глоток приторной газировки. Холодная жестянка приятно студила ладонь, но пульсация в правом глазу, на мгновение утихшая, снова начала набирать обороты от одного только звука его голоса. — Если твой вопрос жизни и смерти не включает в себя твою немедленную, добровольную депортацию на Марс без скафандра, Сатору, то мой ответ — категорическое «нет», — ровно, голосом сломанного автоответчика произнесла она. — Да брось! Ты же слышал мою проблему! Мне нужно научиться фильтровать яды! — Годжо подался вперед, почти нависая над ней. Его новые очки слегка съехали, и он посмотрел на неё поверх оправы своими безумными, сияющими голубыми глазами. — А ты... Ты же просто идеальный кандидат! Твоя манера речи, твой сарказм, этот твой вечно презрительный взгляд из-под моих очков — это же чистейший, стопроцентный, неразбавленный токсин! Ни один ядовитый скорпион в мире не сравнится с той желчью, которую ты источаешь каждый раз, когда открываешь рот! Помоги мне, а? Плюнь в меня парочкой своих фирменных ядовитых шуточек! Давай! Было бы у Авитааль в этот момент хотя бы малейшее желание тратить энергию, а также тяжелый дубовый стул под рукой, она бы без малейших колебаний, с чувством глубокого, почти религиозного удовлетворения впечатала бы его прямо в эту сияющую, самодовольную физиономию. Но стула, к величайшему сожалению её желания устроить кровавую расправу над ближним своим, в радиусе досягаемости не наблюдалось. Возможностей для открытого магического конфликта — тоже. В её руке была только наполовину пустая банка дешевого фруктового газированного сока. Авитааль медленно, с достоинством отлепила спину от гудящего автомата. Она взвесила жестянку в руке, прищурилась сквозь темные стекла и с невозмутимым спокойствием метнула её прямо в лоб Сильнейшего. Дзинь! Банка, как и ожидалось законами местной физики, не долетела. Она предсказуемо врезалась в невидимую стену Бесконечности ровно в пятнадцати сантиметрах от переносицы Сильнейшего и глухо остановилась, словно налетев на бетонную сваю. Но Авитааль, прожившая достаточно долго, чтобы знать, что магия магией, а сэра Исаака Ньютона еще никто не отменял, рассчитывала вовсе не на удар тупым предметом. Банка остановилась. А вот её содержимое — нет. Годжо Сатору, великий гений, только что во всеуслышание, с гордостью заявивший о проблемах своей новой автоматической защиты с фильтрацией сложных химических соединений, не учел один кро-о-ошечный нюанс, сугубо приземленную деталь. Приторный, дешевый фруктовый сок, состоящий из всей таблицы Менделеева, трех видов синтетических сахарозаменителей, красителя «вырви-глаз оранжевый» и воды, Бесконечность за угрозу не посчитала. Для неё это был просто неопознанный, не обладающий критической массой и скоростью сгусток жидкости. Хлюп! Сладкая, липкая, химозно-желтая жижа, получив резкий импульс торможения от невидимой преграды, с радостным, влажным хлюпаньем выплеснулась через открытое горлышко. Для Бесконечности это не было угрозой. А вот для самомнения Сильнейшего — еще какой. Сгусток смачно, с издевательским чавканьем ударил Сильнейшего мага современности прямо в центр его божественного лица. Сок залил новые темные очки, мгновенно превратив их в мутные липкие стекляшки. Он щедро оросил платиновую, сияющую шевелюру, склеив идеальные пряди в желтоватые, унылые сосульки. А финальным аккордом гравитация потянула сироп вниз, оставляя живописные, яркие потеки на безупречно белой, дизайнерской футболке. Сатору Годжо, Просветленный, Абсолют и Сильнейший маг современности, в одночасье превратился в гигантский, подтаявший на солнце фруктовый леденец. На площадке повисла звенящая, священная тишина. Было слышно, как тяжелая, сладкая капля сока с тихим «кап» сорвалась с кончика носа Годжо и упала на асфальт. Первой отмерла Сёко. Её рефлексы, отточенные месяцами выживания рядом с этими идиотами, сработали со скоростью заправского папарацци. Из кармана куртки формы молниеносно, как катана из ножен, был извлечен телефон. Щелк! Вспышка безжалостно, в высоком разрешении зафиксировала исторический