Между Формой и Пустотой

Привычка — свыше нам дана: замена счастию она.

Александр Пушкин

Весна в префектуре Яманаси наступила с той кричащей пасторальной красотой, от которой у любого уважающего себя циника невольно сводило челюсти. Вишни цвели так яростно и обильно, словно им за это доплачивали, устилая прогретые тротуары густым ковром из нежно-розовых лепестков. Воздух здесь был совершенно иным: он густо пах талым снегом, влажной плодородной землей и чем-то неуловимо-сладким, категорически лишенным того привычного токийского привкуса бензиновых выхлопов, стресса и гниющих в подворотнях проклятий. Авитааль стояла перед аккуратным, залитым весенним солнцем двухэтажным домом семьи Сато. Засунув руки глубоко в карманы легкого плаща, она испытывала острое, почти физическое желание немедленно развернуться на каблуках и сбежать обратно в свою привычную обитель психиатрического диспансера, гордо именуемую Магическим Техникумом. На её шее больше не висела незримая удавка «полупервого» ранга. Она, так сказать, успешно эволюционировала. Инспектор Хамада, чья хрупкая нервная система так и не оправилась после инцидента с тем ублюдочным офисным проклятием, выполнил свою часть сделки с рекордной, откровенно пугающей скоростью. Бумаги со свистом пролетели через замшелый бюрократический ад Совета Старейшин всего за полтора месяца. Авитааль честно закрыла назначенную одиночную миссию. Ну, почти честно, если «честностью» можно назвать тотальную зачистку сектора за три минуты, а затем еще двадцать минут откровенного безделья на крыше, во время которого она стабильно подрывала свою печень и шикала на неподатливую практику Обратной Техники, проклиная её на чём свет стоит. Она не оставила после себя ни случайных свидетелей, ни разрушенных до основания кварталов — идеальная работа. Теперь во внутреннем кармане её плаща лежало официальное, заверенное всеми мыслимыми печатями удостоверение мага Первого ранга. Оклад увеличился в четыре с половиной раза. Уровень ответственности — в десять. А уровень её личного раздражения стремился в бесконечность. Но всё это, включая вечно недовольного Ягу, шумных однокурсников и плетущий интриги Совет Старейшин, сейчас меркло перед той катастрофой библейских масштабов, которая прямо сейчас радостно подпрыгивала у её колена. — Папа Такаши! А бабушка с дедушкой живут в этом домике? — Юки, облаченная в новую, купленную с первой повышенной зарплаты ярко-желтую курточку, делавшую её похожей на насупленного весеннего цыпленка, настойчиво дернула Авитааль за штанину. Фиолетовый Ёсик, как всегда, был намертво, до хруста набивки, зажат у неё под мышкой. — А у них есть блинчики? А они не злые? Они не будут ругаться, что я привезла им сладкие бумажки? Авитааль медленно, тяжело выдохнула, гипнотизируя взглядом вычищенную до блеска тяжелую деревянную дверь с медной табличкой «Сато». — Мелкая, — Авитааль плавно присела на корточки, заботливо поправляя съехавший капюшон на голове девочки и заглядывая в её не по годам серьезные глаза. — Слушай меня очень внимательно. Бабушка с дедушкой — хорошие. Они не видят проклятий, не знают про Ёсика и свято верят, что я просто учусь в закрытой религиозной школе для особенных подростков. — Как слепые котята? — деловито и совершенно ровно уточнила Юки, словно сверяя брифинг перед миссией. — Как очень добрые, сильные слепые котята, которые, к тому же, умеют потрясающе вкусно готовить мясо, — серьезно кивнула Авитааль. — Поэтому Ёсик сегодня — это просто плюшевая мышь. Он не кусается, не открывает свой рот и ни при каких обстоятельствах не всасывает в себя мебель. Ясно? Юки нахмурила лоб, усердно переваривая полученную инструкцию. — Значит, я должна вести себя как на задании с Дядей-Калькулятором? Не говорить при них про расчлененку и кровь? — Именно так. И если бабушка начнет плакать и внезапно обнимать тебя — не бей её Ёсиком, не применяй захваты и не кусайся, как с Сатору. Терпи, даже если очень не понравится. За успешное выполнение этой миссии вечером получишь двойную порцию десерта. Авитааль медленно выпрямилась во весь свой двухметровый рост, мысленно перекрестилась всем богам, в которых никогда не верила, и решительно нажала на кнопку звонка. Дверь распахнулась еще до того, как мелодия успела затихнуть. Словно за ней стоял не обычный мирный человек, а тренированный боец спецназа, круглосуточно дежурящий у глазка в ожидании атаки. — Такаши! На Авитааль без предупреждения обрушилось стихийное бедствие под кодовым названием «материнская любовь». Мэйлин Сато, миниатюрная, но обладающая пугающей, почти аномальной физической силой женщина, буквально снесла своего огромного «сына» с крыльца. Она стиснула его в таких отчаянных объятиях, от которых у любого проклятия первого ранга с хрустом сломались бы ребра — если бы у проклятий, конечно, вообще была человеческая анатомия. Драконья сущность внутри Авитааль, намертво привыкшая к боевым захватам и постоянной угрозе, инстинктивно дернулась, готовясь провести жесткий бросок через бедро, но она безжалостно подавила этот рефлекс на корню. Авитааль лишь тихо, сдавленно крякнула, чувствуя, как её лицо утыкается в мягкую шерсть домашнего кардигана, одуряюще пахнущего ванилью, корицей и жареным кунжутом. — Мам. Я тоже рад. Задушишь, — прохрипела она, всё-таки неловко, словно заржавевший механизм, протягивая руки и приобнимая женщину за хрупкую спину. — Ох, посмотри на себя! Кожа да кости! Эти твои учителя в Токио вообще вас не кормят?! А бледный-то какой, словно привидение! — Мэйлин отстранилась, цепко удерживая её за плечи и сканируя лицо с дотошностью рентгеновского аппарата, подмечая каждую новую тень под глазами. — Кенджи! Иди скорее сюда, наш блудный сын соизволил явиться! Из глубины уютного, залитого мягким весенним солнцем коридора неспешно показался Кенджи Сато. Высокий, элегантно седоватый, с неизменной мягкой полуулыбкой на губах — той самой, которую «Такаши» явно унаследовал генетически. — Здравствуй, сынок, — Кенджи подошел ближе, коротко, но уважительно кивнув. Его глаза, по форме точно такие же, как у Авитааль (только теплые, человеческие, без хищного вертикального зрачка, который она тщательно прятала), лучились искренней радостью. — Мать с самого утра на кухне настоящие баррикады строит, всё готовится к твоему приезду. Авитааль выпрямилась, физически ощущая, как та самая непробиваемая ледяная броня, которую она старательно нарастила за последние кровавые месяцы в Техникуме, поддается и медленно оттаивает, заставляя её невольно расслаблять плечи — насколько это вообще было для неё возможно. — Я приехал не один, — ровно, стараясь не выдать внутреннего напряжения, произнесла она. Мэйлин замерла, а её темные глаза изумленно расширились. Она выглянула