Тайное Сестринство

POV Аделия

Волна последствий

Утренняя молитва в часовне никогда не была для меня моментом умиротворения. Это был обязательный, утомительный ритуал, где нужно было стоять, смиренно опустив глаза, в то время как мысли разбегались как тараканы. Сегодня они бежали в одном направлении — к украденному ножу, что лежал под моим тюфяком, холодный и неумолимый, как приговор. Я стояла, механически шевеля губами, и следила за ними. За Настоятельницей на её кафедре — её лицо, обычно замкнутое в маске спокойной суровости, сегодня было напряжено. И за Сельмой. Старшая монахиня с лицом, изъеденным старыми ожогами, похожими на карту ада, скользила между рядами, как тень. Она что-то прошептала на ухо Настоятельнице. Их взгляды синхронно, медленно, обвели молящихся девушек. Мой позвоночник вытянулся в струну сам по себе. Они ищут? Уже ищут… Сердце ударило разок, гулко и тяжело, но я лишь сильнее впилась ногтями в ладони. Паника — роскошь, которую я не могла себе позволить. Я — Аделия Лейн. Староста. Образец. Дочь купца, которая должна быть безупречнее всех этих вырождающихся аристократок. Одна трещина — и всё, вся хрупкая конструкция моего положения рухнет. Когда последнее «аминь» растаяло в сыром воздухе часовни, я уже знала, чего мне ждать. Сельма приблизилась ко мне бесшумно, запах ладана и чего-то кислого, лекарственного шёл от её чёрных одежд. — Мисс Лейн. На минуту. Она отвела меня в сторону, к холодной каменной стене. Её глаза, маленькие и невероятно живые на изуродованном лице, впились в меня. — Замечали ли вы в последнее время… что-нибудь необычное? Странное поведение кого-либо из воспитанниц? Я заставила своё лицо изобразить лёгкую, сосредоточенную задумчивость. — Всё, как всегда, сестра Сельма. Учёба, дисциплина… Ничего, что выходило бы за рамки обычных девичьих шалостей. Она изучала меня. Я чувствовала, как её взгляд ощупывает каждую черту, ищущую дрожь в уголках губ, игру цвета на щеках. — Поступила жалоба, — выдохнула она, и её голос прозвучал как скрип ржавой петли. — От одной из ваших соседок. Пропала личная вещь. Ценная. Вы, как староста, обязаны быть глазами и ушами Настоятельницы в стенах пансиона. Если заметите что-то — малейшую странность, намёк, шёпот — вы немедленно докладываете мне. Поняли? — Вполне, сестра Сельма, — кивнула я, и мой голос прозвучал ровно, почти скучно. — Я буду предельно бдительна. Она уже собиралась уйти, её внимание, казалось, иссякло. И тут я её окликнула. Чистый, почти рефлекторный расчёт. Отвлечь, перехватить инициативу, напомнить о своей роли, как доверенного лица. — Извините, сестра, я тут вспомнила… — Я сделала вид, что порылась в складках платья, и извлекла сложенный вчетверо конверт. — Мне было поручено отправить это письмо. Не могли бы вы передать его, раз уж идёте в канцелярию? Это… распоряжение Настоятельницы, — добавила я чуть тише, с намёком на важность. Её бровь (та, что сохранилась) дёрнулась. Её задело. Младшая воспитанница поручает ей, старшей монахине, роль почтальона. Но упоминание Настоятельницы сработало как щит. Она молча, почти выхватив, взяла конверт и скрылась. Я вышла из часовни, догоняя других. Все шли к пансиону в сторону столовой на завтрак. Воздух пах дождём и влажной шерстью суконных платьев. Мой взгляд, теперь уже без притворного смирения, методично сканировал толпящихся девушек. Кто из них пожаловалась? Чьё лицо выдаст? И я нашла её. Лидия Пейдж. Она шла чуть в стороне, не в своей привычной стайке подружек. Лицо было опухшим от слёз, но в глазах горел не просто испуг, а обиженное, яростное недоумение жертвы. Вот кто пожаловался. И на ней сегодня… да. Новые серёжки. Кричаще-блестящие, дешёвая позолота, слишком крупные для её нежного лица. Явная, наигранная попытка показать: «Смотрите, у меня есть другие сокровища! Я не нищая!» Это была слабость. Глупость, выставленная напоказ. За завтраком я применила свой статус старосты. Подсела к группе младших учениц, чьи семьи были не в чести даже здесь. — Девочки, — начала я, разламывая кусок хлеба. — Не пропадало ли у вас чего? Или не замечали вы чего-то странного в последние дни? Они обменялись взглядами — быстрыми, скользкими, полными той тихой ненависти, которую питают к выскочке, поставившей себя над ними. Молчание. — Вы же понимаете, — продолжила я, и в голосе моём зазвучали стальные нотки, — что как староста я обязана докладывать Настоятельнице не только о проступках, но и о… нежелании сотрудничать. Что может выглядеть как укрывательство. Это сработало. Одна, с мышиным личиком, пробормотала: — У Пейдж что-то пропало. Дулась на всех утром. Да она и так вечно с этой своей цепочкой носилась, прямо нарушая правила. Сама виновата, если потеряла. Бинго. Информация и общественное мнение, уже настроенное против жертвы. Я кивнула, сделала пару записей в своём воображаемом ментальном отчёте. Да, я могу использовать это. Положение старосты — это не просто поводок. Это рычаг. Им можно поддевать и добывать сведения, направлять подозрения, как воду по канавам. Мне нужно было придумать отчёт для Настоятельницы. Что-то правдоподобное, но уводящее в сторону от нас. И найти козла отпущения. Пейдж уже им становилась по собственной глупости, но этого было мало. Нужно было похоронить её настолько глубоко, чтобы никто не копал глубже. Мой взгляд скользнул через залу. Кэти и Розэйн. Они сидели в своём привычном дуэте. Розэйн прекрасная кукла, ела кашу, будто это было изысканное блюдо. Кэти, её тень, смотрела на неё так, будто та была иконой, а не просто капризной девчонкой. В её жесте, когда она поправила прядь волос Розэйн, была такая обречённая, пожирающая нежность, что у меня на миг сжалось сердце. Не от сочувствия. От узнавания. Я тоже знала, что такое любить так, что это становится единственной осью мира. И знала, как это — отречься от своих чувств. Я отвела взгляд, и он наткнулся на Миранду Блейк. Она сидела одна. Не ела. Смотрела в свою тарелку овсянки, и на её губах играла странная, отрешённая улыбка. Не радостная. Заговорщицкая. Такая, будто она видит в каше узоры будущего или шепчется с духами. Это было заметно. Это бросалось в глаза даже в этой зале, полной девушек. Тревога, острая и холодная, кольнула меня под рёбра. Она — изъян в плохо завязанном банте. Такие улыбки привлекают взгляд. Вызывают вопросы. А вопросы нам сейчас были нужны меньше всего. «Нужно что-то сделать, — пронеслось у меня в голове. — С ней. С её странностями. Надо или втолковать ей, как держать лицо, или… найти ей такое занятие, которое объяснит эти чудачества. Пусть считают её помешанной на своих суевериях. Но не подозрительной.» Я отпила глоток остывшего чая. Утро только началось, а я уже чувствовала себя фельдмаршалом, расставляющим войска на карте, где половина союзников — наивные добровольцы, а враг пока что — призрак всеобщего подозрения. Но даже призрак мог навредить. И это чувство не покидало меня, пока я смотрела на Лидию Пейдж.

