Между Формой и Пустотой

Алкоголь не создает искренности.

Он просто снимает с неё шапку и разрешает говорить первой.

Неизвестный автор.

Апрель пришел в Токийский магический техникум с подозрительно теплым ветром, буйным, почти неприличным цветением сакуры и тем специфическим видом административного отчаяния, который неизбежно возникает в закрытых учебных заведениях, когда первый, второй, третий и четвертый курсы одновременно решают, что они чудом пережили еще один кровавый год, а значит, теперь имеют полное моральное, физическое и юридическое право вести себя как выжившие после ядерного апокалипсиса. Именно этот густой, пьянящий дух весенней анархии, щедро приправленный летящими в лицо розовыми лепестками, витал во внутреннем дворе. Здесь прямо сейчас разворачивалась операция, по уровню тактической сложности и риску для нервной системы сопоставимая с поимкой проклятия Особого ранга голыми руками и с завязанными глазами. Яга Масамичи, чьё гранитное терпение за этот год подверглось таким чудовищным испытаниям, что он мог бы без подготовки защищать многотомную диссертацию по стрессоустойчивости в экстремальных условиях, решил сделать общую фотографию. «Для архива», — сухо и безапелляционно заявил он, притащив во двор тяжелую камеру на штативе. Но абсолютно все присутствующие, обладающие хотя бы зачатками эмпатии, прекрасно понимали: суровый наставник, скрывая это за фасадом необходимости, просто отчаянно хотел запечатлеть этот редкий, физически невозможный момент, когда весь этот дурдом находился в одной точке пространства, и при этом никто никого не пытался убить, покалечить или продать на черном рынке. Ко всему прочему, анналы Техникума требовали физического доказательства, что все были живы и относительно здоровы — ментальное здоровье, как правило, в расчет никто и не думал брать. Правда, сам процесс расстановки участников грозил с каждой секундой перерасти в поножовщину с применением проклятых техник. Композиция, в голове Яги, задумывалась строгой, классической и уставной: деревянная скамья из спортзала предназначалась для женской половины, а за их хрупкими (лишь на первый, очень обманчивый взгляд) спинами должен был выстроиться внушительный мужской эшелон, олицетворяющий надежность и защиту. Но на практике это напоминало попытку сложить цельный пазл из деталей от десяти разных наборов, причём половина деталей искрила, а вторая — плевалась ядом. На скамейке, образуя эпицентр женской коалиции, царила своя, весьма напряженная атмосфера, где воздух можно было резать катаной. С одного края, заняв самый эстетически выгодный угол падения солнечного света, сидела Мэй Мэй. Облаченная в безупречно сидящую, выглаженную форму, она держала спину идеально прямо. Две параллельные голубовато-серебристые пряди её волос мягко обрамляли молодое, но уже пугающе-рациональное лицо. На её губах играла та самая фирменная, загадочная полуулыбка человека, который прямо сейчас мысленно подсчитывал, за какую кругленькую сумму с шестью нулями можно будет загнать копии этого исторического снимка восторженным фанаткам Годжо Сатору через пару-тройку лет. При этом Мэй Мэй целенаправленно расположилась так, чтобы потенциально находиться как можно ближе к Авитааль. Она то и дело бросала на стоящего позади неё «тайваньского барьериста» задумчивые, хищные, подлые и откровенно коварные взгляды из-под полуопущенных ресниц. В её глазах ясно читался расчет опытного дельца, оценивающего невероятно прибыльный, интригующий, но пока еще не до конца изученный актив. Рядом с ней же, максимально удаленном от центра краю скамьи, скрестив руки на груди, сидела Иори Утахимэ. Жрица нервно, раз в три секунды, одергивала подол своей традиционной красно-белой одежды и безостановочно строила гримасы чистейшего отвращения, направленные строго в центр мужского ряда. Она выглядела так, словно её под дулом пистолета заставили позировать рядом с кучей свежего, дымящегося навоза. Если бы человеческим взглядом можно было сжигать заживо, от Сатору Годжо к этому моменту осталась бы лишь горстка очень дорогого пепла. Сёко Иэйри, которую ради этого исторического кадра буквально силой, за шкирку вытащили из прохладного, спасительного сумрака тени, меланхолично развалилась на скамье рядом со стоящим Сугуру. Она уже третий раз с тяжелым, полным вселенской, невыразимой скорби вздохом прятала в карман юбки так и не зажженную сигарету. Яга прямым текстом пригрозил ей дисциплинарным взысканием за курение в историческом кадре, а это угрожало ей монотонным переписыванием тысячу раз фразы «Курение вредно для моего светлого будущего» — пытка, которую Сёко не пожелала бы даже проклятию Особого ранга. А вот за спинами девушек, возвышаясь над ними темными силуэтами форменных курток, выстроился мужской состав Техникума. И именно там сейчас концентрировался основной театр абсурда. Сильнейший маг современности, чье эго обладало собственной гравитацией, категорически, до хрипоты отказался стоять где-либо, кроме самого центра фотографии. — Я — ось, вокруг которой вращается этот Техникум! — вещал Сатору, размахивая длинными руками так, что едва не снес с Хайбары его счастливую улыбку. — Если я встану с краю, нарушится баланс Вселенной! Фотография получится перекошенной! Моя божественная симметрия требует центровки! Сугуру! Сато! Ко мне, живо! Вы мои верные столпы! Сугуру Гето, в свои юные годы уже успевший познать всю тщетность бытия рядом с Годжо, лишь мягко, с безропотным буддийским смирением вздохнул. Сугуру без единого слова протеста занял позицию по правую руку от Сильнейшего и ровно за спиной Сёко, привычным, расслабленным жестом сложив руки в карманы широких форменных брюк. С аккуратно собранными в пучок черными волосами он отчаянно пытался сохранять лицо ответственного, взрослого мага и голоса разума в этом сумасшедшем доме. Главное слово здесь было «пытался», потому что выходило откровенно говоря скверно — его хитрый лисий прищур и едва заметно подрагивающие в насмешливой улыбке уголки губ говорили всё сами за себя. Но с левым флангом возникли предсказуемые трудности. Авитааль стояла в двух метрах от этой вакханалии, намертво скрестив руки на груди, и всем своим видом, начиная от начищенных носков тяжелых форменных ботинок до идеальных, острых алых стрелок на глазах (сегодня она не стала тратить консилер на их замазывание, откровенно плюнув на устав, возрастные рамки и тяжелые взгляды Яги), выражала глубочайшее презрение к самой идее групповых снимков. Это было непрактично, излишне сентиментально и банально раздражало её интровертную натуру. — Сато-о-о! — заныл Сатору, меняя тактику с приказной на агрессивно-умоляющую. Он сделал шаг к ней, молитвенно сложив ладони. — Ну же! Дед! Становись рядом! Если ты туда не встанешь, туда встанет Кенто, и его унылая аура испортит мне весь кадр! Нанамин же физически не умеет улыбаться, он испортит мне пленку своим лицом депрессивного хомяка! Всем своим видом демонстрируя острое желание немедленно оказаться в пыльной библиотеке или хотя бы в глубокой коме, стоял поодаль и сам виновник обвинений — Нанами Кенто. Лицо его по неизменной классике выражало ту самую степень страдания, которая обычно бывает у взрослых, ответственных людей, вынужденных стать поручителем по многомиллионному кредиту за малознакомого, феерического идиота. С абсолютным безразличием Нанами констатировал: — Я бы предпочел вообще не находиться в одном кадре с вами, Годжо-сан. Рядом с ним, компенсируя мрачность друга на все двести процентов, нетерпеливо переминался с ноги на ногу Хайбара Ю. Он сиял так ослепительно и искренне, что казалось, от него вот-вот начнут отпочковываться живые солнечные зайчики и разбегаться по двору. Ю уже дважды радостно помахал в слепой объектив камеры, хотя Яга еще даже не снял защитную крышку с линзы. — Да брось, Нанами! Улыбнись, это же общая фотография с сенсеем и нашими любимыми семпаями! Это память на всю жизнь! — Это