из-за широкой, напряженной спины Авитааль и посмотрела вниз. Юки стояла на крыльце ровно так, словно её жестко дрессировали перед зачисткой опасного сектора: ноги на ширине плеч для идеального баланса, спина прямая как струна, хищный взгляд сфокусирован на потенциальной угрозе. Ярко-желтая курточка делала её похожей на безобидного цыпленка, но плотно сжатые челюсти и намертво прижатый к боку фиолетовый Ёсик с головой выдавали в ней ветерана боевых действий, в любую секунду готового к самым агрессивным переговорам. На несколько долгих секунд над крыльцом тихого дома в Яманаси повисла звенящая, тяжелая тишина. Лишь где-то вдалеке щебетали птицы. Кенджи медленно, словно не веря своим глазам, опустил взгляд на маленькую девочку. Мэйлин судорожно прижала ладони к губам, из которых вырвался тихий вздох. В голове Авитааль на долю секунды мелькнула шальная, самоубийственная мысль — выдать заранее заготовленную циничную байку про «бурную тайваньскую юность». Это было бы так в стиле язвительного "Сато Такаши" из Техникума. Это гарантированно вызвало бы взрыв эмоций, грандиозный семейный скандал и многочасовые разборки с битьем посуды. Но она посмотрела на открытые лица этих людей. На добрые морщинки у глаз Кенджи, на мелко дрожащие руки Мэйлин. Вспомнила, как эти люди сутками сидели у её больничной койки, когда она только очнулась в этом мире, будучи растерянной и не понимая толком, где она. И они ни на секунду не отвернулись от своего «мальчика», даже когда врачи сказали, что он потерял память без возможности возврата. Они заслуживали правды. Ну, или хотя бы её самой качественной, самой милосердной половины, очищенной от проклятой крови. — Её зовут Юки, — голос Авитааль зазвучал сухо, по-деловому, но в этой непривычной сухости не было привычного токсичного яда. Только голая правда, какой бы тяжелой та ни была. — Несколько месяцев назад мы нашли её на улице во время... школьного патрулирования неблагополучного района. Совершенно одну. Она сделала короткую паузу, прямо встречая тяжелый, понимающий взгляд отца. — У неё полная ретроградная амнезия. Ни родителей, ни документов, ни малейшей памяти о том, кто она такая и откуда. Только имя, больше ничего. Мэйлин тихо, жалобно ахнула, не отрывая взгляда от насупленной девочки. Авитааль глубже засунула руки в карманы плаща, сжимая кулаки и чувствуя, как тяжело даются следующие слова — именно потому, что они не были сплетенной ложью. — Я посмотрел на неё, — медленно, тщательно подбирая слова, продолжила драконица, — и кристально ясно понял, что полиция или сиротский приют просто сожрут её. Или запрут в белой палате до конца дней. Я на своей шкуре знаю, каково это — очнуться и с ужасом понять, что в твоей голове только звенящая пустота, а вокруг снуют совершенно чужие люди, требующие ответов. Поэтому я взял её под свою опеку. Яга-сенсей... поднял связи и помог с документами. Юридически я теперь её старший брат и единственный официальный опекун, хотя меня она и называет отцом. Она обвела напряженным взглядом застывших на месте родителей, готовая к любому удару. К крикам, к обвинениям в безответственности. — Ребята с курса помогают её нянчить, мы справляемся. Но сейчас начались каникулы, и я решил привезти её сюда, чтобы она увидела нормальную жизнь. Если это проблема или вам некомфортно, мы без вопросов можем снять гостиницу в... Авитааль не договорила. Слова застряли в горле. Потому что Мэйлин Сато сделала то, чего никогда в жизни не сделал бы ни один расчетливый маг, ни один высокомерный старейшина и ни один циничный инспектор. Она не стала задавать логичных вопросов о финансах. Не стала возмущенно спрашивать о юридических тонкостях усыновления или о том, как, черт возьми, двадцатиоднолетний студент без гроша за душой вообще собирается тянуть травмированного ребенка. Она даже не посмотрела на Авитааль. Женщина просто, без малейших раздумий опустилась на колени прямо на прохладный, пыльный бетон крыльца, совершенно не заботясь о чистоте своих светлых домашних брюк. Она оказалась на одном уровне с напряженной, готовой к глухой обороне Юки. — Юки-тян, — голос Мэйлин ощутимо дрогнул, но был до краев наполнен такой необъяснимой, пронзительной теплотой, от которой у дракона внутри Авитааль внезапно заныли давно забытые фантомные шрамы. — Какая же ты красивая девочка. Юки подозрительно насупилась. В её голове пульсировал четкий приказ главного в семье: «Не бить Ёсиком. Терпеть». Девочка крайне осторожно, словно подходя к замаскированной противопехотной мине, коротко кивнула. — Здравствуйте. Я Юки. А это Ёсик. Он... он сегодня просто мышь. Он не кусается, — выпалила она заученную легенду единым духом, тут же косясь на высокую фигуру Авитааль в поисках подтверждения и одобрения. Мэйлин не выдержала. По её щекам покатились быстрые, блестящие на солнце слезы, и она порывисто, но невероятно бережно притянула к себе ребенка, заключая в кольцо рук. Юки моментально задеревенела, став похожей на каменную статую. В мире Техникума её бесцеремонно тискал только придурковатый Годжо Сатору (и то, чаще всего эти нежности заканчивались хорошей дракой с применением Ёсика), а Хайбара обнимал всегда очень аккуратно, словно боясь сломать. Но это объятие было совершенно, кардинально другим. Оно было мягким, обволакивающим, пахло сладкой сдобой и той самой родительской безопасностью, ясно говорящей о том, что весь остальной мир со своими проблемами может подождать за порогом. Девочка растерянно захлопала своими огромными янтарными глазами и медленно, очень неуверенно, словно пробуя новое действие на вкус, положила маленькую ручку с зажатым Ёсиком на вздрагивающую спину женщины. Кенджи сделал шаг вперед и подошел к Авитааль. Он молча встал рядом, положив свою тяжелую, теплую ладонь ей на плечо. Мужчина сжал его так крепко и уверенно, что это простое прикосновение сказало гораздо больше любых самых правильных слов. — Ты поступил правильно, Такаши, — очень тихо, чтобы не спугнуть момент, произнес отец. — Мы гордимся тобой, сынок. Больше, чем ты вообще можешь себе представить. Авитааль стиснула зубы и промолчала, поспешно пряча взгляд. Если бы этот добрый седой человек хотя бы на секунду узнал, сколько чужой крови запеклось на её руках, скольких она убила и сколько мерзких проклятий хладнокровно сожрала за последние месяцы — он бы никогда не заговорил о гордости. Да и, вероятнее всего, он предпочел бы умереть на месте, чем стоять так близко, бок о бок, рядом с настоящим монстром. Но именно сейчас, согреваемая лучами ласкового весеннего солнца, вдыхая запах цветущей вишни и глядя на женщину, баюкающую спасенного ребенка, Авитааль отчаянно, до боли в груди хотелось поверить в эту хрупкую иллюзию мирной, светлой и ничем не обязывающей жизни.