POV Кэти

Истерика Лидии Пейдж была самым прекрасным началом дня. Я лежала, притворяясь сонной, и сквозь полуприкрытые веки наблюдала, как её мир рушится по сценарию, который я написала прошлой ночью. Она рыдала, некрасиво, с сопением, переворачивая подушку, сметая с тумбочки флакончики ароматных масел. Её любимая фарфоровая шкатулка — та самая — лежала на полу, расколотая на несколько острых осколков. Идеально. Всё сработало, как я и хотела. Она подняла осколок и смотрела на него, будто это было частью её разбитого сердца. Я еле сдержала улыбку. Нужно играть, а это я умела прекрасно. Для приличия я приподнялась на локте, изобразив сонное недоумение. — Лидия? Что стряслось? — мой голос прозвучал как надо — сонно-озабоченно, без тени злорадства, которого у меня было хоть отбавляй. — Украли! — выдохнула она, и слёзы снова хлынули градом. — Мою цепочку с лилией! Она была в шкатулке, а теперь… её нет! Кто-то… кто-то украл! Её взгляд, дикий и мокрый от слёз, метнулся по полутёмной комнате. Он коснулся и меня. И проскользнул дальше, не зацепившись. Не зацепившись! Во мне закипела ядовитая смесь облегчения и такого унижения, что аж затрясло. Она искала вора, и ей даже в голову не пришло, что это могу быть я. Маленькая, незаметная Кэти Блэр, вечная тень при ослепительной Розэйн. Для неё я была никем. Недостойной даже подозрения. В горле встал ком. Не вины — грязи. Липкой, вязкой, как та смола, что течёт с сосен в парке. Я совершила нечто дерзкое, рискованное, прекрасное ради Розэйн, а меня даже не заподозрили. Я была слишком незначительна, чтобы быть злодейкой. Это жгло хуже любого обвинения. Но потом дверь открылась, и вошла она. Розэйн, с лёгкой гримасой недовольства от шума. Её взгляд встретился с моим — не с ужасом, как у Пейдж, а с настоящим, живым, понимающим блеском. Она знала. Я видела этот отблеск нашего общего секрета в её голубых глазах. И вся горечь, вся грязь моментально превратилась в сладкое, пьянящее топливо. Ради этого взгляда. Ради того, чтобы быть её сообщницей, её единственной подругой, я готова была на всё. Любой риск, любое унижение стоило этой причастности. Погода за окном, словно отражая наш внутренний переполох, испортилась окончательно. Мелкий дождь заморосил по стёклам сплошной серой стеной, за которой не было видно ни сада, ни неба. Воздух в коридорах стал тяжёлым, влажным и душным, пропитанным запахом мокрой шерсти и девичьей тревоги.