дурдом на выезде, Ю. — Видишь?! Слышишь его?! — Сатору драматично, с надрывом актера погорелого театра ткнул в Нанами длинным пальцем, а затем снова вперил свои сапфировые, искрящиеся глаза, скрытые за круглыми стеклами очков, в Авитааль. — Сато! Я умоляю! Я умоляю тебя всем, что у меня есть, включая мои сладости! Я куплю тебе ящик твоего мерзкого кофе! Я... я торжественно клянусь, что не буду вламываться в твою комнату в шесть утра целую неделю! Авитааль скептически изогнула бровь. — Две недели. И ты сам пишешь за меня следующий отчет Яге. — Согласен! Сделка века! Подписано кровью! — радостно завопил Годжо, победоносно и призывно указывая на пустующее место слева от себя. Авитааль медленно, с тяжелым, обреченным видом человека, добровольно идущего на плаху под барабанный бой, шагнула в указанную точку, встав точно за спиной Мэй Мэй и в опасной близости от Годжо. Она искренне ненавидела фотографироваться, но перспектива избавиться от назойливого, громкого общества Сильнейшего по утрам на целых две недели была слишком сладким, слишком жирным кушем, чтобы от него отказываться ради одной вспышки. В этот самый момент в процесс расстановки вмешался фактор хаоса — Юки. Девочка, до этого послушно крутившаяся возле скамейки, вдруг категорически, уперев руки в бока, отказалась сидеть «с девочками». — Ёсик — не девочка! Ёсик — босс мафии! А мафия должна быть выше всех, чтобы контролировать потоки! — безапелляционно, с интонацией прожженного гангстера заявила она. И, нагло проигнорировав все неписаные правила субординации, мелкая катастрофа в весенней курточке целенаправленно протопала мимо выстроившихся по стойке смирно магов. Она подошла к Яге Масамичи, который как раз, ругаясь сквозь зубы, настраивал таймер на допотопной камере, и требовательно, с силой потянула его за штанину черных брюк. Яга, гроза проклятий, создатель плюшевых машин-убийц и суровый наставник, от которого дрожали Старейшины, посмотрел вниз, на огромные янтарные глаза девочки, на пухлую плюшевую летучую мышь в её маленьких ручках, тяжело, обреченно вздохнул и, сдавшись перед этой абсурдной детской силой, подхватил Юки подмышки. Одним плавным, мощным движением он усадил её себе на широкие, как скала, плечи. — Это исключительно в качестве разового исключения, — басовито, отчаянно пытаясь сохранить остатки преподавательского авторитета, проворчал Яга. Тем временем светлая, растрепанная макушка Годжо угрожающе нависла над сидящей впереди Утахимэ, словно дамоклов меч, готовый обрушиться в любую секунду. — Эй, Утахимэ! — громко, прямо в ухо жрице гаркнул Годжо. — Ты бы хоть лицо попроще сделала, а то на фото получится так, будто мы тебя в заложники взяли и требуем выкуп рисом! И вообще, вытяни шею, а то за моей божественной фигурой тебя даже с лупой не найдут. Будешь потом своим слепым внукам рассказывать, что вон то размытое, злобное серое пятно внизу кадра — это их великая бабуля! Внутренний предохранитель Иори Утахимэ, и без того державшийся на честном слове, гордости и литрах успокоительного чая с валерьянкой, мгновенно перегорел с оглушительным, видимым треском. — ГОДЖО, ТЫ БЕЛОБРЫСАЯ, НЕДОРАЗВИТАЯ ТВАРЬ! — взревела она, стремительно багровея от ярости до цвета переспелого помидора. Жрица рванулась с места с такой первобытной, звериной агрессией, словно вознамерилась голыми руками вырвать Сильнейшему кадык и скормить его воронам. Её резкий, неконтролируемый прыжок (веры) вверх качнул старую деревянную скамью так сильно, что сидевшая на другом конце Сёко ойкнула, нелепо взмахнула руками, выронив зажигалку, и едва не полетела кубарем прямо в колючие кусты стриженого самшита, если бы Сугуру её не придержал за спину. — Иори, твою мать! — возмутилась Иэйри, пытаясь выравняться в спине и поправляя подол юбки. — Спасибо, Сугуру. Но свершить акт справедливого возмездия Утахимэ не удалось. Мэй Мэй, ни на миллиметр не изменив своей безупречной осанки и даже не моргнув, изящным, но поистине стальным движением опустила руку в безукоризненно белой перчатке прямо на плечо вскочившей жрицы. Сила этого элегантного жеста была такова, что Утахимэ с глухим стуком впечаталась обратно в доски скамьи, клацнув зубами. — Тише, Утахимэ, — промурлыкала Мэй Мэй, не сводя кокетливого взгляда с объектива Яги. — Не стоит портить кадр. Фотопленка и реактивы нынче стоят денег, а переделывать снимок из-за твоих эмоциональных порывов никто не станет. Держи лицо. Ты же леди. — Отпусти меня, Мэй Мэй, я клянусь, я просто выцарапаю ему глаза! Изобью его его же очками! — бешено шипела Утахимэ, отчаянно пытаясь вырваться из стального захвата старшекурсницы, но Мэй Мэй держала её с привычным хладнокровием. — Давай-давай, попрыгай! Может, хоть так подрастешь на пару сантиметров! — радостно гоготал сверху Годжо, будучи защищенным как минимум телом Авитааль, которая вообще-то не собиралась становиться буферной зоной между Утахимэ и казнью Годжо. Двор мгновенно погрузился в абсолютный хаос, где все начали кричать одновременно, не слушая друг друга. — Сатору, закрой рот и встань ровно! — отчаянно пытался перекричать друга Сугуру. — Улыбаемся! Ребята, улыбаемся, сейчас вылетит птичка! — радостно вопил Хайбара, двумя руками махая в камеру, словно стоял на палубе отплывающего круизного лайнера. — Я отказываюсь фотографироваться с этим цирком, — глухо, себе под нос бормотал Нанами, с тоской глядя на ворота Техникума. — Ёсик, смотри! Мама-монстр сейчас получит по лицу! — звонко радовалась Юки, подпрыгивая на мощных плечах Яги и агрессивно размахивая плюшевой летучей мышью, совершенно не смущаясь разворачивающейся под ней потенциальной драки насмерть. — ЗАТКНУЛИСЬ ВСЕ! — рык Яги Масамичи прогремел над весенним двором, подобно раскату грома, перекрывая даже визгливые вопли Годжо и щебет птиц. Утахимэ перестала вырываться, сжав кулаки, но её испепеляющий взгляд обещал Сатору долгую, мучительную смерть в кислотных муках сразу после щелчка затвора. Мэй Мэй невозмутимо поправила серебристую челку. Сёко обреченно выпрямилась, одергивая форменную куртку. Хайбара засиял еще ярче, натянув самую широкую улыбку, а Нанами смирился с неизбежностью. — Внимание! — скомандовал Яга, резко нажимая кнопку спуска на камере и огромными, быстрыми шагами возвращаясь на свое место. Он встал ровно по центру, поддерживая Юки за маленькие ножки, прямо за спиной, обещающей все возможные кары небесные Годжо, Утахимэ. На передней панели старого фотоаппарата зловеще замигал красный огонек таймера. — Десять секунд! Замерли! Никаких, слышите меня, никаких проклятых техник, Сатору! Утахимэ, убери это лицо маньяка-убийцы! Сато, ради всех богов, постарайся выглядеть живым человеком, а не статуей с кладбища! Красный огонек мигал. Семь. Авитааль медленно прикрыла глаза, настраивая свои лицевые мышцы на нейтрально-отрешенное, "человеческое" выражение, подавляя желание закатить глаза. Пять. Сёко чуть, едва заметно наклонила голову к плечу Сугуру, стоящего прямо за ней, пряча тень теплой улыбки за падающими на лицо прядями. Утахимэ принципиально, с гордо вскинутым подбородком отвернулась от Годжо, уставившись прямо в стеклянный объектив с гордым, мстительным видом оскорбленной императрицы. Три. Два. Один. В ту самую микросекунду, когда затвор камеры уже готовился с сухим, историческим щелчком опустить занавес, отпечатывая момент на пленке... Сатору Годжо, чьё ментальное развитие, казалось, навсегда остановилось примерно на уровне гиперактивной лягушки, и который на физиологическом уровне категорически отвергал концепцию статичного, скучного положения тела, ожидаемо не смог удержать своего внутреннего демона в узде. С радостным, нечленораздельным воплем Сильнейший маг резко подался вперед и в стороны. Его длинные, как щупальца невероятно счастливого кракена, руки молниеносно взметнулись в воздух и сгребли в удушающий, железобетонный «братский» захват шеи стоящих по бокам Сугуру и Авитааль, намертво, до хруста