***

Эта возмутительная, пропитанная ароматом выпечки и цветением сакуры идиллия продлилась ровно сорок восемь часов. Два дня Авитааль спала на мягкой кровати, не просыпаясь от воплей Сатору или вибрации барьеров. Два дня она ела настоящую, горячую, приготовленную с любовью человеческую еду, а не меланхолично пережевывала столовые пайки и проклятия со вкусом жженого пластика. Юки, подкупленная безлимитным доступом к домашней еде, вела себя как образцовый ребенок-вундеркинд, а Ёсик смиренно изображал обычную плюшевую игрушку, ни разу не попытавшись засосать в себя телевизор или фамильный чайный сервиз. Дракон внутри Авитааль расслабился, разомлел, свернулся клубком в тепле и даже начал снисходительно похрапывать, уверовав в то, что карма наконец-то решила взять отгул. Разумеется, это была ловушка. Вселенная просто давала ей время размякнуть, чтобы удар под дых получился максимально отрезвляющим. Катастрофа постучалась в её жизнь на третий день, ближе к обеду. Драконьи инстинкты, отточенные веками войн и выживания, взвыли сиреной противовоздушной обороны ровно за десять минут до того, как это произошло. Авитааль, лениво помешивающая ложечкой утренний кофе на уютной маминой кухне, внезапно замерла. Пространство на периферии её внутреннего восприятия исказилось, завибрировало и наполнилось пятью до боли, до тошноты знакомыми энергетическими сигнатурами, истерично запищав. Границу её чувствительности, неумолимо приближаясь к границам тихой улочки Яманаси, пересекла ослепительная, выжигающая сетчатку неоновая вспышка проклятой энергии Сатору Годжо. За ней густым, темным шлейфом тянулась аура Сугуру. Рядом фонило медицинским спиртом и никотином от Сёко, пунктуальной строгостью от Нанами и слепящим солнечным светом от Хайбары. «Нет, — твердо, с ледяным спокойствием сказала сама себе Авитааль, отпивая кофе. — Они просто проезжают мимо. В префектуре Яманаси много интересных мест. Наверняка Яга послал их зачищать какую-нибудь гору от проклятых обезьян. Они не могли притащиться сюда. Они не знают адреса. Они сейчас проедут мимо нашего забора и исчезнут в закате. Мироздание не может ненавидеть меня настолько сильно». Мироздание, услышав это, мстительно потерло ладони и нажало на кнопку. Входной звонок залился радостной, птичьей трелью. С веранды, где Юки помогала Мэйлин перебирать рассаду, донесся звук падающего пластикового горшка, а затем — оглушительный, полный первобытного восторга детский визг: — ДЯДЯ-КАЛЬКУЛЯТОР! И ГРУСТНАЯ ГРАФИНЯ! ПАПА ТАКАШИ, К НАМ МАФИЯ ПРИЕХАЛА! Чашка с кофе опустилась на блюдце с таким преувеличенно аккуратным, глухим стуком, что тонкий фарфор жалобно звякнул, моля о пощаде. Авитааль закрыла глаза. Вдохнула запах свежей выпечки, смешанный с ароматом весеннего утра. Выдохнула. Где-то на задворках её сознания дракон с тяжелым вздохом свернулся обратно в клубок, накрыл голову лапами и мысленно послал всё это мироздание в пешее эротическое путешествие. Иллюзия нормальной жизни разбилась вдребезги под звуки дверного звонка. — Мафия?! Какая еще мафия, Юки-тян? — донесся с веранды растерянный, но звонкий голос Мэйлин, сопровождаемый звуком торопливых шагов. — Ох, батюшки, сколько вас! Вы к нашему Такаши? Авитааль медленно встала из-за стола. Ей предстоял выход. И этот выход обещал стать легендарным, потому что переодеваться было лень откровенно, а отступать — некуда. Авитааль глубоко, почти медитативно выдохнула, как самурай, верный своему сёгуну, перед сэппуку. Дракон внутри, окончательно смирившись с тем, что спокойная пенсия отменяется, лениво потянулся, поправил воображаемую корону и скомандовал: «Шоу начинается, выходим с высоко поднятой головой». Она отставила чашку с кофе, шаркнула по идеальному паркету плюшевыми тапочками и медленно, с грацией обреченного, но очень гордого хищника, поплыла в коридор. Каждый её шаг сопровождался тихим, уютным «шмяк-шмяк» розовых плюшевых лапок на тапках. В прихожей картина маслом приобретала библейские масштабы. Мэйлин Сато, вытирая руки о передник, с искренним восторгом гостеприимной хозяйки смотрела на делегацию. А делегация, в свою очередь, в полном составе застыла на пороге, уставившись на вышедшего к ним «Сато Такаши». А посмотреть действительно было на что. Если в стенах Техникума «Сато Такаши» представлял собой унылую, наглухо застегнутую в мешковатую форму горгулью, то сейчас перед ними стоял человек, сломавший их привычный и абсолютно понятный мир просто об колено. Пепельно-платиновые волосы с мятными прядями, обычно либо просто в небрежной прическе или стянутые в строгий хвост, сейчас были собраны на затылке в растрепанный пучок, из которого выбилось несколько длинных локонов, обрамляющих лицо. На шее, плотно обхватывая горло (и надежно скрывая шрам от памятной для Авитааль гильотины), чернел широкий бархатный чокер. Но главным шоком для зрителей стала обтягивающая черная майка-борцовка. Лишенная скрывающих слоев мешкоподобной ткани, фигура Авитааль предстала перед ними без прикрас: сухая, жилистая, атлетическая мускулатура, длинные, изящные линии, отчетливо прорисованные ключицы и крепкие плечи, плавно переходящие в плоский живот, где угадывался лишь мягкий, естественный рельеф крепкого кора, и неожиданно узкая, выраженная талия. Андрогинное, обманчиво хрупкое, тело, которое Сёко видела лишь мельком в лазарете (потому что Авитааль, как всегда, слегка ссутулилась, когда сидела, угрюмо рассматривая потолки, пока проводились экзекуции), а Сатору и Сугуру — только со спины или в густом пару душевых. И всё это сияющее великолепие плавно перетекало в... широченные, пронзительно-розовые пижамные штаны, густо усеянные улыбающимися фиолетовыми летучими мышами, которые очень смутно напоминали печально известного всем Ёсика, пока на ногах красовались пухлые плюшевые тапочки-котики с торчащими ушками и лапками, цветом под стать штанам. Сатору Годжо, который лично, с весело подпрыгивающей Юки наперевес, давясь от смеха, вручил «деду» эту пижаму после дня рождения в качестве изощренной мести, рассчитывал, что Сато с брезгливым ужасом придаст это концептуальное недоразумение святому праведному огню. Правда вот... Он совершенно не учел один ма-а-аленький, но всё же, факт: драконам кристаллически плевать на социальные конструкты, — даже если учесть, что Годжо физически о том знать не мог. Розовый цвет Авитааль шел, флисовые штаны не сковывали движений, а тапочки были теплыми, мягкими и уютными. Шах и мат, Сильнейший. В прихожей повисла такая густая, осязаемая тишина, что её можно было нарезать ломтиками и подавать к чаю вместо десерта. Первым, как и ожидалось, отмер Сатору. Его Шесть Глаз прямо сейчас отчаянно пытались свести воедино три несовместимых факта: Сато Такаши выглядит как модель из журнала про фитнес, Сато Такаши добровольно носит ублюдские розовые штаны с мышами, и Сато Такаши… Авитааль не дала ему даже додумать мысль. Понимая, что если она сейчас же не возьмет инициативу в свои руки, эта белобрысая катастрофа ляпнет что-нибудь про проклятия, расчлененку или её «дедовские» привычки прямо при Мэйлин, она пошла ва-банк. Она сделала плавный, широкий шаг вперед. Годжо, ожидавший чего угодно — удара в челюсть, ледяного сарказма, барьерной печати в лоб, — даже не дернулся, когда Авитааль просто, по-свойски, с поистине ужасающей нежностью раскинула руки и сгребла Сильнейшего мага современности в крепкие, удушающе-дружеские объятия. Мягкий розовый флис её тапочек и штанов встретился с дорогой курткой Сатору. Бесконечность, настроенная на угрозы, пропустила этот жест чистой, кристаллизованной "любви" без малейшего сопротивления. Сатору издал звук, похожий на писк наступившей на гвоздь мыши, и окаменел. Его длинные руки нелепо застыли в воздухе. Авитааль, прижимаясь к его плечу, изогнула губы в улыбке. Это была идеальная, выверенная до миллиметра улыбка одними губами — потому что демонстрировать свои нечеловеческие клыки почтенной публике в её планы не входило. — Сатору! Какая невероятная, радостная встреча, — проворковала Авитааль бархатным голосом, от которого у Сугуру на заднем фоне дернулся глаз. Она похлопала окоченевшего Годжо по спине так, что у того клацнули зубы. — Я так скучал. Вы приехали проведать меня в мой законный отпуск? Как это... заботливо с вашей стороны. Она чуть отстранилась, удерживая Сатору за плечи, и повернулась к стоящей в шоке Мэйлин. — Мам, познакомься. Это и есть те самые мои однокурсники. Помнишь, я рассказывал? Самые адекватные, ответственные и заботливые люди, которых я только встречал в Токио! Годжо Сатору, обладатель божественных глаз и эго размером с небольшую планету, отмер с легким, почти слышимым скрипом. ​Его мозг, переварив тот факт, что «тайваньский дед» прямо сейчас прижимает его к себе, называет «заботливым» и улыбается ему — пусть и странной, плотно сжатой улыбкой, в которой не было видно ни единого зуба, — выдал единственную возможную защитную реакцию. ​Сатору расплылся в такой широкой, лучезарной и абсолютно фальшивой ухмылке, что она грозила порвать ему щеки. ​— Такаши-и-и-и! — пропел Сильнейший, сгребая Авитааль в ответные, мстительно-крепкие