***

После завтрака мы потянулись на урок манер. Мадемуазель Элен парила по бальному залу, как хищная птица на взводе. Её лицо было жёлтым от злости, а глаза выискивали малейший промах. Зеркальце. Её зеркальце. Мысль о том, что сейчас оно лежит в тайнике под половицей Розэйн, а эта старая карга бесится из-за безделушки, вызывала у меня приступ тихого, сладкого веселья. Я ловила её взгляд и тут же опускала глаза, изображая примерную смиренницу, а внутри хохотала. Мы только начали выстраиваться в линии для отработки поклона, когда дверь в зал открылась с неспешной, ледяной торжественностью. Вошла Настоятельница. Тишина упала мгновенно, густая и звенящая. Она прошла к центру зала, её чёрные одежды казались пятном абсолютной темноты на фоне блёклой позолоты. — Воспитанницы, — её голос, ровный и негромкий, разрезал тишину, как лезвие. — В стенах нашего святого места произошло нечто… недостойное. Совершена кража. Во мне всё сжалось в холодный, твёрдый комок. Но разум работал с чёткостью часового механизма. Они ничего не знают. Не могут знать. Эта мелкая крыса уже успела донести? — В связи с этим, — продолжала Настоятельница, обводя нас взглядом, который, казалось, видел насквозь, — дабы отсеять ложные подозрения и найти пропажу, будет проведён тщательный осмотр личных вещей и общежитий. Иными словами — обыск. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и окончательное. Рядом со мной кто-то подавленно ахнул. Я видела, как у Леноры побелели костяшки сжатых пальцев. Миранда лишь прищурилась. Аделия стояла, как каменное изваяние, но я заметила, как напряглась её челюсть. «Черта с два, — яростно, почти беззвучно прошипела я сама себе. — ЧЕРТА С ДВА они её отнимут». Цепочка с лилией, маленькая, но ставшая вдруг самым дорогим трофеем, символом моей власти над ситуацией, над Розэйн. Её отнимут только через мой труп. Спрячу в волосах. Зашью в подкладку. В нижнее белье, в конце концов. Пусть только сунутся. Я окинула взглядом окружающих — растерянные, испуганные лица. Хорошо. Их страх маскировал мой собственный. И тут до меня дошло — нужно играть. Прямо сейчас. Я осторожно, с трепетной нежностью, взяла руку Розэйн. Её пальцы были прохладными. Я притянула её чуть ближе, чтобы наши плечи соприкоснулись, и зашептала прямо в её идеальное ушко, дрожащим, полным ужаса голоском: — Рози… это же ужасно. Обыск… Среди нас правда вор?.. Она вздрогнула — не от страха, а от понимания игры. Её губы тут же сложились в жалобную гримасу. Она прижалась ко мне в ответ, и её шёпот был сладким ядом для моих ушей: — Не бойся, Кэт. Я уверена, виновных найдут… Игра! Мы играли одну роль на двоих, и это было прекрасно. Мы были сообщницами не только в краже, но и в этой великой, захватывающей лжи. Я ещё раз сладостно отметила про себя: мы с ней отличная команда. Лучшая. В этот момент в разговор вклинилась мадемуазель Элен, её голос прозвучал пронзительно и обиженно: — И у меня, матушка Настоятельница, пропало кое-что! Маленькое серебряное зеркальце. Сентиментальная безделушка, но всё же… Настоятельница кивнула, и в её гладах мелькнуло что-то вроде усталого раздражения. — Будьте уверены, мадемуазель, всё пропавшее будет найдено. Всё, — она сделала паузу, и её взгляд на миг стал остекленевшим, отрешённым. — Даже то, что пока… скрыто от глаз. Она имела в виду нож, что прикарманила Аделия? Или что-то ещё? Неважно. Объявление было закончено. Она удалилась так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя пустоту, заполненную паническим шёпотом. Урок продолжился, но напряжения в воздухе было так много, что им можно было резать стекло. Каждый шорох платья, каждый скрип половицы казался звуком приближающейся угрозы. Я стояла в линии, механически повторяя движения, а внутри меня бушевала буря: холодный расчёт, где спрятать цепочку, и пьянящий восторг от того, что Розэйн была рядом, что наша тайна связывала нас крепче любых клятв. Дождь за окном уныло моросил, смывая краски с мира, оставляя только серость и сырость. Идеальный фон для наших тёмных дел.