позвонков прижимая их к своим бокам. Сугуру, чье дыхание с жалким свистом прервалось от внезапно обрушившегося на его бедные ключицы божественного веса, потрясенно моргнул. Его брови на мгновение взлетели вверх от искреннего возмущения, но уже через долю секунды на лице второкурсника проступило то самое глубокое, выстраданное философское смирение, доступное лишь святым мученикам, познавшим дзен, и лучшим друзьям Сатору Годжо. Глаза Гето слегка, тепло прищурились, а губы дрогнули, складываясь в кривую, мягкую полуулыбку человека, который мысленно произнес: «А, черт с ним. Всё равно переснимать не дадут, а драться лень». Авитааль же, чье личное пространство было вероломно, нагло и без предварительного письменного уведомления нарушено, застыла каменным изваянием. На её бледном лице, идеальном в своей кирпичной строгости, на краткий миг проступило леденящее душу выражение: «Ты только что потратил свой единственный, уникальный, выданный самой Вселенной билетик на выживание от моей персональной кары, Сатору. И я чудовищно сожалею о том, что моя природная лень остановила меня от твоего расчленения пятью минутами ранее». Внутренний дракон в её подсознании уже деловито поплевал на когтистые ладони и с наслаждением занес тяжелую ментальную кувалду, чтобы с одного удара вбить эту сияющую, наглую белобрысую голову в брусчатку двора по самые плечи, оставив торчать только ноги. Но... Запах обильно цветущей сакуры, принесенный порывом теплого, ласкового весеннего ветра. Тяжесть дурацкой, бесцеремонной, но такой парадоксально живой и горячей руки на её плече. Звонкий, ничем не омраченный смех Юки сверху, восседающей на плечах сурового сенсея. И весь этот не поддающийся никакой здравой логике, абсурдный, искрящийся жизнью хаос, бурлящий вокруг неё в этом забытом богами месте. Вспышка. Ослепительно-белый, магниевый свет камеры залил внутренний двор Техникума, стирая тени. И именно в эту ничтожную миллисекунду, когда бездушная машина навсегда выхватила их из неумолимого потока времени, чтобы превратить в плоское изображение на бумаге... губы Авитааль против её воли дрогнули. Она улыбнулась. Это не был её фирменный, пугающий сардонический оскал, предвещающий скорое насилие, и не та снисходительная, холодная ухмылка. Это была абсолютно искренняя, теплая и по-человечески уставшая полуулыбка. Улыбка существа, которое вдруг с кристальной ясностью осознало, что этот сумасшедший дом — со всеми его вопящими, курящими, депрессивными и сияющими обитателями — каким-то немыслимым, парадоксальным образом стал ей важен. ЩЕЛК. Старый затвор закрылся. Магия остановленного момента мгновенно рассеялась. — ГОДЖО, ТЫ МНЕ ПРИЧЕСКУ ИСПОРТИЛ, УБЛЮДОК! — тут же, не теряя ни секунды, раздался истошный, полный ненависти вопль Утахимэ, возвращая мир в его привычное, агрессивно-истеричное русло. — Эй, дед! Ты чего такой тяжелый, кирпичей в карманы наложил?! — радостно загоготал Сатору, даже не думая разжимать свои железные братские объятия и повиснув на шее Авитааль всем весом. Авитааль, всё еще сохраняя на губах остатки той самой устало-искренней улыбки, медленно подняла свободную руку и методично, с холодным расчетом и идеальным таймингом, коротко впечатала кулак под ребра Сильнейшего мага современности. Сатору издал сдавленный, хриплый писк сдувающегося шарика, глаза его вылезли из орбит, и он наконец-то отпустил их шеи, комично сгибаясь пополам и хватаясь за ушибленный бок. — Ай! Жестокий тайваньский садист! — просипел Годжо, отскакивая на безопасное расстояние. — Ты заслужил это еще в тот момент, когда решил, что моя шея — это поручень в метро, Сатору, — флегматично отозвалась Авитааль, поправляя воротник куртки. Пока все более-менее расходились по своим углам, стряхивая напряжение, Сугуру, поправляя растрепавшийся пучок, подошел к согнувшемуся другу. — Сатору, ты непроходимый идиот, — нравоучительно, тоном строгой матери начал выговаривать Гето, скрестив руки на груди. На заднем фоне, перекрывая нравоучения Сугуру, громко и раздраженно вещала Утахимэ. Жрица яростно приглаживала растрепанные волосы, глядя на Сатору с таким отвращением, будто он был куском грязи на её туфле. — Идиот. Просто конченый, невыносимый идиот! Никакого уважения к чужому труду! Я полчаса укладывала эти пряди! — кипятилась она, обращаясь к сочувственно кивающей Сёко. Затем она резко выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжелый груз, и её лицо слегка разгладилось. — Но знаешь, Сёко... А черт с ним. Я всё равно скоро перевожусь из этой токийской помойки обратно. Так что потерпеть эту белобрысую обезьяну осталось совсем немного. Авитааль, стоявшая неподалеку и делавшая вид, что счищает несуществующую пыль с рукава, мгновенно замерла. Слова эти были произнесены не слишком громко, предназначаясь скорее для Иэйри, но драконий слух Авитааль выцепил эту фразу из общего шума с точностью пинцета. Внутри Авитааль что-то тихо, но отчетливо щелкнуло. Это был тот самый второй, тревожный колокольчик. Первый прозвенел в салоне черного седана клана Годжо, когда старец с птичьими глазами аккуратно накинул на её шею удавку Первого ранга. А сейчас, среди опадающих лепестков сакуры, звенел второй. Авитааль медленно повернулась к девушкам. Привычная маска отстраненного, язвительного старшекурсника на мгновение спала, уступая место спокойной, человеческой серьезности. В конце концов, за эти месяцы они с Иори действительно сблизились. Утахимэ была одной из немногих, кто не вызывал у неё желания применить физическое насилие. Она сделала пару шагов к жрице, полностью проигнорировав продолжающуюся перепалку парней. — Иори, — голос Авитааль прозвучал ровно, без капли привычного сарказма, с искренней интонацией нормального, обеспокоенного товарища. — Ты переводишься? С каких пор? Я, кажется, пропустил момент, когда ты успела подписать обходной лист. Утахимэ, явно не ожидавшая такого прямого и теплого участия от обычно колючего Сато, слегка стушевалась. Её воинственный пыл окончательно угас, уступив место легкой, грустной улыбке. Она поправила рукав своего традиционного одеяния и посмотрела на Авитааль с явным сожалением. — Да, Сато-кун. Документы уже почти оформлены, — жрица тихо вздохнула, опуская взгляд на брусчатку двора. — Это... по семейным обстоятельствам. Клан требует моего присутствия в Киото. Там сейчас не хватает рабочих рук моего профиля, а старейшины семьи умеют быть очень настойчивыми. Я должна была уехать ещё зимой, но Яга-сенсей упросил их дать мне закончить учебный год здесь. Она подняла глаза и усмехнулась, хотя в уголках её губ пряталась явная тоска по остающимся здесь друзьям. — А то, что я при этом окажусь за пятьсот километров от Годжо и его гениальных идей — это просто очень, очень приятный бонус от моей кармы. Я буду скучать по нашим походам по магазинам, Сато-кун. И по тому, как ты виртуозно затыкаешь ему рот. Утахимэ махнула тонкой рукой, словно отгоняя от себя мимолетную сентиментальную грусть, и её голос внезапно приобрел те самые заговорщицкие, почти шпионские нотки, которые неизбежно появляются у людей, владеющих эксклюзивной информацией. — Но свято место пусто не бывает, Сато-кун. Она оглянулась по сторонам, убеждаясь, что Годжо всё ещё занят перепалкой с Сугуру и не греет уши, после чего подалась чуть вперед, понизив голос до доверительного шепота. — Мои знакомые из Киотского филиала шепнули мне на днях одну очень любопытную деталь. Говорят, в этот столичный дурдом из Киото кто-то хочет перевестись. И это не кто-то из рекомендованных кланами местных. Сёко, до этого меланхолично разглядывавшая носки своих туфель, заинтересованно подняла голову. В закрытом, консервативном и насквозь пропитанном ксенофобией японском магическом обществе появление «не местных» было событием, по масштабам сопоставимым с падением метеорита — им с головой хватило "бума" вокруг перевода тайваньского полукровки, хотя тот и не знал, в какой Ад имени клана Годжо