объятия, отчаянно стараясь игнорировать тот факт, что под его пальцами ощущается не привычная мешковатая куртка, а плотная мускулатура, обтянутая тонким хлопком майки. — Лучший друг! Бро! Мы так скучали по твоему... уюту! Не могли позволить тебе скучать тут в одиночестве! ​Авитааль, чьи ребра едва не хрустнули под напором божественной любви, лишь усилила хватку на его плечах, незаметно, но весьма чувствительно вдавив большой палец в нервный узел под ключицей Сатору. Годжо едва заметно дернулся, но марку удержал, продолжая сиять как начищенный медный таз. ​Мэйлин Сато, глядя на эту трогательную сцену мужской дружбы, умиленно прижала руки к груди. ​— Ох, Такаши, ты не говорил, что у тебя такие замечательные, красивые друзья! — всплеснула руками женщина, оглядывая толпу в прихожей. Её взгляд переходил с одного мага на другого, и её материнское сердце явно таяло с каждой секундой. — Проходите же, проходите! Не стойте на пороге! У нас как раз готовы блинчики, и Кенджи запек свинину! ​— Свинина! — Юки, мгновенно забыв про мафиозные игры, дернула Сатору за штанину. — Белый монстр, пошли есть! Папа Такаши не дает мне сладкое до супа! ​— Белый... кто? — растерянно переспросила Мэйлин. ​— Белый рыцарь! — мгновенно, не моргнув глазом, выкрутилась Авитааль, плавно отстраняясь от Годжо и поворачиваясь к «матери» с той самой идеальной, закрытой улыбкой, за которой прятался оскал хищника. — Юки так называет Сатору, потому что он... очень самоотверженный. А это, мам, Сёко Иэйри. Будущий гениальный врач, о которой я говорил. Сугуру Гето — староста, совесть и моральный компас нашего курса. Нанами Кенто — наш математический гений, и Хайбара Ю — душа компании. ​Хайбара, сияя ярче весеннего солнца, шагнул вперед и отвесил такой глубокий, безупречно вежливый поклон, что Мэйлин окончательно растаяла. ​— Здравствуйте, Сато-сан! Для нас огромная честь быть в вашем доме! Сато-семпай так много о вас рассказывал! Вы потрясающе выглядите! ​— Ой, ну что вы, молодой человек, засмущали старуху, — Мэйлин порозовела, отмахиваясь кухонным полотенцем. — Давайте, мойте руки! Хайбара-кун, поможешь мне донести тарелки? ​— С превеликим удовольствием! — Хайбара уже разувался, скидывая кроссовки с энтузиазмом золотистого ретривера, которому бросили мячик. ​— И я! Я тоже хочу блинчики! — Сатору, мгновенно учуяв запах еды и оценив перспективы, скинул обувь и, подхватив Юки под мышки, посадил её себе на плечи. — Вперед, мелкая! Покажем этим гражданским, как едят настоящие маги! ​Сёко, вовремя оценив диспозицию и то, как именно изменилось напряжение в плечах Авитааль, благоразумно решила, что находиться в радиусе поражения тайваньского барьериста сейчас небезопасно. Она технично сунула нераспечатанную пачку сигарет поглубже в карман, мило улыбнулась Мэйлин и скользнула следом за Хайбарой и Годжо. ​— Я помогу разлить чай, Мэйлин-сан. Сугуру Гето и Нанами Кенто остались стоять в прихожей, словно два айсберга посреди бушующего моря. Сугуру медленно, с профессиональной аккуратностью стягивал ботинки, стараясь не делать резких движений. Нанами, как и положено будущему (в неопределенной перспективе) офисному работнику, снимал обувь с таким видом, будто заполнял налоговую декларацию: строго, последовательно и без лишних эмоций. ​Когда спина Мэйлин скрылась на кухне, а вопли Сатору стихли где-то в недрах дома, Авитааль медленно, с легким, зловещим шелестом розовых флисовых штанов повернулась к оставшимся. ​Её губы всё ещё были растянуты в той самой идеальной, закрытой улыбке, но в глазах плескался ледяной гнев, что температура в прихожей упала на пару градусов. ​— А теперь, — низким, вкрадчивым, обманчиво спокойным голосом произнесла драконица, скрестив руки на груди, — пока наш сияющий лидер занят поглощением моих семейных запасов, я хочу услышать одну очень, очень интересную историю. Каким, мать его, непостижимым образом вы нашли этот адрес? Сугуру обреченно прислонился к дверному косяку. Он выглядел как человек, который готов дать чистосердечное признание, лишь бы скостить срок. — Сатору узнал его у Яги-сенсея, — выдохнул маг первого ранга, глядя куда-то в район плюшевых ушек на тапочках Авитааль. Авитааль медленно, с театральной грацией приподняла бровь, явственно намекая на то, что "держи меня за дурака, но имей совесть". — Сугуру, — ласково проворковала она, и от этой ласки в прихожей ощутимо повеяло сквозняком из самых недр Ада. — Яга Масамичи скорее сожрал бы свою армию плюшевых медведей всухомятку, не запивая чаем, чем выдал бы локацию моего выстраданного укрытия. Мы с ним договаривались, что он никому не скажет, даже если Токио решит самоликвидироваться. Как именно Сатору это сделал? Пытки? Шантаж? Угроза купить всем куклам сенсея бикини со стразами? Гето тяжело вздохнул, переглянувшись с Нанами. — Сначала, — мрачно начал второкурсник, и в его глазах отразились фантомные боли недавнего прошлого, — он пел. Под дверью директорского кабинета. Около сорока минут. Что-то из эпохи Сёва, перемежая это завываниями о том, как жестоко разлучать друзей в такое хорошее время. — Он брал такие ноты, Сато-сан, что у меня в руках треснула кружка с чаем, — мрачно подал голос Нанами, педантично выравнивая носки своих ботинок на коврике. — Сенсей, конечно же, выдержал вокал, — мрачно, с интонацией ветерана, вспоминающего газовую атаку, продолжил Сугуру. — Он вышел в коридор и прописал Сатору наших любимых «кулаков любви». Звук удара был таким сочным, что у меня на секунду заложило уши. Мы искренне думали, что на этом инцидент исчерпан. Сатору валялся на линолеуме, потирая голову, Яга-сенсей с чувством выполненного долга уже собирался захлопнуть дверь... — Но? — тоном, не предвещающим ничего хорошего, поторопила его Авитааль. — Но затем Сатору пошел ва-банк, — Гето нервно сглотнул, словно заново переживая этот травмирующий опыт. Его взгляд сфокусировался где-то в пустоте. — Он поднялся с колен, посмотрел Яге прямо в глаза и, цитирую, заявил: «Сенсей, если вы дадите мне точный адрес тайваньского деда, я, Годжо Сатору, ровно один календарный месяц буду ездить на любые миссии. Любого ранга. В любой точке Японии. В любое время суток. Абсолютно бесплатно. Исключительно за простое человеческое "спасибо"!». В прихожей повисла такая густая, осязаемая тишина, что было слышно, как на кухне Сатору громко, с чавканьем жует блинчик. В голове Авитааль раздался отчетливый, почти физически осязаемый звук того, как её драконья логика с размаху споткнулась о порог здравого смысла, кубарем скатилась в темный подвал подсознания, нашла там старый ржавый мушкет и, не оставив предсмертной записки, пустила себе пулю в лоб. — Один календарный месяц, — медленно, словно пробуя на вкус каждое абсурдное слово, повторила Авитааль. — Любые миссии. Бесплатно. — Абсолютно, — мрачно кивнул Сугуру, потирая переносицу. — Мы с Кенто стали жертвами обстоятельств. Мы просто мирно шли в столовую за рисом с карри, Сато. Никого не трогали. И тут дверь кабинета открывается, и Яга-сенсей втаскивает нас внутрь за воротники. — Да, Сато-сан. Сенсей заставил нас заверить своими подписями записку с этими условиями, которую Сатору набросал прямо на обороте бланка строгой отчетности. — мертвым, лишенным каких-либо признаков живой человеческой радости голосом добавил Нанами Кенто. Авитааль прижала ладонь к губам, но сдержать внезапный, хлынувший лавиной прилив искреннего, незамутненного веселья было выше её драконьих сил. Смех вырвался наружу — сначала тихим, прерывистым фырканьем, а затем глубоким, раскатистым хохотом. Это было настолько вопиюще тупо, что впору было выписывать Сатору официальный сертификат клинического идиотизма первой категории с золотой каемкой. Продать себя в крепостное рабство Яге Масамичи на целый месяц? Добровольно?! Ездить на миссии по всей стране за простое человеческое «спасибо», которое сенсей наверняка процедит сквозь зубы? Сильнейший маг современности только что собственноручно, с энтузиазмом мазохиста, затянул на своей шее кевларовую петлю, прыгнул с табуретки и радостно сломал себе позвонки! Внутренний дракон Авитааль, до этого момента мрачно паковавший чемоданы для эмиграции в Аргентину, лениво приоткрыл один глаз, сыто заурчал и вывесил на внутреннем экране сознания плакат: «Одобряю. Этот Сильнейший превзошел сам себя». Она невольно почувствовала к белобрысому что-то отдаленно напоминающее глубокое и искреннее уважение. Такая целеустремленность в вопросах чужого ментального насилия — это уже не просто каприз подросткового эго. Это призвание. Это, чёрт возьми, чистое искусство! Злиться на ребят после такого было бы не просто глупо — это было бы неверно. Годжо Сатору сам, без посторонней помощи, выписал себе путевку в персональный филиал ада с круглосуточным графиком работы и полным отсутствием выходных. Авитааль, умудрившись, наконец-то, отсмеяться от сюрреалистичной картины происходящего, всё таки успокоилась, утерев выступившую слезу костяшкой пальца, и глубоко вздохнула, переводя дух. Она перевела взгляд с потолка на Сугуру и Нанами. — Знаете что? Это, пожалуй, самые лучшие отпускные в моей жизни.

