Между Формой и Пустотой

Четвертый день добровольного заточения в Хранилище Проклятых Инструментов начался с того, что массивный, покрытый зелено-черной патиной бронзовый чайник эпохи Эдо, покоившийся на самой верхней полке третьего стеллажа в секторе «Г», доверительным, почти интимным и влажным шепотом предложил Авитааль испить её крови. Взамен, как уверяла тронутая коррозией посудина, мелко вибрируя ржавым носиком, она получит рецепт самого идеального улуна, который когда-либо заваривался в истории человечества, и секрет вечной, абсолютно безупречной бодрости. Авитааль, даже не удосужившись оторвать холодный взгляд от бесконечно унылой инвентарной ведомости, молча, с чувством глубокого, кристально чистого и искреннего пренебрежения, показала многовековому артефакту средний палец, который на всех языках мира, — её родного, этого, и множества других, — означал всегда одно и тоже. Выверенным, идеальным каллиграфическим почерком она тут же внесла бронзового шантажиста в свежесозданную на полях журнала графу: «Объекты с катастрофически завышенным чувством собственной значимости и манией величия, что обзавидуется даже сам Годжо Сатору». В целом, если подойти к вопросу чисто философски, к подобному сюрреализму можно было даже привыкнуть. Если скрипеть зубами с такой силой, что, казалось, в мелкий порошок стирается зубная эмаль, постоянно жмуриться под темными очками, отсекающими хотя бы часть мусора перед глазами, и дышать строго через раз, стараясь не втягивать слишком глубоко в легкие затхлый, тяжелый воздух, насквозь пропитанный многовековым отчаянием, спертой пылью и запекшейся кровью, — то это было вполне, сносно терпимо. Драконья психика, закаленная выживанием, постоянными битвами и опытом жизни под одной крышей с одной конкретной, невыносимо эксцентричной ведьмой на протяжении пары столетий, могла переварить и не такое безумие — знаем, проходили. Это было неприятно, это давило на виски ржавыми, холодными тисками, но это не было смертельно. Конечно, Авитааль не собиралась просто "терпеть", изображая из себя великомученицу. Она, в конце концов, носила личность "Сато Такаши", перспективного барьериста, чьи таланты Яга Масамичи, при всей своей суровости, признавал и даже может втайне гордился (хотя никогда бы в этом не признался, даже под страхом смерти от щекотки плюшевыми медведями). И этот самый барьерист не стал бы просто сидеть и слушать кровожадные бредни чайников и заплесневелых катан, учитывая то, какой Авитааль демонстрирует характер. Авитааль с тихим, полным тяжести вздохом отложила дешевую шариковую ручку и посмотрела на свои бледные, изящные руки, тускло освещенные мерцающей, готовой вот-вот перегореть и погрузить всё во мрак лампой склада. Проблема заключалась в том, что просто воздвигнуть барьер и отгородиться от всего этого фонящего великолепия было бы... Недальновидно. Это было бы всё равно, что зажечь неоновую вывеску с надписью "СМОТРИТЕ НА МЕНЯ, Я ИСПОЛЬЗУЮ СЛОЖНУЮ МАГИЮ В ПОДВАЛЕ!" прямо под носом у Мастера Барьеров. Этот покрытый мхом и тайнами затворник мог бы и не заметить возню студента, но вот постоянный барьер, вклинивающийся в его собственные энергопотоки, непременно привлек бы его внимание. А личное внимание Тенгена — это последнее, что было нужно Авитааль. Ей нужна была тишина, а не приглашение на чай к бессмертному старцу. Авитааль откинулась на спинку жесткого казенного стула. Обычный, классический барьер, пусть даже ювелирно выстроенный, — это заявление о себе. Значит, нужно играть по местным, глубоко извращенным правилам, используя их же лазейки. Ей нужна была Связывающая Клятва. Самый элегантный и одновременно самый душный механизм в этом мире. Контракт, не требующий ни нотариуса, ни подписей кровью, но карающий за нарушение условий строже любой инквизиции. Ты отдаешь что-то ценное, чтобы получить что-то необходимое. Равноценный обмен, прямо как в алхимии. И Авитааль прекрасно знала, что именно она готова бросить на эти невидимые весы. Свой драконий нюх, слух и то самое внутреннее восприятие, которое делало её вершиной пищевой цепи. Авитааль медленно прикрыла глаза. Выстраивать Клятву нужно было с бюрократической дотошностью, достойной самого занудного юриста в мире. Одно неверно сформулированное условие, и мир с радостью оставит её без остатков сил или, что еще хуже, привлечет внимание всевидящего Тенгена. Она мысленно проговорила условия контракта, взвешивая каждое слово на невидимых весах. «Я, Сато Такаши (но в девичестве Авитааль), находясь в здравом уме и твердой памяти, добровольно отказываюсь слышать стоны этих проклятых железок. Я отказываюсь чуять их гнилостный запах и чувствовать их мерзкую, липкую ауру. Я делаю себя слепым, глухим и немым к фоновому шуму этого Хранилища. Взамен мироздание само, без затрат моей личной энергии, оборачивает вокруг меня абсолютный, непроницаемый барьер тишины. Для любого наблюдателя, включая самого Мастера Тенгена, я становлюсь не более чем