переводится. — Перевод по обмену? — скептически уточнила Иэйри, скрестив руки на груди. — Сюда? Кто в здравом уме добровольно поедет учиться в эпицентр катастрофы имени Сатору? — Вот именно! — горячо закивала Утахимэ, глаза которой загорелись исследовательским азартом. — Говорят, она иностранка. Или, по крайней мере, точно не из наших краев. Те, кто видел её лично, божатся, что внешность у неё абсолютно нездешняя. И имя! Язык сломаешь, пока выговоришь! Жрица наморщила лоб, отчаянно пытаясь выудить из памяти неподатливое западное звучание. Имя застряло у Утахимэ на языке, заставив её досадливо поморщиться и смешно поджать губы, словно она пыталась раскусить слишком твердый орех. — Что-то на «М»... Длинное такое. То ли Марлиен... То ли Мариэлла... Марли... нет, как-то иначе... В общем, что-то совершенно непроизносимое для нормального человека! Бедняжке придется брать себе короткий псевдоним, иначе Яга-сенсей на перекличках будет каждый раз вызывать демонов при попытке произнести это вслух. Внешне Авитааль никак не отреагировала на эту информацию, оставшись стоять всё в той же расслабленно-отстраненной позе. Она даже бровью не повела, ленивым, скользящим движением перенеся вес с одной ноги на другую, лишь бы занять позицию получше и не получить по голове шальной бросок змеи от Сильнейшего. Но внутри неё, под плотным слоем натренированного годами безразличия, мгновенно взвелась невидимая пружина. Иностранка? В этом насквозь пропахшем нафталином, шовинизмом и древними свитками обществе, где родословную магов принято прослеживать с дотошностью параноика до самой эпохи Хэйан? Переведенки в консервативной Японии и так были птицами настолько редкими, что их впору было заносить в местную Красную книгу шаманизма. Авитааль не по наслышке знала, через сколько кругов бюрократического, юридического и ментального ада ей пришлось пройти, чтобы занять свое место под этим фальшиво-мирным небом, несмотря на её «полезный» статус барьериста. Её жизнь была дана в долг, и с этим, увы, она ничего не могла пока что сделать. А тут — иностранная девица, которая, судя по всему, в достаточной мере владела японским, чтобы перевестись, учиться и выживать в Токийском техникуме — это звучало как завязка для скверного анекдота. Или как очень, очень хорошо спланированная поножовщина, в которой Авитааль видела потенциальную головную боль. Кто она? Сёко, наконец-то выудившая из кармана юбки многострадальную сигарету — теперь, когда вспышка отгремела, а Яга, ругаясь, отвлекся на скручивание штатива, — задумчиво покрутила белый цилиндр в тонких пальцах. — Ей понадобится не короткая кличка, Утахимэ, — хмыкнула Иэйри с той неповторимой смесью цинизма и глубокого жизненного опыта, которой обычно славятся хирурги в полевых госпиталях. — Ей понадобятся стальные нервы, титановая психика и хотя бы пара запасных жизней. Потому что стоит нашему Сильнейшему прознать, что в радиусе поражения появилась новая девушка, да ещё и красивая, ещё и иностранка... Авитааль издала тихий, по-настоящему меланхоличный вздох, словно старик, наблюдающий за неотвратимым приближением цунами с веранды своего дома. — Наш Техникум окончательно превратится в низкосортную комедию, — констатировала она, машинально скрещивая руки на уровне грудной клетки, будто бы это могло хоть как-то уберечь её от грядущего хаоса. — Он уже в неё превратился, — безжалостно поправила её Сёко, зажимая сигарету губами, но пока не прикуривая, опасаясь гнева Яги. В её карих глазах блеснула откровенная, неприкрытая насмешка. — Ещё в момент, как Яга отдал Сатору его студенческий. То есть, где-то год назад. Но теперь этот придурок совершенно точно решит, что обязан использовать на новенькой свои сомнительные навыки флирта. Из чистого спортивного интереса. Убедившись, что широкая спина Яги Масамичи окончательно скрылась за поворотом вместе с болтающей ногами Юки, Сёко наконец-то чиркнула колесиком зажигалки и с нескрываемым наслаждением выпустила в весенний воздух тонкую струйку сизого дыма. Авитааль лишь кротко усмехнулась — на этот раз без своего фирменного сарказма, совершенно искренне и по-свойски. — Ну, во всем нужно искать свои плюсы, — она меланхолично пожала плечами, пряча руки глубже в карманы форменной куртки. — По крайней мере, за этим будет весьма не скучно наблюдать со стороны. Думаю, можно будет даже делать ставки на то, как быстро эта иностранка попытается его убить. Авитааль бросила короткий, задумчивый взгляд на Сатору, который прямо сейчас на заднем фоне пытался с воплями отобрать у Сугуру свои солнцезащитные очки, пока тот меланхолично отпихивал его ногой. — И, если нам всем сказочно повезет, — голос Авитааль вдруг приобрел ту самую редкую, почти мечтательную интонацию человека, искренне грезящего о долгожданном отпуске на необитаемом острове без связи и людей, — эта загадочная заморская дева завладеет его скудным вниманием настолько, что он наконец-то перестанет вешаться нам на шеи. Сёко, зажав тлеющую сигарету зубами, чтобы освободить руки и спрятать их в карманы юбки, замерла. Она медленно повернула голову и посмотрела на стоящего рядом "Сато" долгим и многозначительным взглядом. В её темных глазах на мгновение вспыхнуло что-то очень похожее на сострадание, густо смешанное с искренним недоумением. Она затянулась. Глубоко, вдумчиво и с таким философским смаком, словно вместе с никотином пыталась втянуть в себя хоть каплю ответов на вопросы, что существуют в их мире. Сёко прищурилась сквозь сизую дымку, рассматривая невозмутимый профиль «Сато Такаши». Сатору Годжо, если снять с него весь этот пафос и ценники, был существом в социальном плане предельно понятным. Людей он делил на строгие, четко очерченные категории. Была серая массовка, которую он попросту игнорировал (ибо нефиг отсвечивать, когда тут Я). Были люди-раздражители, которых он обожал доводить до нервного тика просто потому что это весело — как ту же бедолагу Утахимэ. Был Сугуру — Лучший Друг По Несчастью, персональный психотерапевт и живая жилетка для нытья. И были они — Сёко, Нанамин, Хайбара — приятные приятели, с которыми можно было выпить (яблочного сока), поржать и не напрягаться. А потом в эту стройную систему с двух ног ворвался тайваньский барьерист. Сато не набивался в друзья. Сато вообще ничего от этого мира не просил, кроме тишины, стабильного оклада и чтобы его не трогали руками. Но именно на этот железобетонный пофигизм Сильнейший реагировал как обезумевший кот на плантацию элитной валерьянки. Сёко лично, своими собственными глазами (и, слава богам, объективом полароида) видела, как Годжо изо дня в день сокращал дистанцию. Он не просто лез к Сато — он лез к нему иначе. С Сугуру это было привычное братское толкание локтями, а вот с Сато... Сёко, с её наметанным глазом, могла поклясться на скальпеле, что этот белобрысый идиот флиртует. Да, коряво, да, агрессивно, да, иногда с применением проклятых техник и шантажа, но это был флирт! Эти случайные прикосновения, эти долгие взгляды поверх очков, это маниакальное желание получить от тайваньского деда хоть какую-то реакцию, отличную от глубокого вздоха... Сатору Годжо, который мог получить любую женщину (или мужчину) Японии по щелчку пальцев, потому что он — Сатору Годжо, распушал хвост перед парнем, который смотрел на него с выражением «опять ты, Господи, за что мне это». И самое парадоксальное заключалось в том, что Сато — этот кладезь сарказма и цинизма — Сатору не ненавидел. Любой нормальный мизантроп давно бы возненавидел Годжо Сатору той самой чистой, искренней ненавистью, которую сейчас генерировала Утахимэ, стоило бы Годжо оказаться в радиусе поражения того. Иори при виде белобрысой макушки мечтала о святой воде и осиновом коле. Сато же, при всем его бесконечном ворчании, бил Сильнейшего только за дело. Он ни разу не ударил его просто так, от злости. Каждая зуботычина, каждый бросок или захват за шею — всё это выдавалось строго по делу, в