***

Вечер разворачивался по всем канонам традиционного японского гостеприимства, плавно переходящего в изощренную ментальную пытку. Стол в гостиной ломился от такого количества еды, словно Мэйлин Сато планировала в одночасье решить проблему мирового голода в отдельно взятой префектуре. Густой, одуряюще вкусный аромат запеченной свинины Лу Жоу Фань, маринованного имбиря и свежих паровых булочек плотным куполом накрыл помещение, окончательно вытесняя из памяти Авитааль токийскую сырость и столовый мисо суп, который, по ощущениям, уже дважды ели до них. Понимая, что трезвой этот цирк на дрожжах её драконья психика не переживет, Авитааль перешла к тактическому развертыванию тяжелой артиллерии. Из закромов Кенджи на свет божий была извлечена заветная, покрытая легкой пылью бутыль с домашней настойкой — мутная, семидесятиградусная жидкость, пахнущая дикими травами, спиртом и гарантированным провалом в памяти для любого среднестатистического смертного. Правило Авитааль установила для себя простое и прозрачное: пить по полной пиале каждый раз, когда Годжо Сатору делает или говорит что-то, категорически не вписывающееся в рамки легенды об «адекватных, нормальных и ментально стабильных подростках из закрытого интерната». На десятой минуте ужина Сатору попытался на пальцах объяснить Мэйлин, почему он способен в один присест уничтожить половину запеченной свиной ноги, неосторожно заикнувшись о «повышенном потреблении глюкозы и калорий при постоянной фоновой работе Обратной Проклятой...». Поймав на себе леденящий, обещающий скорую кастрацию взгляд Авитааль, Сильнейший маг вовремя осекся, поспешно переобувшись на ходу: «...то есть, Обратной Программы Питания для растущих организмов, Мэйлин-сан! Метаболизм бешеный, мозг кипит, кости растут!». Авитааль молча плеснула себе настойки до самых краев и осушила пиалу одним глотком, даже не поморщившись. На пятнадцатой минуте Сатору, слишком увлеченно рассказывая Хайбаре о преимуществах токийских игровых автоматов, случайно взмахнул рукой и выронил тяжелые бамбуковые палочки. Прежде чем они коснулись идеально чистого пола, его Бесконечность рефлекторно сработала, на долю секунды заморозив приборы в воздухе. Заметив, как у Кенджи Сато медленно, с искренним недоумением поползли вверх брови, Годжо молниеносно перехватил палочки у самого ковра, лучезарно улыбнулся и выдал: «Это всё наши уроки физкультуры, папа Кенджи! Я в душе немного ниндзя! У нас там все такие прыгучие!». Вторая пиала жгучего первака исчезла в недрах Авитааль со свистом. Алкоголь такой чудовищной крепости её не брал совершенно. Уникальная драконья физиология расщепляла спирт быстрее, чем его молекулы успевали добраться до желудка и печени, мгновенно превращая семидесятиградусный яд в банальную воду с легким привкусом полыни и гвоздики (чего нельзя было сказать за малоградусное пойло по типу пива или эля). Она сидела с абсолютно каменным, невозмутимым лицом, и методичными глотками уничтожала отцовские запасы. Кенджи Сато, наблюдая за тем, как его «сын» глушит домашнюю настойку объемами, способными свалить взрослого кабана, и при этом даже не косеет, проникся к Такаши таким уважением, что едва не пустил отцовскую слезу гордости. Ближе к десяти вечера Авитааль, чья внутренняя батарейка социального взаимодействия окончательно разрядилась, решила, что пора сворачивать лавочку. — Ну что ж, — произнесла она, плавно поднимаясь со стула и поправляя бархатный чокер на шее. — Время позднее, гостям пора и честь знать. Этим прекрасным, высокоадекватным детям пора выметаться на станцию, пока не ушел последний ночной экспресс до Токио. Мэйлин Сато, собиравшая со стола пустые тарелки, замерла. Женщина медленно выпрямилась, грозно подвязала передник и посмотрела на Авитааль с выражением лица генерала, готового лично расстрелять любого за попытку дезертирства перед лицом противника. — Куда это вы собрались на ночь глядя, Такаши?! — возмутилась мать, всплеснув руками. — На улице темень, зима только отступила, в горах сквозняки! И вообще, ночные поезда в Яманаси постоянно задерживают из-за наледи на путях! Я ни за что не отпущу этих бедных, измотанных учебой мальчиков и Сёко-тян спать на холодных вокзальных скамейках! Все остаются здесь! Авитааль медленно, словно заржавевший механизм, повернула голову к отцу, беззвучно, одними глазами умоляя о патриархальном вмешательстве и спасении её личного пространства. Кенджи Сато неторопливо сделал глоток чая, перевел взгляд на свою миниатюрную, но пугающе решительную супругу, взвесил риски и просто, с глубоким смыслом пожал плечами. Этот жест транслировался кристально ясно: «Сынок, я выживал в нашем доме двадцать три года исключительно благодаря тому, что никогда не спорил с твоей матерью, когда она включает режим наседки. Я ещё пожить хочу. Смирись и страдай в одиночестве». Решение было принято. Ладно. Хорошо. Но возникала другая проблема. Дом семьи Сато, при всей своей уютности, категорически не был резиновым и не обладал физикой пространственного кармана в животе Ёсика. Вместить пять высоких магов, чей рост стремительно штурмовал отметку под два метра, и одну Сёко, было задачей из области высшей геометрии. Авитааль, взяв на себя обязанности распределителя, начала жестко и бескомпромиссно распределять спальные места: — Значит так, делегация, — скомандовала она. — Моя комната на втором этаже отдается на растерзание мужской фракции Техникума. Сугуру, Сатору, Кенто, Ю — вы вчетвером отправляетесь наверх. Ложитесь там как хотите: валетом, штабелями, вяжитесь в узлы своей Бесконечностью или спите стоя, мне плевать. Главное — если я утром обнаружу хотя бы одну царапину на дверных петлях, вы будете восстанавливать косяк зубами. Нанами Кенто стоически вздохнул, смирившись с перспективой спать в одном замкнутом пространстве с Годжо, а Сугуру лишь устало улыбнулся, понимая, что это справедливая плата за теплый ужин. — Сёко, ты отправляешься на первый этаж, в гостевую комнату, где спит Юки, — Авитааль кивнула в сторону притихшей девочки, которая преданно тискала Ёсика. — Оформим там вашу женскую коалицию. — Идет, — меланхолично согласилась Иэйри, забирая Юки за руку. — Без Сатору под боком эта комната кажется мне лучшим курортом в стране. Гостиная, однако, оставалась единственным свободным перевалочным пунктом. Мэйлин, оглядев всех, засуетилась, предлагая кому-нибудь из мальчиков переночевать в её с Кенджи спальне на раскладушке, но Авитааль жестко пресекла эту благотворительность: — Исключено, мам. Никаких раскладушек в вашей комнате. Я прекрасно устроюсь прямо здесь, в гостиной, на диване. Я привык к условиям интерната, так что это не проблема. В итоге, после недолгих препирательств и замера свободной площади, выяснилось, что гостиная великовата для полноценного одиночества. Комната наверху физически не могла вместить четырех крупных парней ростом под метр девяносто без риска того, что чья-то пятка посреди ночи не окажется в чужом носу. Нужен был компромисс. Компромисс, как это обычно бывает в подобных патовых ситуациях, нашелся в лице