камнем. Пылинкой на полке. Неживым». Но Авитааль не была бы собой, если бы не оставила в контракте лазейку. «Однако, — добавила она мысленно, и её губы тронула легкая усмешка, — я являюсь официально назначенным ответственным за выдачу инвентаря. Поэтому Клятва работает лишь на фон. Если по долгу службы — или по моему личному, сиюминутному желанию — мне понадобится найти вон тот весьма привлекательный, зазубренный топор палача, скромно пылящийся в дальнем углу сектора «В», мои чувства мгновенно укажут к нему путь. Я остаюсь хозяином этого склада, а не его пленником». Контракт был идеален. Равноценный обмен с правом на деятельность. Где-то в глубине её существа раздался тихий, почти неслышный щелчок. Мир принял условия сделки и поставил свою невидимую печать в область грудной клетки. В ту же секунду мир вокруг изменился. Тошнотворный, многоголосый хор проклятых артефактов, который последние три дня непрерывно сверлил её мозг и глаз заодно, оборвался так резко, словно кто-то просто выдернул вилку из розетки. Болтливый бронзовый чайник эпохи Эдо на верхней полке мгновенно заткнулся, превратившись в обычный кусок никому не нужной посуды. Удушающий запах крови и гнили исчез, сменившись банальным, совершенно человеческим запахом старой бумаги и сырой штукатурки. Авитааль медленно выдохнула, чувствуя, как расслабляются сведенные судорогой мышцы шеи. Давление исчезло. Барьер созданный Клятвой плотно окутал её тело, не требуя ни капли контроля. Для Тенгена, если бы тот вдруг решил посмотреть вниз, она сейчас выглядела ровно как табуретка, на которой она же и сидит. — Восхитительно, — произнесла она вслух. Впервые за эти дни её голос прозвучал четко, не приглушенный чужими стонами. — Если бы я знала, что бюрократия имеет такую магическую силу, я бы заставила Пион подписать договор о неразглашении моих кулинарных провалов и прекращении шутить об этом на каждом заседании Глав Общежитий. Она с наслаждением потянулась, слушая хруст позвонков. Теперь можно было переходить к главному. К тому, ради чего весь этот спектакль с инвентаризацией вообще затевался. Внешне её план прикрытия работал как швейцарские часы. Яга Масамичи не должен был ничего заподозрить. Более того, Авитааль совершенно не собиралась чудесным образом «исцеляться» и выходить из подвала румяной и полной сил. Наоборот, она планировала выглядеть именно так, как должен выглядеть нормальный, живой человек, просидевший шесть часов в зоне с критическим магическим фоном. То есть — как восставший из могилы упырь, страдающий от острой нехватки железа, сна и радости в жизни. Бледная кожа, темные круги под глазами, шаткая походка и взгляд, выражающий глубочайшую скорбь по бесцельно прожитым годам. Именно такой её видели на протяжении последних трёх дней, и именно такой образ она будет поддерживать. Только теперь причиной этой живописной, почти театральной бледности будет вовсе не зловредный шепот старых кунаев. Причиной станут её собственные, добровольные, ежедневные пытки. Здесь, в идеальной, изолированной тишине Хранилища, отгороженная от всевидящих Шести Глаз Годжо Сатору слоем белого энергетического шума и собственной Связывающей Клятвой, она наконец-то могла приступить к настоящей работе. Авитааль закрыла глаза, абстрагируясь от пыльных журналов. Пора было снова попытаться освоить Обратную Проклятую Технику. Она осторожно, с ювелирной точностью сапера, выделила внутри своих каналов два крошечных потока проклятой энергии. Одной лишь силой воли она заставила их двигаться навстречу друг другу. «Минус на минус, — мысленно повторяла она мантру, подсмотренную у Сёко и Сатору. — Сталкиваем. Сжимаем. Не даем разлететься. И...» Потоки соприкоснулись. В груди мгновенно, с дикой, обжигающей болью полыхнуло так, словно она проглотила горсть раскаленных углей, обильно политых кислотой. Каналы протестующе взвыли, грозя разорваться от противоестественного давления. Авитааль судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, её пальцы намертво впились в деревянные края казенного стола, оставляя на них глубокие вмятины. Никакой Позитивной Энергии не получилось. Только боль, от которой перед глазами поплыли темные пятна, а во рту появился отчетливый вкус меди. Она со свистом выдохнула, отпуская контроль и позволяя энергии рассеяться. На лбу выступила холодная испарина. Авитааль посмотрела на свои дрожащие руки и криво, удовлетворенно усмехнулась. — Ну что ж, — прохрипела она, вытирая пот рукавом черной форменной куртки. — Вид у меня сейчас такой, будто меня только что пропустили через мясорубку и забыли добавить специи. Яга-сенсей будет в абсолютном восторге от моего самопожертвования на благо учета казенного имущества. Она взяла ручку и придвинула к себе журнал. До конца смены оставалось еще четыре часа. Времени было предостаточно: и для того, чтобы переписать инвентарные номера четырёх десятков заржавевших катан, и для того, чтобы попытаться подорвать себя изнутри еще как минимум раз сто.