качестве причинно-следственной связи за конкретный идиотизм. И чаще всего Сато даже не марал руки, ограничиваясь таким сарказмом, что Сатору потом еще полдня пытался понять, опустили его сейчас или сделали комплимент. Он опускал его с небес на землю, но в этом не было злобы. Это была скорее снисходительность уставшего родителя к гиперактивному пуделю-переростку. Сато даже повязку ему сшил, черт возьми! Кто в здравом уме будет шить повязку человеку, которого искренне ненавидит?! «Ты гений, Сато, — мысленно резюмировала Сёко, делая глубокую затяжку и наблюдая, как Авитааль с непроницаемым лицом отряхивает невидимую пылинку с плеча. — У тебя мозг работает как швейцарские часы, несмотря на амнезию. Но, судя по всему, при раздаче талантов ты обменял весь свой эмоциональный интеллект на ум и дурацкую способность спать с открытыми глазами». Двадцатиоднолетний барьерист, способный вычленить и просчитать многоходовочку Яги, в упор не замечал двухметрового белобрысого слона, который танцевал чечетку в его посудной лавке, отчаянно требуя внимания. Конечно же, в ответ на фразу тайваньского деда, Сёко решила благоразумно промолчать — в этот раз — взамен выпустив тонкую струйку дыма и меланхолично пожав плечами. В конце концов, это была не её проблема. Их мимолетный перекур прервал виновник большинства седых волос в этом здании и, собственно, мыслей Сёко. Сатору, окончательно оправившись от тычка под ребра, вынырнул из-за спины Сугуру, сверкая глазами так, словно только что изобрел вечный двигатель, а патент оформил на чужое имя. — Внимание, жалкие смертные! — громогласно возвестил он, хлопнув в ладоши, отчего Утахимэ инстинктивно вздрогнула. — Раз уж Яга-сенсей официально зафиксировал тот факт, что мы пережили этот год и даже не разнесли Техникум, я объявляю общий сбор! — Сатору, нет, — превентивно, даже не дослушав суть предложения, отрезала Авитааль. — Сатору, да! — радостно оскалился Годжо, наступая на нее. — Сегодня вечером в общей гостиной состоится грандиозное, эпическое, обязательное к посещению торжество! Явка строго обязательна! Кто не придет добровольно, к тому я лично приду ночью, выбью дверь с ноги, принесу хлопушки и включу опенинг из «Сейлор Мун» на максимальной громкости! Авитааль медленно, со спокойствием взвесила риски. С одной стороны — уединение в своей комнате. С другой — перспектива слушать фальшивое пение Сильнейшего в три часа ночи под своей дверью, что гарантированно разбудит Юки, которая, в свою очередь, спустит на Годжо Ёсика, и к утру они останутся без общежития. Выбор был очевиден. Утахимэ попыталась было возмутиться и заявить, что она лучше проведет вечер в морге с трупами, но Сугуру мягко, с интонацией бывалого переговорщика, заметил, что бесплатная еда от Годжо — это законная компенсация за моральный ущерб, нанесенный им же за год. Аргумент оказался неоспоримым.

***

Официально это мероприятие задумывалось Сатору как триумфальный банкет от элиты магического мира. На практике — коллективным, плохо контролируемым ритуалом изгнания академического стресса при помощи еды, шума, незаконно пронесенного алкоголя, дешевых бумажных украшений и того особого, почти религиозного чувства, что если сегодня тебя не убили проклятия, преподаватели, Совет Старейшин, Годжо Сатору или собственная нервная система, значит, можно позволить себе съесть лишний кусок торта и не извиняться. Общая гостиная была украшена с такой трогательной, почти пугающей безвкусицей, что у Авитааль при входе чуть не дернулся глаз. На стенах висели бумажные гирлянды. На одной из них, судя по кривым иероглифам, Хайбара собственноручно вывел: «ПОЗДРАВЛЯЕМ С ВЫЖИВАНИЕМ». Нанами, проходя мимо этой надписи, на секунду остановился, молча перечитал её, затем глубоко, философски вздохнул и произнес, что, технически, формулировка является наиболее точной из всех возможных. Сёко поддержала эту мысль ленивым поднятием банки с чем-то подозрительно пахнущим сливой. Утахимэ, участвующая в этом балагане с лицом человека, который в этом учебном году познал семь видов усталости, три вида отчаяния и один новый способ ненавидеть Годжо Сатору, сидела у окна и методично уничтожала обещанные закуски, всем своим видом демонстрируя, что если сегодня кто-то попытается втянуть её в соревнование, спор или веселую активность, она применит катану в воспитательных целях. Запаска уже успел обойти комнату кругом, вычислить самые слабые звенья пищевой цепи и занять стратегическую позицию под столом, прямо между миской с карааге и пакетом рисовых крекеров. Оттуда периодически доносилось хищное сопение, шорох целлофана и короткие, возмущенные писки Хайбары, у которого зверь за первые двадцать минут вечера украл два онигири, половину печенья и, возможно, достоинство. Юки к этому часу уже спала. По крайней мере, официально. Авитааль лично уложила её в комнате, выдала Ёсика, два раза проверила окно, три раза проверила шкаф, один раз проверила, не прячется ли под кроватью Годжо, и строго предупредила девочку, что если та попробует сбежать на «взрослый праздник», чтобы посмотреть, как Дядя-Калькулятор пьет сок из красивой чашки, то утром никакого сладкого омлета не будет. Юки посмотрела на неё так, будто уже мысленно наняла адвоката, но благоразумно осталась в комнате. Ёсик, к счастью или к несчастью, тоже. Запаска же, как животное без моральных принципов, чувства долга и семейной солидарности, при первой возможности ускользнул за Авитааль и теперь вел под столом тихую, но успешную партизанскую войну против чужих тарелок. В самом эпицентре комнаты хаос стремительно набирал критическую массу, грозя в любую секунду схлопнуться в локальную сингулярность. Утахимэ, окончательно капитулировав перед праздничной анархией, пыталась перекричать дребезжащие басы портативной колонки, доказывая Сёко, что смешивать благородные напитки с дешевой газировкой — это преступление против хорошего вкуса. Иэйри, выступившая сегодня в роли самопровозглашенного бармена, любые протесты стоически игнорировала. Она с невозмутимым видом профессионального отравителя колдовала над огромной пластиковой миской для пунша, щедро вливая дешевый дынный ликер, элитное саке (судя по этикетке, безвозмездно одолженное из личных запасов Яги) и кислотно-розовую газировку со вкусом «химического арбуза». На поверхности этого варева угрожающе шипели пузырьки, словно жидкость пыталась прожечь пластик и сбежать обратно на завод-изготовитель. Утахимэ, вцепившись в собственные волосы, предрекала всем участникам дегустации скорую слепоту, язву желудка и мучительную смерть в придорожной канаве, но Иэйри лишь философски парировала, что спирт убивает бактерии, а сахар — грусть. В качестве финального аккорда будущий гениальный врач невозмутимо высыпала в таз горсть жевательных мишек. Авитааль и Сугуру наблюдали за процессом рождения этой угрозы для желудка с безопасного расстояния. Точнее, Сугуру наблюдал с легким ужасом, а Авитааль — с меланхолично-мрачной обреченностью человека, который прямо сейчас методично, глоток за глотком, приканчивал уже четвертую порцию этого "деликатеса". — Знаешь, Сато, — негромко, с интонацией, произнес Гето. Он завороженно следил, как один из мармеладных мишек всплыл на поверхность пунша, дернулся и начал стремительно растворяться. — В древних трактатах сказано, что особо сильных духов можно изгнать святой водой. Но мне почему-то кажется, что если мы окропим проклятие первого ранга тем, что сейчас мешает Сёко, оно не просто исчезнет. Оно перед смертью напишет на нас жалобу и подаст в суд. — Сугуру, ты мыслишь слишком узко и пессимистично, — Авитааль лениво прислонилась плечом к стене. Она, в отличии от Сугуру, что опасливо косился на эту розовую жижу, чувствовала себя от неё просто прекрасно — алкоголь с малым вместилищем спирта был едва-ли не единственной её Ахиллесовой Пятой, способно ввести в буддиский дзен (и расслабить мозг). После этого ей был, в этот конкретный