момент. — Я распечатаю это в формате А3, — меланхолично, но с глубоким внутренним удовлетворением констатировала Иэйри, любуясь снимком на экране. — А Утахимэ, вероятно, закажет с этим изображением икону и будет молиться на неё перед сном. В тени старой пагоды раздался странный звук. Гето Сугуру, который последние дни напоминал мраморное надгробие собственным идеалам, вдруг вздрогнул. Мертвая, гниющая трясина в его глазах пошла рябью. Он уставился на Сатору — липкого, растерянного, капающего химическим соком — и его плечи затряслись. Сначала беззвучно. Затем из его горла вырвался сдавленный хрип, который стремительно перерос в громкий, заливистый, абсолютно искренний хохот. Это был смех человека, который внезапно осознал, что даже всемогущество пасует перед банкой газировки за сто йен. Впервые за долгое время Сугуру смеялся так, что ему пришлось опереться о колонну, чтобы не упасть. Сатору Годжо стоял, раскинув руки в немой мольбе к небесам, и медленно, очень медленно осознавал масштабы постигшей его катастрофы. Липкий, ядовито-желтый сок прокладывал новые, липкие русла по его божественному лицу, капая с подбородка и оставляя на белой футболке пятна, подозрительно напоминающие последствия небольшого проишествия на фабрике по производству мармелада. Его Шесть Глаз сейчас транслировали ему в мозг одну единственную, кристально ясную истину: он пахнет как дешевый фруктовый леденец, который кто-то пожевал и выплюнул. — Ты... — голос Сатору прозвучал так тихо и зловеще, что даже Сёко перестала щелкать камерой и приподняла бровь. — Ты... Только. Что. Облил. Сильнейшего. Этим. Дерьмом. Авитааль невозмутимо отряхнула руки, словно только что закончила пересадку фикуса. Драконий инстинкт самосохранения, дремавший где-то на задворках сознания, вдруг резко проснулся, протер глаза и заорал благим матом, вывесив красный флаг прямо перед глазами с надписью: «БЕГИ, ИДИОТКА!». Но марка «Сато Такаши» требовала держать лицо до последнего. — Это не дерьмо, Сатору, — философским тоном заметила она, делая крошечный, но стратегически важный шаг назад. — Это экстракт манго, маракуйи и, судя по составу, небольшого количества обогащенного урана. Я лишь удовлетворил твою просьбу. Ты просил яд для калибровки Бесконечности? Я предоставил его в лучшем виде. Можешь не благодарить. — Я ТЕБЯ УБЬЮ! — взревел Годжо, окончательно сбрасывая маску просветленного божества и возвращаясь в свое естественное, истерично-пубертатное состояние. — Я СОТРУ ТЕБЯ В ПЫЛЬ! Я РАЗМАЖУ ТЕБЯ ПО АСФАЛЬТУ ТОНКИМ, ЛИПКИМ СЛОЕМ, КАК ТЫ РАЗМАЗАЛ ПО МНЕ ЭТОТ ПРОКЛЯТЫЙ СОК! ТВОЯ АМНЕЗИЯ ПОКАЖЕТСЯ ТЕБЕ СЛАДКИМ СНОМ ПО СРАВНЕНИЮ С ТЕМ, ЧТО Я С ТОБОЙ СДЕЛАЮ! Авитааль, обладая опытом существа, пережившего не одну сотню лет и не один десяток конфликтов с обиженными божками, мгновенно взвесила все «за» и «против». С одной стороны, можно было остаться, принять бой и попытаться доказать, что драконья броня крепче Бесконечности (что, учитывая её нынешнее состояни, было бы самоубийством). С другой стороны... Вторая сторона выглядела гораздо привлекательнее. — Знаешь, Сатору, — небрежно бросила она, разворачиваясь на пятках с грацией профессионального спринтера. — Я вдруг вспомнил, что забыл выключить утюг. В Тайване. До инцидента. Мне нужно срочно бежать проверять. Авитааль, секунду назад изнывавшая от чудовищной мигрени и экзистенциальной усталости, вдруг почувствовала, как её организм принимает единственно верное решение. Мигрень? Какая мигрень? Усталость? Не смешите. И она рванула с места. Она знала главное, незыблемое правило любой успешной военной кампании: лучшая защита — это вовремя съебаться. Как говорил один не безызвестный мудрец (возможно, им была она сама в прошлой жизни): «Тот, кто быстро бегает, пизды не получает». И проверять на практике, сможет ли её «Стиль Паникующего Опоссума» выдержать удар разъяренного Годжо, она совершенно не горела желанием. — СТОЯТЬ, СУБЛИМИРОВАННЫЙ ТАЙВАНЬСКИЙ ЧАЙ! — завопил Годжо, срываясь в погоню следом. Его божественность, его статус Просветленного, его Бесконечность — всё это было забыто. Сейчас он был просто разъяренным подростком, которого облили сладкой липкой гадостью, и который жаждал исключительно физической, первобытной мести. — Беги, Сато, беги! — восторженно крикнула Сёко им вслед, делая еще одну фотографию этой эпической погони. Гето, сползший по колонне пагоды на землю, хохотал так, что у него из глаз текли слезы. — Это... это просто... — выдавил он сквозь смех, держась за живот. — Сатору Годжо... преследует амнезиака... из-за банки сока... Авитааль неслась по территории Техникума, петляя между старыми статуями и деревьями, как заяц-мутант, спасающийся от волка-переростка. Ветер свистел в ушах, а за спиной раздавался топот и угрожающие вопли Годжо. — Я ТЕБЯ ДОГОНЮ! — орал Сатору, стремительно сокращая дистанцию благодаря своим длинным ногам. — И КОГДА Я ТЕБЯ ДОГОНЮ, Я ЗАСТАВЛЮ ТЕБЯ СЛИЗЫВАТЬ ЭТОТ СОК С МОЕЙ ФУТБОЛКИ! — Это звучит как предложение, от которого я с радостью откажусь в пользу харакири! — крикнула Авитааль в ответ, резко меняя траекторию и перемахивая через каменную скамейку. Она свернула за угол учебного корпуса, едва не сбив с ног зазевавшегося Хайбару, который нес стопку книг. — Сато-семпай?! Годжо-сан?! — пискнул первокурсник, отпрыгивая в сторону, когда мимо него пронеслись два размытых пятна. — Вы играете в салки?! Я тоже хочу! — ХАЙБАРА, С ДОРОГИ! ЭТО НЕ ИГРА, ЭТО АКТ ВОЗМЕЗДИЯ! — рявкнул Годжо, проносясь мимо и обдав бедного Хайбару ароматом манго и маракуйи. Авитааль мчалась к общежитию. Это была её единственная надежда. Добежать до своей комнаты, запереть дверь на все замки, забаррикадировать её кроватью и шкафом, а потом, возможно, притвориться мертвой до тех пор, пока Сатору не остынет (или пока его не отвлечет что-нибудь блестящее). За спиной раздался грохот распахнувшейся двери. — СА-А-А-АТО-О-О! — голос Годжо эхом отразился от стен, звуча как приговор. Она влетела на третий этаж, подошвы заскользили по линолеуму. Спасительная дверь маячила впереди. Пять метров. Три. Один. Авитааль рванула ручку на себя, влетела в комнату и с размаху захлопнула дверь, успев провернуть замок ровно за миллисекунду до того, как с той стороны в неё врезалась туша Сильнейшего. БУМ! Дверь, которую Сатору лично, с проклятиями и потом, чинил, жалобно содрогнулась от удара, но выдержала. Качественная работа. — ОТКРЫВАЙ, КРАШЕНЫЙ! — Годжо колотил в дверь кулаками. — Я ЗНАЮ, ЧТО ТЫ ТАМ! ВЫХОДИ И СРАЖАЙСЯ КАК МУЖЧИНА! ИЛИ КАК КТО ТЫ ТАМ ЕСТЬ! Авитааль, тяжело дыша, сползла по стеночке на пол. Адреналин бурлил в крови, смывая последние остатки мрака из Хранилища. — Я не могу выйти, Сатору, — крикнула она в ответ, стараясь придать голосу максимально невинную и сочувствующую интонацию, хотя при этом она улыбалась так широко, что у неё сводило скулы. — У меня внезапный приступ острой социофобии! Врачи категорически запретили мне контактировать с агрессивными людьми. Это вредит моему ментальному здоровью! — ТВОЕ МЕНТАЛЬНОЕ ЗДОРОВЬЕ СЕЙЧАС ПОЗНАКОМИТСЯ С МОИМ КУЛАКОМ! — заорал Годжо, и дверь снова содрогнулась. — Я ТЕБЯ ВЕЗДЕ ДОСТАНУ! Я... Он не договорил. С той стороны двери раздался странный, хлюпающий звук, а затем... тихий, но очень отчетливый чих. Авитааль замерла. Она забыла об одном маленьком, пушистом, но очень мстительном факторе. — Эй... — голос Сатору внезапно изменился, потеряв угрожающие нотки и сменившись на брезгливое недоумение. — Какого... Эй, ты что творишь?! А ну фу! Фу, я сказал! Раздался звук возни, скрежет когтей по линолеуму и возмущенный вопль Сильнейшего. — САТО! ТВОЯ БЕШЕНАЯ КРЫСА СНОВА МЕНЯ ЖРЕТ! ОН ЛИЖЕТ МОИ КРОССОВКИ! УБЕРИ ЕГО! ОН ЛИПКИЙ! Авитааль закрыла лицо руками и истерично, абсолютно счастливо рассмеялась. Запаска, видимо, решил, что если Годжо пахнет сладким фруктовым соком, то он автоматически становится гигантским, ходячим десертом. И тануки, чья любовь к сладкому была сравнима только с его наглостью, не упустил шанса полакомиться. — Я не могу, Сатору, — простонала Авитааль сквозь смех. — У меня социофобия, помнишь? Разбирайся со своими поклонниками сам.