самого безотказного и жизнерадостного элемента их небольшой труппы. Хайбара Ю, сияя энтузиазмом и готовностью спать хоть на коврике в прихожей, хоть в будке (если бы таковая имелась), был торжественно отбракован из всего Токийского цыганского табора. Отправлять этого золотистого ретривера на растерзание в тесную комнату к ворчащему Нанами и занимающим непомерно много квадратных метров Сатору и Сугуру было бы актом неоправданной жестокости. К тому же, бросать первокурсника на голый пол гостиной Авитааль тоже категорически отказалась — инстинкты опеки, внезапно давшие о себе знать, протестовали. К счастью, диван в гостиной семьи Сато представлял собой угловой шедевр мебельного искусства, способный при желании вместить небольшую футбольную команду. Мэйлин, суетясь, застелила его мягкими, пахнущими лавандой простынями, выдала им два огромных пуховых одеяла и, пожелав «мальчикам» спокойной ночи, удалилась в спальню. Авитааль выстроила ровно по центру дивана глухую, неприкосновенную зону из трех декоративных подушек. — Ю, — сурово проинструктировала она, устраиваясь на своей половине дивана. — Это — Великая Китайская стена. Пересечешь её во сне — я рефлекторно откушу тебе ногу. Спи на спине и не храпи. — Вас понял, Сато-семпай! Спокойной ночи! — радостно отсалютовал Хайбара из-под одеяла. Он закрыл глаза и, к зависти любого нормального человека, отключился ровно через четырнадцать секунд, издав тихое, мерное сопение. Она тоже практически полностью провалилась в тот спасительный омут сна. А затем, к двум ночи, мироздание решило, что лимит её спокойствия исчерпан. Драконий слух уловил едва заметный, предательский скрип половицы на лестнице. Затем еще один. Кто-то крался вниз. И этот кто-то, несмотря на все попытки быть бесшумным ниндзя, фонил в пространстве так, словно нес с собой портативную атомную электростанцию, обмотанную новогодней гирляндой. Авитааль приоткрыла один глаз. В темноте гостиной материализовался высокий, долговязый силуэт. Годжо Сатору. Он замер посреди комнаты, его Шесть Глаз (светящиеся в полумраке, как два лазурных светодиода) осмотрели диван, обнаружили спящего звездой Хайбару, Великую Китайскую стену из подушек и саму Авитааль. А затем Сильнейший маг современности, вместо того чтобы пойти на кухню попить водички и свалить обратно, целенаправленно, с грацией наглого, не знающего слова «нет» дворового кота, направился прямо к её половине дивана. — Сатору, — не размыкая губ, угрожающе прошипела Авитааль в темноту. — Если ты сейчас сделаешь еще один шаг в мою сторону, я забуду о законах гостеприимства и использую твой позвоночник в качестве вешалки для верхней одежды. — Дед, подвинься, — таким же громким, абсолютно не стесняющимся шепотом отозвался Годжо, бесцеремонно откидывая край её пухового одеяла. — Там наверху невыносимо! — Это твои проблемы. Проваливай. — Ты не понимаешь! — Сатору нагло втиснул свое бесконечно длинное бедро на край дивана, оттесняя Авитааль к спинке. — Сугуру раскинулся по диагонали и пускает слюни в подушку! А Кенто... Кенто даже во сне дышит так, словно считает вектор удара Проклятой Техники! Там нечем дышать от этой атмосферы уныния! К тому же, у меня замерзли пятки. — Твоя Бесконечность может остановить пулю, но пасует перед сквозняком?! — Авитааль попыталась пнуть его под одеялом, но её нога предсказуемо увязла в слоях пуха и длинных конечностях Сильнейшего. — Бесконечность требует осознанности, а я хочу спать как нормальный человек! — возмущенно прошипел Годжо, окончательно заваливаясь на диван и натягивая её одеяло себе на уши. — Давай, тайваньская печка, делись теплом. У тебя тут места много, а Хайбара вообще на полу спать может, он походный. В гостиной развернулась тихая и жестокая позиционная борьба. Авитааль, зажатая между спинкой дивана и Годжо Сатору, который пах сладким сидром, шампунем и наглым вседозволенным эгоизмом, всерьез взвешивала варианты. Вариант А — Активировать проклятую энергию, вышвырнуть его в окно прямо сквозь стекло и сказать родителям, что это был полтергейст. Минусы: Мэйлин расстроится из-за разбитого окна, а Кенджи придется вызывать мастеров в выходной день. Вариант Б — Задушить его подушкой, из которой состояла зона неприкосновенности. Минусы: Сатору вырвется, они разнесут гостиную, разбудят Мэйлин, и та их обоих поставит на колени в углу в качестве наказания за ночной дебош. Сатору тем временем, как ни в чем не бывало, начал укладываться. Его холодная, длинная ступня нагло мазнула по голени Авитааль сквозь флис. — Годжо, — прорычала она, вжимаясь в спинку дивана так, словно пыталась слиться с обивкой. — Ты сейчас нарушаешь все мыслимые законы личного пространства, субординации и здравого смысла. Убери свои ходули. — Да расслабься, Сато! — зевнул Сильнейший, бесцеремонно закидывая руку поверх одеяла, так что его локоть оказался в опасной близости от её ребер. — Мы же бро! Братья по оружию! Что такого в том, чтобы по-братски разделить диван? — То, что я не твой бро, я твой персональный кошмар, и прямо сейчас я планирую, в какой пропорции буду расчленять тебя на сувениры для первокурсников! С другой стороны дивана Хайбара сладко причмокнул во сне, перевернулся на бок и закинул ногу прямо на спину Сатору. — ЭЙ! Убери от меня этого осьминога! — возмущенно зашипел Годжо, пытаясь спихнуть ногу Ю, не вылезая из-под теплого одеяла. — Терпи, Сильнейший, — мстительно, с садистским наслаждением прошептала Авитааль в темноту. — Ты сам пришел к нам. Теперь это твоя проблема. Сатору недовольно заворчал, устроился поудобнее, и внезапно... затих. Авитааль лежала, напряженная как натянутая струна. Её обоняние фиксировало запах его дыхания, её слух — ровный, успокаивающийся ритм его сердца. И, что самое раздражающее, её драконья физиология, которая так отчаянно нуждалась в тепле, начала предательски признавать один неоспоримый факт. Сатору Годжо, благодаря своей бешеной проклятой циркуляции, действительно работал как гигантская, двухметровая батарея центрального отопления. Тепло, исходящее от него под общим пуховым одеялом, было обволакивающим, плотным и удивительно комфортным. Внутренний дракон, оказавшись перед выбором между сохранением сурового, неприступного имиджа и возможностью бессовестно погреться о двухметровую печку, долго не раздумывал. Гордость — чувство прекрасное, но она не грела. «В конце концов, — лениво и философски рассудила Авитааль, чувствуя, как приятное, обволакивающее тепло от тела Годжо начинает проникать сквозь плотный флис её пижамы, — я просто закрою глаза. Меня здесь нет. Я в домике. А это не наглый, белобрысый придурок, а просто очень большая, очень теплая и, к сожалению, болтливая грелка». Она банально, и, главное, бесславно капитулировала перед законами сохранения энергии. Дыхание Сатору, пахнущее яблочным соком и макарунами, постепенно выровнялось, превратившись в мерное, почти гипнотическое сопение. Авитааль закрыла глаза, мысленно возвела вокруг своего сознания кирпичную стену с колючей проволокой и окончательно провалилась в тяжелый, лишенный сновидений сон.