отрезок времени, мир абсолютно понятен: её не беспокоил ни вопрос выживания, ни Старейшины, ни балаган вокруг — её в целом мало что беспокоило и единственным желанием Авитааль было где-нибудь протянуть ноги и лечь спать. — Сёко не просто делает коктейль, она проводит естественный отбор. До конца вечера доживут только те шаманы, чья печень способна одновременно переварить спирт, краситель и растворенный желатин одновременно. Техникуму же нужны сильные маги? Авитааль задумчиво покрутила в руках пластиковый стакан. Жидкость внутри оказалась оскорбительно слабой, приторной и пахла так, словно кто-то заставил спелый персик пережить глубокий экзистенциальный кризис. Однако был и несомненный плюс — от этой синтетической дряни голова шумела куда меньше и тело становилось намного легче, что само по себе уже настораживало. И именно поэтому Авитааль медленно, с подозрением отпила ещё глоток. — Потому ты пьешь уже четвертый стакан? — приподняв слегка бровь, поинтересовался Гето. — Я этого не говорил, — ровно отозвалась она, не сводя взгляда с кислотно-розового напитка. — Но ты продолжаешь пить эту бурду. — подметил Сугуру, слегка сощурив взгляд. Вздохнув, Авитааль подняла глаза. В ее голосе звучала та специфическая, выверенная усталость, которая обычно появляется у людей, работающих с взрывчаткой или в одном здании с Годжо Сатору. — Сугуру, люди иногда принимают горькие лекарства вовсе не потому, что ценят их вкус. Они делают это, потому что отчаянно хотят дожить до утра, не поддавшись искушению утопить Сатору в ближайшей вазе с сакурой. — Я всё прекрасно слышу! — немедленно донеслось из противоположного угла комнаты. Годжо Сатору, разумеется, услышал. Он вообще обладал феноменальной, поистине мерзкой привычкой слышать абсолютно всё, что касалось его имени, репутации, внешности, гениальности, любимых десертов и особенно фраз, в которых его потенциально собирались топить. Он восседал прямо на спинке дивана — нормальные люди предпочитали сиденья, но Годжо, видимо, родился с миссией оскорблять мебель одним фактом своего существования. В одной руке он сжимал стакан с этой сладкой жижей авторства Сёко, а в другой — тарелку с клубничным пирожным, защищая её от Запаски с паранойей средневекового лорда в осажденном замке. Главная проблема заключалась в том, что Годжо уже выпил. По человеческим меркам это было смешно: пара глотков сладкой шипучки, где сахара и красителей было в разы больше, чем самого спирта. Его тело, непрерывно разгоняемое Обратной Проклятой Техникой, могло бы переварить и яд, дай он осознанную команду. Но Годжо считал себя Сильнейшим, а значит, был искренне уверен, что это законы физиологии обязаны подстраиваться под него, а не он под них. Физиология, оскорбленная таким пренебрежением, решила, естественно, отомстить. Глаза Сатору блестели ярче обычного, движения приобрели размашистую театральность, а привычная дистанция между «мысль пришла в голову» и «рот немедленно её озвучил» сократилась примерно до нуля. — Меня нельзя топить в вазе, — строго заявил Сатору, грозя Авитааль вилкой с насаженной на неё клубникой. — Я слишком красивый, чтобы умереть среди цветов. Мой финал должен быть великим! Как я сам! — Сатору, — устало вздохнул Гето, потирая переносицу. — Ты сидишь на спинке дивана, ешь пирожное вилкой, как копьем, и десять минут назад пытался убедить Хайбару, что пузырьки в газировке — это микроскопические проклятия, что щекочут язык. — Это была научно обоснованная теория! — возмутился Годжо. — И повод выпить второй стакан! Наука требует жертв! — В данном случае жертвой пал твой самоконтроль, — парировал Сугуру. Годжо возмущенно ткнул вилкой в сторону друга, промахнулся, едва не завалился назад, но в последний момент поймал равновесие. На его лице застыло оскорбленное достоинство кота, рухнувшего со шкафа и всем своим видом доказывающего, что именно таков и был первоначальный план. — Сугуру, ты сегодня невыносимо душный. — Я каждый день душный. Просто ты сегодня пьян и наконец-то обратил на это внимание. — Я не пьян! — возмутился Сатору с той специфической громкостью, которая свойственна лишь абсолютно уверенным в своей трезвости пьяным людям. — Мой великий разум просто перешел в режим свободного полета! — Значит, аварийная посадка неизбежна, — тихо пробормотала Авитааль, делая глоток. И, как назло, Сатору услышал и это. Он резко повернул голову в её сторону. Мир вокруг Сатору, видимо, сделал легкий пируэт, потому что он моргнул, сфокусировал взгляд, попытался отставить тарелку на столик — промахнулся, чудом поймав пирожное Бесконечностью у самого пола, — и, победно улыбнувшись, спрыгнул с дивана. Приземление вышло уверенным, но первый же шаг в сторону Авитааль больше напоминал походку фламинго на льду. Сильнейший маг, отчаянно балансируя между желанием выглядеть угрожающе и необходимостью не наступить на пальцы рук сидящего мирно на полу Хайбары, преодолел разделяющие их метры с целеустремленностью пьяного богомола. Авитааль не сдвинулась с места. Она лишь лениво приподняла бровь и сделала ещё один крошечный глоток из своего пластикового стаканчика, стоически наблюдая, как это двухметровое недоразумение, которого вынесло с пол стакана ликёра и сахара надвигается на неё, словно глобальное потепление на обреченный ледник. В её слегка затуманенной алкоголем голове промелькнула ленивая мысль о том, успеет ли она увернуться, если его вестибулярный аппарат окончательно капитулирует и Годжо рухнет прямо на неё. Но Сатору не падал. Он остановился в непозволительной, нарушающей все Женевские конвенции о личных границах близости. Годжо навис над ней, тяжело и драматично опершись длинной ладонью о стену прямо над её плечом. В дешевых романтических мангах этот жест назывался «кабе-дон» и должен был вызывать у жертвы трепет, румянец и слабость в коленях. У Авитааль же он вызвал лишь смутное желание дать Сильнейшему в челюсть. Но вязкое, спасительное тепло розового пойла Сёко делало её тело слишком тяжелым и расслабленным для качественного физического насилия, а мозг и мысли — слишком далекими для конкретной команды тела. Дракон внутри просто сонно хмыкнул и решил посмотреть, какую именно дичь сейчас выдаст этот оракул на пол ставки. Годжо прищурился. Его глаза, обычно сканирующие структуру мироздания на атомарном уровне, сейчас с колоссальным трудом силились сфокусироваться на лице «тайваньского барьериста». — Сато, — торжественно и протяжно начал Годжо. — Нет. — даже не собираясь дослушивать, выдала Авитааль, делая глоток из стаканчика. — Да ты даже не знаешь, что я хочу спросить! — Сатору, — лениво отозвалась она, с расслабленной неохотой добавляя ледяной тон в голос. — У тебя сейчас лицо человека, который через три секунды скажет нечто настолько глупое, что Яга где-то в своем кабинете проснется в холодном поту. Мой ответ — категорическое «нет» авансом. — Нельзя отвечать «нет» на глубокие философские вопросы! — Можно, если философ белобрыс, нетрезв и нарушает мое личное пространство. — Я не пьян! Я только что остановил пирожное в воздухе! Бесконечность прошла проверку! — Это была проверка терпения Сугуру, — невозмутимо парировала Авитааль. Гето в другом конце комнаты издал тихий, безнадежный стон. Годжо нахмурился, на секунду зависнув над сложностью аргументации. Затем он пренебрежительно махнул рукой, оставляя судьбу пирожного на суд потомков, и ткнул пальцем прямо в лицо Авитааль. Точнее, попытался ткнуть, но промахнулся на пару сантиметров, указав куда-то в воздух возле ее щеки. — Почему ты похож на девчонку? В общей гостиной Токийского техникума повисла тишина. Не та благоговейная, умиротворяющая тишина весеннего вечера, когда за окном тихо опадают лепестки сакуры. Это была густая, липкая, звенящая от напряжения пауза, в которой отчетливо слышался скрежет логики, бьющейся в предсмертных конвульсиях. Хайбара, сидевший на полу, замер с недонесенным до рта куском карааге, а Нанами