POV Миранда

Призыв стихий

Страх витал в воздухе. Я могла вдохнуть его, как запах надвигающейся грозы. Он отзывался шепотом в углах столовой, мерцал в расширенных зрачках младших девочек, когда они кучками проносились по коридорам. Он сквозил в нарочито громком смехе старшеклассниц, обсуждавших «эту жалкую Пейдж» и её пропажу. «Слышала, у Элен тоже что-то стащили…» «Говорят, Настоятельница…» «Здесь завелся вор, надо прятать вещи…» Это было прекрасно. Глупо, наивно, но прекрасно. Они боялись невидимого вора. И даже не подозревали, что главная угроза — это мы. Их страх был влажной, плодородной почвой, в которую я могла посеять семена чего-то большего. Страх — лучший клей. Он скрепляет сильнее, чем любая дружба или обещания. Когда человек боится, он готов цепляться за любую соломинку, верить в любую силу, способную его защитить. Голос матери, знакомый до мурашек, прошелестел в глубине сознания, словно шорох сухих листьев по камню: «Мира, ты умница, ты видишь нити. Но будь осторожна. Огонь, который ты разжигаешь, может сжечь и тебя». «Мне нужно больше практики, мама, — парировала я мысленно, перебирая в кармане грани холодного амулета. — Чтобы стать сильнее. Чтобы наш огонь слушался только нас». Практика. Не просто собирание трав и чтение выцветших книг. Настоящая практика, с живыми участниками, с подлинным страхом, который, как известно любому знающему, и есть сырьё для самой настоящей магии. Перемена после ужасного урока манер выдалась короткой, но я улучила момент. Мы столкнулись с ними в тёмном коридоре возле класса географии. Аделия, Ленора, Эми и Стелла. Остальные, видимо, разбрелись под впечатлением от объявления. — Видите? — прошептала я, и мои слова повисли в сыром воздухе. — Стены не просто слышат. Они теперь насторожены. Обыск — это только начало. Им нужно кого-то найти, чтобы наказать. Уж я-то знаю. Нам нужна защита. Сегодня ночью мы скрепим наш круг так, чтобы ничьи глаза, кроме наших, не видели нас. Ленора, моя вечно дрожащая мышь, тут же съёжилась. Её лицо стало цвета пепельного пергамента. — Нет, — выдохнула она, обхватив себя за локти. — Нет, Мира, это безумие. Сейчас не время для… для этого. Нас поймают. Они уже ищут! Лучше залечь на дно, не высовываться, пока… — Пока что? — я перебила её, и в голосе моём зазвенело холодное презрение. — Пока они по одной вытащат нас за шиворот в комнату покаяния? Ты так дрожишь, что я удивляюсь, как тебе вообще в зеркало не страшно смотреть. Увидишь своё перекошенное лицо и умрёшь от ужаса. Она попятилась, словно я ударила её. Хорошо. Страх нужно направлять, а не потакать ему. Из страха можно выковать веру. Аделия вступилась, как и полагалось ее роли. Её голос был низким, успокаивающим, как гул далёкого набата. — Успокойся, Ленора. Обыски, если и будут, то завтра. У них нет повода врываться ночью, пока мы все по своим кроватям. И… — она сделала паузу, и её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по нам, — у меня уже есть идея, как перенаправить это внимание. Но для этого нам нужно сработать всем вместе. И быть сильными. Идея? У Аделии? Интересно. Прагматик и стратег. Она мыслила, как шахматист. А я — как алхимик. Наши методы могли дополнить друг друга. Её холодный расчёт и моя… творческая энергия. Стелла, слушавшая с горящими глазами, тихо ахнула: — Защита? Волшебная? Как у героев в книжках? Эми тут же толкнула её локтем, но в её собственных глазах читалось не просто беспокойство, а вымученная решимость. Она была готова на многое, чтобы защитить сестру. Прекрасный мотив. Чистый и сильный. — Да, — кивнула я, глядя на каждого по очереди. — Как у героев. Или как у тех, кого герои боятся. Всё зависит от точки зрения. Ждите. После отбоя. На нашем месте. Я отвернулась и пошла, оставляя их в клубке страха, любопытства и зарождающейся надежды. Моя кровь пела в такт тихому гулу, исходящему от амулета. Мать была права — нужно быть осторожной. Но она же научила меня: величайшая осторожность — это быть на шаг впереди. Предвидеть. Контролировать. А пока что страх, бродивший по коридорам пансиона, был моим союзником. Он гнал их ко мне. В мой круг. И сегодня ночью, под покровом тьмы и всеобщей подозрительности, я вплету их страх в обережный узор. И мы посмотрим, кто окажется сильнее: тупые своды этого монастыря или древние тени, которые я призову в защиту моего маленького, растущего сестринства. Все ждали ночи. И я ждала её больше всех. Ибо ночь — время, когда границы между мирами становятся тонкими. И когда голос матери слышен яснее всего.