***

Утро в префектуре Яманаси наступило с той самой пронзительной, хрустальной свежестью конца апреля, когда первые лучи солнца ласково золотят верхушки цветущих вишен, а птицы за окном распевают так жизнерадостно, словно у них нет ни ипотеки, ни проклятий, ни необходимости писать отчеты Яге Масамичи. Ночь, как известно, — это время, когда любые, даже самые железобетонные волевые барьеры истончаются, уступая место чистой, примитивной физиологии. А драконья физиология, лишенная сознательного контроля, базировалась на двух незыблемых китах: эгоизме и инстинкте накопления. Если дракону было холодно, он находил источник тепла. Если источник тепла был большим, мягким и не сопротивлялся — дракон просто присваивал его себе, обхватывал лапами и объявлял своей законной, неоспоримой собственностью до конца времён. Великая Китайская стена из декоративных подушек пала смертью храбрых где-то в районе четырех часов утра. К тому моменту, когда часы в прихожей пробили шесть, диспозиция на огромном угловом диване семьи Сато претерпела не поддающиеся логическому объяснению изменения. Хайбара Ю, как истинный мастер адаптации, давно и благополучно скатился на пушистый ковер, где спал в позе морской звезды, пуская слюни на плюшевый хвост Запаски, который смирился с ролью подушки за кусочек колбасы. А вот на самом диване разворачивалась картина, способная вызвать массовый инфаркт у всего Совета Старейшин. Авитааль, во сне окончательно отойдя от образа «суровый тайваньский дед», бессовестно, по-хозяйски подмяла под себя Сильнейшего мага современности. Её длинная нога была уверенно закинута поверх бедер Годжо, надежно фиксируя добычу. Одна рука собственнически обнимала его за талию, прижимая к себе этот двухметровый, источающий жар реактор. Сатору же, который в бодрствующем состоянии удавился бы, но не признал подобного, во сне оказался пугающе тактильным. Лишенный своей абсолютной защиты и контроля, он свернулся почти калачиком, обхватив Авитааль обеими руками, и мирно, с блаженной улыбкой уткнулся носом прямо в её ключицу, периодически тихо, уютно посапывая ей в шею. Их волосы — белоснежные пряди Годжо и пепельно-платиновые Авитааль — смешались на общей подушке в единый, неразделимый контрастный ком. Идиллия была абсолютной и компрометирующей. Кенджи Сато всегда вставал рано. Это была привычка дисциплинированного японского саларимена, который любил выпить первую чашку зеленого чая в тишине, пока дом еще спит. Он тихо спустился по деревянной лестнице, поправляя пояс домашнего халата, и на носочках прошел в гостиную, чтобы проверить, не замерзли ли «мальчики» из Токио. Кенджи остановился у подлокотника дивана. Моргнул. Протер глаза кулаками, словно ребенок. Затем медленно, дрожащими пальцами снял очки, подышал на стекла, тщательно протер их полой халата, водрузил обратно на нос и снова посмотрел на диван. Картина не изменилась. Его единственный, чудом выживший после комы и амнезии сын, надежда рода Сато, прямо сейчас спал в объятиях другого парня. Причем спал так крепко и так... интимно, что мозг традиционного японского мужчины средних лет не мог найти объяснения. «Возможно, это какой-то сложный захват из джиу-джитсу? — отчаянно, цепляясь за соломинку здравого смысла, подумал Кенджи, глядя на то, как длинные пальцы Сатору Годжо во сне собственнически сжимают ткань на спине его сына. — Они же учатся в боевой школе! Может, они тренируют удержание противника во сне? Да, точно. Это просто братское, мужское доверие на поле боя...» В этот момент Сатору во сне сладко причмокнул губами и сильнее вжался носом в шею Авитааль, отчего та тихо, довольно выдохнула, крепче прижимая его к себе. Соломинка здравого смысла Кенджи с хрустом переломилась пополам. Глава семейства попятился назад, как от неразорвавшейся бомбы, развернулся и на деревянных, негнущихся ногах понесся на кухню. — Мэйлин! — паническим шепотом позвал он жену, которая уже тихо гремела сковородками, готовя тесто для утренних блинчиков. — Мэйлин, иди сюда! Срочно! Женщина удивленно выглянула из-за двери, вытирая руки о передник. — Кенджи, ты чего шумишь? Разбудишь же всех! Юки-тян только час назад перестала требовать сладкое во сне. — Мэйлин, там... Там Такаши! — Кенджи схватил жену за локоть и потянул в коридор. Его лицо по цвету напоминало свежесваренный рис. — И этот... высокий. Годжо-кун. Они там... на диване! Мэйлин, чьё материнское сердце мгновенно нарисовало картины крови, обмороков или, что еще хуже, грязной обуви на её любимом ковре, бросилась в гостиную. Кенджи семенил за ней, готовясь ловить супругу в обмороке. Мэйлин остановилась у дивана. Она окинула взглядом сброшенные на пол подушки, спящего на полу Хайбару, и, наконец, перевела взгляд на эпицентр катастрофы — переплетенные конечности, мирное сопение и лицо Годжо, спрятанное в ключице её сына. Кенджи стоял позади, затаив дыхание, ожидая, что сейчас небеса рухнут, а традиционные устои японской семьи разлетятся в щепки. Мэйлин Сато молчала ровно пять секунд. А затем её лицо... расплылось в такой широкой, светлой и абсолютно умиленной улыбке, что Кенджи поперхнулся воздухом. — Ох, боги... — тихо, почти с придыханием проворковала Мэйлин, прижимая ладони к щекам. — Какие же они милые! Кенджи Сато почувствовал, как у него отвисает челюсть. — М-милые?! — сипло выдавил он, отчаянно жестикулируя в сторону дивана. — Мэйлин! Это два парня! Они спят в обнимку! Это... это... — Это абсолютно нормально, Кенджи, — Мэйлин отмахнулась от мужа так небрежно, словно он только что сообщил ей, что на улице идет дождь. Она, в конце концов, была родом с Тайваня. Женщина, которая пару лет назад своими глазами видела грандиозный, шумный и пестрый гей-парад на улицах Тайбэя, где милые парни и девушки держались за руки, не интересуясь чужим мнением, обладала куда более гибкой и прогрессивной психикой, чем её консервативный японский муж, несмотря на то, что Кенджи прожил на острове почти двадцать лет. — Мэйлин, но мы же должны их разбудить! Это неприлично! Что скажут соседи, если... — Кенджи попытался сделать шаг к дивану, решительно протягивая руку, чтобы растормошить этот клубок недоразумения. Его рука не дотянулась до цели. Мэйлин Сато, обладательница молниеносной реакции и железной хватки, резко развернулась. Её маленькая, но крепкая рука, привыкшая замешивать тугое тесто и таскать пакеты с рынка, с хирургической точностью сомкнулась прямо на ухе «главы семейства». — Ай-яй! Мэйлин! — сдавленно пискнул Кенджи, когда его супруга, не произнося ни слова, потянула его за ухо в сторону кухни. — Никакого «разбудить», Кенджи, — суровым, не терпящим возражений шепотом процедила Мэйлин, волоча мужа за собой с грацией бульдозера. — Ребенок столько месяцев страдал от амнезии! Он был холодным, закрытым, колючим, как ежик! А теперь посмотри на него — он наконец-то расслабился! Он кому-то доверяет! Какая разница, кто это, если мой мальчик впервые за год выглядит счастливым во сне?! Тишина в гостиной, воцарившаяся после тактического отступления старшего поколения Сато на кухню, была густой, умиротворяющей и пропитанной ароматом жарящегося блинного теста. Солнечный свет медленно полз по ковру, освещая раскинувшегося в позе морской звезды Хайбару и мерно вздымающийся бок Запаски. Именно этот ласковый, весенний луч, пробравшись сквозь щель в шторах, бесцеремонно ударил прямо по закрытым векам Сильнейшего мага современности. Сатору Годжо просыпался медленно. Для человека, чей мозг привык функционировать под непрерывной, круглосуточной бомбардировкой информацией, моменты пробуждения после редкого, глубокого сна всегда были слегка дезориентирующими. Первым делом включилось обоняние. Пахло не привычной казенной хлоркой Техникума и не сладким сиропом из его собственных тайников. Пахло