медленно, с выражением скорби сжал переносицу, мысленно прощаясь с остатками адекватности в этом здании. Сугуру Гето у стены издал тихий, задушенный звук, похожий на всхлип человека, который понял, что его лучший друг только что добровольно шагнул на минное поле и решил станцевать там чечетку. Даже музыка из колонки, казалось, стала играть тише из чистого инстинкта самосохранения. — Сатору... — выдавил Гето, пытаясь понять, почему стыдно ему за Годжо, а не самому Годжо за себя. — Что? — Годжо искренне, почти обиженно обернулся на друга. — Я нормально спрашиваю! Это важный вопрос! Он же... ну... — Сатору снова повернулся к Авитааль, окинул её взглядом сверху вниз, задержался на лице: на длинных рестницах, на светлых волосах, на слишком правильной, почти фарфоровой коже, и нахмурился с сосредоточенностью ученого, столкнувшегося с загадкой мироздания. — Ты ведь похож! Даже красишься, как девчонка! Авитааль не шелохнулась. Прижатая к стене двухметровым, пьяным от сиропа Сильнейшим магом, она лишь лениво прикрыла глаза, позволяя приятному, расслабляющему теплу алкоголя окончательно погасить вспышку драконьей агрессии. В этот весенний вечер ей было слишком комфортно, чтобы кого-либо убивать за собственную тупость. — Во-первых, — ее голос зазвучал настолько спокойно и размеренно, что Сёко с подозрением открыла один глаз. — Я похож не на девчонку. Я похож на человека, которому генетически повезло с костной структурой лица. Понимаю, Сатору, тебе, как существу, чье лицо держится исключительно на наглости, сложно смириться с чужой красотой. Годжо возмущенно моргнул. — Эй! — Во-вторых, — непреклонно продолжила она, не давая ему вставить ни звука. — Я крашусь, потому что мне это идет. Она неторопливо подняла руку и кончиком пальца коснулась нижнего века, где начиналась алая окантовка глаз. — А еще потому, что мне нужно скрывать следы истощения после заданий, моргов, тренировок и, главное, жизни в одном общежитии с тобой. Твое присутствие, к слову, наносит внешности самый невосполнимый ущерб. Сёко тихо хмыкнула в банку, а Утахимэ облегченно выдохнула: «Засчитано». На лице Годжо отразилась тяжелая, скрипящая шестеренками работа мысли. Алкоголь и врожденный нарциссизм отчаянно боролись за остатки логики. — То есть... — он подозрительно прищурился, вытягивая шею. — Ты красишься, потому что тебе нравится? И потому что я порчу тебе лицо? — Почти все понял. Умница. Можешь взять с полки пирожок. Но перегретый разум Сатору уже совершил квантовый скачок через три ступени логики прямиком в бездну. — Тогда ты что... — он наклонился ближе, понизив голос до заговорщицкого шепота, который по громкости не уступал корабельной сирене. — Ты что... поооо... — По какому маршруту, Сатору? — Авитааль смешливо изогнула бровь. — Формулируй точнее. Я барьерист, а не телепат. — По парням? — торжественно и с искренним ужасом человека, раскрывшего заговор мирового правительства, выдал Годжо. — Ты что, по парням?! Пространство гостиной разорвалось от звука подавившегося воздухом Сугуру. Он согнулся пополам, отчаянно кашляя и опираясь рукой о косяк, чтобы не рухнуть на пол. Утахимэ, которая только что пригубила розовую бурду от Сёко, снайперски выплюнула её обратно в стакан, заливаясь краской. Воцарилась повторная тишина, куда хуже предыдущей: было слышно, как на уличной веранде одинокий майский жук с разбегу шмякнулся о стекло и трагически уполз в кусты. Сёко Иэйри медленно, с профессиональным садистским изречением патологоанатома, нащупавшего у трупа кошелек, потянулась к телефону. Нанами Кенто прикрыл глаза ладонью и начал беззвучно шевелить губами, по всей видимости, зачитывая молитву за упокой. Хайбара Ю застыл с открытым ртом, в котором всё ещё сиротливо покоился недоеденный кусок курицы карааге. Авитааль не моргнула. Даже её зрачки, которые только пародировали человеческие, не сузились. В её организме дынно-арбузная эссенция Сёко уже окончательно вступила в реакцию с драконьей ленью, породив то самое блаженное состояние буддийского пофигизма, когда вселенная может рушиться, Годжо — орать, а налоги — расти, но рептилия под кожей лишь лениво перевернется на другой бок, накроет голову подушкой и попросит не шуметь. Ей было слишком лень бить его. Даже просто словесно расчленять на глазах у младших курсов. Она медленно опустила взгляд на указательный палец Сатору, который всё ещё подрагивал у её носа, затем перевела ленивый взор на его полыхающие уши. Кадык на длинной шее Сильнейшего судорожно дернулся вверх-вниз. — Сатору, — мягко, обволакивающе, с интонацией опытного психиатра, выдающего буйному пациенту вторую подушку, произнесла Авитааль. Её голос из-за выпитого пунша приобрел глубокие, вибрирующие нотки. — Твой великий разум сейчас совершил настолько грандиозный маневр, что я практически слышу, как в твоей черепной коробке жалобно стонут последние выжившие нейроны. Годжо насупился, но руку не убрал, продолжая нависать над ней «кабе-доном», от которого сейчас разило не романтикой, а рафинированным кризисом кондитера. — Я жду прямого ответа на поставленный вопрос, Такаши! Не увиливай! Шесть Глаз требуют ясности! Авитааль тихо, бархатисто рассмеялась — низким, хрипловатым смехом, от которого у Утахимэ окончательно перехватило дыхание, а сам Сатору инстинктивно вжал голову в плечи, чувствуя, как по спине пробежал табун странных мурашек. Она неторопливо подняла руку, аккуратно, двумя бледными пальцами взяла Годжо за запястье и без малейших усилий, но непреклонно отодвинула его конечность от своего лица. Бесконечность снова послушно растаяла, пропуская её пальцы к коже. — Если я скажу тебе «да», Сатору, твое хрупкое эго окончательно сломается, потому что ты решишь, что я покусился на твою исключительность, — Авитааль плавно оттолкнулась от стены, заставив Годжо неловко отступить на шаг, чтобы не потерять равновесие. — Если я скажу тебе «нет», ты разочаруешься, потому что твоя паранойя лишится такого сочного повода для сплетен. Поэтому я сделаю то, что должен сделать любой взрослый, ментально стабильный человек в три часа ночи. Она аккуратно поставила пустой пластиковый стаканчик на край дивана, прямо перед носом застывшего Хайбары, и лениво поправила растрепавшийся пучок пепельных волос на затылке. — Я иду спать. В одиночестве. В свою закрытую на два замка комнату. Без БДСМ-а, без розовых котиков и без тебя, Сатору. Она повернулась к замершей у таза с пуншем компании и отвесила им легкий, царственный кивок. — Дамы. Господа. Сугуру. Спасибо за досуг и выпивку, но мой родительский лимит на сегодня исчерпан. Утахимэ, хорошей дороги в Киото. Не забудь купить Годжо билет в один конец до Суматры на прощание. С этими словами Авитааль, шурша широкими форменными брюками и лениво шаркая ботинками, неспешным, текучим шагом направилась к выходу из гостиной. Коридор встретил её благословенной, спасительной прохладой и полумраком, пахнущим старым деревом и сквозняками. Музыка, крики и стук остались позади, приглушенные тяжелой дверью. Вслед за ней из гостиной, спасаясь от шума и возможного принудительного хоровода, бесшумной меховой тенью выкатился Запаска. Тануки тяжело вздохнул, сел у плинтуса и принялся деловито вылизывать лапу, всем своим видом показывая, что с него на сегодня праздников хватит. Авитааль неспешно направилась к лестнице на второй этаж. Мешанина Сёко мягко гудела в крови, делая шаг чуть более плавным, а мысли — приятно тягучими. Ей казалось, что она наконец-то одержала маленькую, но очень важную победу. Но у Сильнейшего мага современности на этот счет было свое, диаметрально противоположное мнение. Позади раздались тяжелые, быстрые шаги. Они были лишены всякой грации ниндзя или скрытности обученного шамана — это была целеустремленная, агрессивная поступь человека, который привык, что мир останавливается по первому его требованию. Годжо нагнал её у самого основания лестницы. Используя длину своих бесконечных ног, он в два прыжка преодолел разделяющее их расстояние и буквально впечатался ладонью в деревянные перила прямо перед лицом Авитааль, наглухо отрезая ей путь наверх. Из-под круглых линз очков, съехавших на самый кончик носа, полыхало чистое, неразбавленное упрямство. — Ты не ответил, — безапелляционно, тяжело дыша, заявил Сатору. Алкоголь и сахар лишили его последних тормозов, оставив лишь животную, неконтролируемую настырность. — Ты ушел от ответа, Такаши. Я задал прямой вопрос! Авитааль остановилась на первой ступеньке. В полумраке коридора, освещенного лишь тусклым светом дежурной лампы, её лицо казалось высеченным из мрамора, а те самые алые стрелки на веках придавали взгляду по-настоящему демоническое, хищное выражение. Она не стала отталкивать его руку, она просто посмотрела на него, повернув к нему лицо. — Сатору, — произнесла она мягко. Слишком ласково для текущей ситуации. Годжо, даже сквозь алкогольный туман, почувствовал угрозу и насторожился. — Что? — Если бы я и был по парням, — она смотрела прямо в его глаза, — ты был бы последним человеком в этом Техникуме, который мог бы мне понравиться. Годжо застыл, словно наткнулся на невидимую стену. — Чего? — Последним, — с нарастающим удовольствием повторила Авитааль, чеканя слова. — В моем списке ты бы стоял после кевларовых пингвинов Яги, проклятого чайника в Хранилище, квартального финансового отчета для Совета Старейшин, Нанами в плохом настроении с лекцией о поведении и Запаски, когда он мокрый, злой и воняет мусорным баком. Рядом с ногами раздалось оскорбленное сопение. — Даже после моржа в фатине, Сатору. И это, поверь мне, очень низкая планка. Сатору, что странно, не взорвался. Вопреки всем ожиданиям, он не начал кричать. Он стоял, смотрел на Авитааль и мучительно переваривал информацию, которая категорически отказывалась вписываться в его картину мира. На его лице сменился целый спектр эмоций: от искреннего недоумения до возмущения, а затем мелькнуло что-то почти детское, обиженное. Это уязвимое выражение мгновенно было раздавлено его титаническим эго, но оно было там. — Последним? — его голос потерял истеричные нотки и зазвучал ниже, упрямее. — Это еще почему? — Потому что ты невыносим. — Я объективно красивый! — Это никак не компенсирует твой характер. — Я самый сильный! — Это усугубляет проблему. — Я богат! — Деньги не способны вылечить твою личность, Сатору. — Я гений! — Именно это и проблема. Казалось, Сатору был оскорблен до глубины души. Алкоголь не сделал его агрессивным — он сделал его прямолинейным, как бронебойный снаряд. Он сделал еще один шаг вперед, Авитааль же едва заметно напрягла плечи. — Нет, ну ты подожди, — Годжо ткнул пальцем себе в грудь, словно защищая диссертацию о собственной неотразимости. — Если бы ты был по парням, почему я не в твоем вкусе?! Я же... — Если ты сейчас скажешь «идеален», клянусь, я выкину тебя в окно, перед этим пробив тобой стену. — ...впечатляющий! — с достоинством выкрутился он. — Землетрясения, пожары и счета за ремонт половины Токио после твоих миссий тоже впечатляют. Но это не значит, что я хочу с ними встречаться. — меланхолично парировала Авитааль, не меняя позы. — То есть я тебе не нравлюсь, потому что я слишком масштабный?! — Ты мне не нравишься, потому что ты — ходячий инфаркт с тяжелым дефицитом внимания. — Но ноги-то у меня хорошие! Авитааль на секунду прикрыла глаза. Это была фатальная ошибка. Память — подлая, неконтролируемая тварь — мгновенно, без спроса, подкинула ей образ белых чулок, черного шелка и фрагмент сна, который она давно залила ментальным бетоном, обмотала колючей проволокой и повесила табличку «НЕ ВСКРЫВАТЬ ДАЖЕ ПОД УГРОЗОЙ АПОКАЛИПСИСА». Там, в самых темных глубинах ее искалеченной психики, послышалось зловещее хихиканье. Врешь же, Авитааль. Да. Конечно. Она врала постоянно. Врала о поле, притворяясь двадцатиоднолетним молодым мужчиной. Врала о возрасте, пряча свои сотни лет за маской уставшего студента. Врала о происхождении, выдумывая нелепые байки и пубертатные сбои. Врала о памяти, делая вид, что пугающие провалы в её знаниях — это просто ретроградная амнезия. Врала о семье, создавая из обычных людей сакральный щит, который никто не смел тронуть. Врала самой семье, притворяясь сыном, который был навсегда утерян. Она врала о Сато Такаши, который существовал лишь в останках в Гифу, в её воображении из дневников и в папках Яги Масамичи. О том, что ей безразлично происходящее вокруг. О том, что Годжо Сатору не задевает её ни на каком уровне, кроме уровня острой мигрени. Она врала даже самой себе, закрывая глаза на очевидные вещи, потому что неочевидные были важнее. Она врала так часто, так вдохновленно, так искусно и с таким убийственным спокойствием, что иногда ложь становилась единственной формой дыхания, единственным способом сохранить свою истинную суть в этой клетке из человеческих ограничений. Но эта ложь была сейчас слишком хрупкой. Слишком прозрачной в свете приглушенной лампы коридора. Сатору всё ещё стоял, заблокировав её у лестницы. Его дыхание было неровным, а пальцы, сжимающие перила, побелели. В этом порыве, в этом его неумелом, импульсивном желании доказать, что он "впечатляющий", было столько искреннего, бьющего через край мальчишества, что у Авитааль внутри что-то дрогнуло. Он не был богом. Он всё ещё был просто подростком в теле титана, который отчаянно пытался нащупать хоть какую-то связь с тем самым человеком в Техникуме, кто не смотрел на него снизу вверх, косо или с ненавистью. Годжо подался вперед, нарушая последние границы, и — черт бы его побрал — он действительно хотел это сделать. Он хотел доказать, что границы — это миф. Он наклонился, его лицо оказалось в опасной близости, а глаза — подернутые туманом легкого алкогольного опьянения и внезапного, ослепительного азарта — светились мягким голубым светом. Он быстро, неловко, почти робко клюнул её в щеку. Это не был поцелуй. Это было прикосновение — короткое, нелепое, почти детское, совершенно лишенное той порочной грации, которую Авитааль видела в своих кошмарах. Сатору всё ещё не умел целоваться, и эта его неловкость была настолько обезоруживающей, что Авитааль застыла, не зная, как реагировать на столь неожиданный... "клюв". Тишина, воцарившаяся в коридоре, стала оглушительной. Сатору отпрянул, на его лице застыло выражение крайнего шока от содеянного. Он сам, казалось, испугался своего порыва, и его уши снова стремительно залились краской. Авитааль стояла неподвижно. Она чувствовала, как по коже расползается фантомный теплый след этого касания, и как её драконий мозг, привыкший к вечности и холоду, сейчас отчаянно пытается подобрать подходящий сарказм, чтобы не выдать того, как сильно сбился её пульс. Она медленно, со спокойным выражением лица повернулась к нему корпусом. — Тоже мне... «гений», — пробормотала она, и в её голосе, помимо привычного яда, вдруг прорезалась странная, пугающе мягкая нотка. Она подалась вперед. Не для удара, и не для того, чтобы оттолкнуть. Она сократила расстояние, которое между ними было едва заметным, и, глядя прямо в его внезапно расширившиеся сапфировые глаза, коснулась ладонью его щеки. Движение было неожиданным, почти нежным. Она на секунду задержала ладонь на его горячей коже, а затем, прежде чем он успел хоть что-то осознать, притянула его за затылок к себе и поцеловала. Это не было похоже на его робкий «клюв». Это был поцелуй, в котором не было неловкости — только выверенный расчет и привкус её тайного одиночества. Она закрыла глаза, чувствуя вкус его губ — сладких от пирожных, терпких от дынного пунша и странно, до боли живых; чувствуя мягкость и теплоту исходящую от них. Она знала, что делает. Она врала — даже сейчас, врала самой себе, что делает это только ради того, чтобы заткнуть его, чтобы поставить его на место, чтобы стереть ту глупую, нелепую неловкость, которая повисла между ними. Но на секунду, пока их губы соприкасались, ложь исчезла.