лавандой, чистым хлопком и чем-то неуловимо-острым, похожим на морозный воздух. Затем включилось осязание. Было тепло. Тепло и, главное, уютно. Что-то тяжелое и надежное лежало поперек его бедер, а сам он был уютно прижат носом к чему-то гладкому, прохладному и дышащему. Сатору сонно причмокнул губами, потерся щекой о свою «подушку» и лениво, нехотя разлепил глаза. Шесть Глаз, лишенные привычных темных линз, мгновенно сфокусировались на объекте, находящемся ровно в двух сантиметрах от его носа. Это была ключица. Бледная, идеально очерченная ключица, выступающая из-под ворота черной майки. По ней вилась тонкая, едва заметная голубая венка, мерно пульсирующая в такт чужому, спокойному сердцебиению. Чуть выше ключицы виднелась изящная линия шеи, а ещё выше — рассыпавшиеся по подушке пепельно-платиновые волосы с мятными прядями. Мозг Сатору, способный за долю секунды высчитать использование Проклятой Техники, запнулся, поперхнулся и умер. Он медленно, стараясь не дышать, скосил глаза вниз. Его собственные руки, затянутые в рукава простой черной футболки, которую он обычно носил под курткой формы, по-хозяйски, в глухом замке обвивали талию Сато Такаши. А длинная, тяжелая нога «тайваньского деда» была безапелляционно закинута поверх его собственных бедер, намертво прижимая Сильнейшего к дивану. Они лежали в позе, которую в романтических мангах для девочек-подростков обычно называют «идеальные ложечки». Только в роли маленькой, уютной ложечки, которую обнимали и грели, сейчас выступал он — божественный Сатору Годжо. В голове Сильнейшего с оглушительным звоном рухнули небеса. Кровь, разогнанная паникой, мгновенно ударила в голову, заливая щеки и уши таким насыщенным, радикально-красным цветом, что он мог бы прямо сейчас работать стоп-сигналом на перекрестке Сибуи. Его хваленая Бесконечность была отключена. Его личное пространство было не просто нарушено — оно было приватизировано и обнесено забором. Он спал в обнимку с парнем. С тем самым парнем, который вчера обещал использовать его позвоночник как вешалку. И ему, Сатору Годжо, было в этом захвате до омерзения, до пугающей дрожи комфортно. «Тихо, — панически скомандовал себе Сатору, чувствуя, как у него пересохло во рту. — Без резких движений. Если я сейчас дернусь, этот упырь проснется, поймет, что происходит, и просто молча, без свидетелей свернет мне шею. Нужно аккуратно, по миллиметру, вытащить руку…» Он осторожно, стараясь не сбить ритм дыхания, попытался разжать пальцы на чужой талии. — Даже не думай, — раздался сверху хриплый, низкий, абсолютно проснувшийся голос. Сатору замер, перестав дышать. Авитааль не открывала глаз. Она лежала абсолютно неподвижно, всё так же глядя в стену сквозь опущенные веки. Её драконий слух уловил бешеный скачок чужого пульса ещё минуты три назад. Она прекрасно чувствовала, как Сатору напрягся, как его накрыла волна искреннего ужаса, и как он сейчас пытается слиться с обивкой дивана. И, если быть абсолютно честной с самой собой, Авитааль тоже находилась в состоянии глубочайшей, философской скорби. «Где, — меланхолично размышляла она, слушая, как сердце Сатору колотится где-то в районе её грудной клетки, — где именно на моем долгом жизненном пути я свернула не туда? У меня на полу, буквально в метре от дивана, спит Хайбара. Чудесный, мягкий, безопасный ребенок с аурой золотистого ретривера. Почему я не обняла во сне Ю? Зачем моя гребаная, хладнокровная рептилоидная физиология выбрала в качестве обогревателя эту грелку с комплексом бога?» Это был риторический вопрос. Ответ был очевиден: потому что Хайбара был просто теплым, а Годжо Сатору пылал. А инстинкты, как известно, не обладают эстетическим вкусом и моральными принципами. Ну и потому что к Хайбаре было дальше тянуться, чем к Сатору, естественно. — Сато... — сдавленно, почти не разжимая губ, пискнул Сильнейший маг современности куда-то ей в ключицу. — Твоя нога... Она на мне. — Моя нога там, где ей комфортно, Сатору, — невозмутимо, с каменным спокойствием человека, который уже всё для себя решил, отозвалась Авитааль. Она говорила так, словно они прямо сейчас сидели за столом переговоров, обсуждая условия капитуляции, а не валялись под одним пуховым одеялом в позе, которая в приличном обществе требовала бы как минимум помолвки. — Твоя нога, Сато, прямо сейчас попирает мой статус Сильнейшего и остатки моего личного достоинства, — задушенно просипел Годжо, отчаянно стараясь отодвинуться, но так, чтобы не сделать резких движений. Его хвалёная самоуверенность трещала по швам, погребённая под тяжестью чужого бедра. — Твое достоинство, Сатору, мы вчера похоронили под кустом гортензий, когда ты пытался убедить мою мать, что твой обмен веществ требует трехразового питания тортами, — ровно отозвалась Авитааль. Она наконец соизволила медленно, с ленивой грацией, приоткрыть глаза. Светлое весеннее утро неприятно резануло по зрачкам. Она нехотя убрала руку с его талии и, с тихим шелестом флисовой пижамы, убрала свою ногу, возвращая Сильнейшему магу суверенитет над его собственными конечностями. Как только граница физического контакта была разорвана, Годжо сработал на инстинктах. Он не просто отодвинулся. Он практически телепортировался на противоположный край дивана, сминая под собой пуховое одеяло и едва не свалившись на голову мирно сопящему Хайбаре. Сатору судорожно одёрнул свою простую черную футболку, которая за ночь предательски задралась, и лихорадочно пригладил торчащие во все стороны белоснежные волосы. Его лицо всё ещё пылало тем самым оттенком спелого томата, который в природе встречается только у подростков, чья нервная система только что пережила конфликт интересов. — Ты... ты прилип ко мне, как осьминог! — обвиняюще ткнул он в неё длинным пальцем, отчаянно пытаясь переложить вину. — Я пришел просто погреть ноги, а ты устроил из меня свою личную подушку для обнимашек! — Если бы ты просто грел ноги, Сатору, ты бы лежал валетом, — меланхолично парировала Авитааль, садясь на диване и с хрустом разминая затекшую шею. — А так ты сам полночи пускал слюни мне в ключицу. Будь мужиком в конце концов, и перестань изображать из себя девицу с попранной честью. От такого прямолинейного захода Сатору судорожно втянул воздух и оглушительно, натужно поперхнулся. — Да я!.. Да чтоб ты знал!.. Да у меня Шесть Глаз контролируют даже… — он едва не захлебнулся собственным возмущением, бешено жестикулируя длинными руками в отчаянной попытке слепить хоть какое-то членораздельное оправдание из осколков своей безвозвратно утопленной репутации.— И вообще, это ты меня первый схватил! У тебя хватка стальная, я физически не мог выбраться! Авитааль лениво, словно отгоняя назойливую муху, отмахнулась от него рукой. Спорить с уязвленным эго Годжо с самого утра было слишком энергозатратно, а её ментальная батарейка еще не успела зарядиться утренним кофе. — Да, Сатору. Ты абсолютно прав, — вздохнула она с той степенью вселенской усталости, которая не оставляла пространства для дискуссий. — Это был мой коварный, заранее спланированный план по захвату твоей непревзойденной персоны. Я всю ночь только и ждал, как бы покуситься на твое достоинство. Ты — невинная жертва обстоятельств. Годжо, уже набравший в грудь побольше воздуха для очередной пламенной тирады, сдавленно подавился словами. Столь легкая, наглая и абсолютно бесстыдная капитуляция противника с громким хрустом сломала ему все шаблоны. Он просто сидел на краю дивана, хлопая своими нереальными голубыми глазами, и безуспешно пытался найти подвох. — Доброе утро, Сильнейший, — всё так же невозмутимо подытожила Авитааль. Она плавно поднялась с дивана и потянулась до приятного хруста в позвоночнике. — Разбуди Хайбару, пока мать не пришла проверять, все ли дожили до завтрака.