***

Танцевальный зал встретил нас не звенящей тишиной, а гнетущим гулом — шелестом ночных сорочек, учащённым дыханием, скрипом половиц под настороженными шагами. Воздух был тяжёлым, пропитанным страхом и влажным холодом, просачивающимся сквозь стены. Сегодня здесь не было места азарту первой встречи. Была только дрожащая необходимость. Семь фигур в ночных одеждах, семь бледных лиц, обращённых ко мне в ожидании чуда или приказа. Я чувствовала их взгляды на своей коже — Аделии, тяжёлый и оценивающий; Леноры, полный панического ожидания катастрофы; пытливый блеск Стеллы; глухой страх Эми. И два особых взгляда: пустой, отражённый в самом себе — Розэйн, и голодный, впивающийся в неё — Кэти. «Сейчас, дочка. Свяжи их. Не словами. Делом. Пусть их тела запомнят ритуал так же, как и души», — прошептал внутри голос, тёплый и одобрительный. Я поднялась, потянулась за чашкой с водой, которую принесла сюда ранее, оставив на полу — наш сегодняшний алтарь. — Частицу себя, — сказала я, и мои слова прозвучали не как просьба, а как требование. — Самую простую. Что всегда с вами. Слюну. Тишина стала не просто напряжённой, а оскорблённой. — Что? — первый возмутился голос Стеллы, но в нём слышалось скорее брезгливое недоумение, чем страх. — Плевать? В одну чашку? Это же… гадко! Розэйн сморщила идеальный носик, словно унюхала что-то тухлое. — А потом пить это? Ленора просто смотрела на чашу с таким ужасом, будто я принесла отрубленную голову. — Мы можем просто… держаться за руки? Или поклясться ещё раз? — её голос был тонким, умоляющим. Даже Аделия, обычно непрошибаемая, нахмурилась. — Миранда, процедура должна иметь смысл. Этот… обряд не должен привлекать лишнего внимания. — В её тоне сквозило явное «перестань дурить». Только Кэти молчала, но и она смотрела на чашку с мрачным сомнением, а не с готовностью. Я почувствовала, как знакомый, едкий гнев поднимается во мне. Они хотели магии, но чистой, красивой, как в книжках. Без грязи, без жертвы. Они не понимали самой сути. — Вы хотите защиты? — мой голос стал тише, но острее. — Защита — это не фарфоровая куколка на полке. Это сила, которая берёт что-то от вас и смешивает с силой мира. Самое простое — с самым древним. Или вы думаете, духи стихий придут на зов ваших надушенных платочков? — Я бросила вызов их высокомерию и страху. — Либо вы доверяете мне и тому, что я знаю, либо мы расходимся и молимся, чтобы завтра обыск не стал для кого-то из нас концом. Аделия первой вздохнула. Прагматизм перевесил брезгливость. — Давай же покончим с этим быстрее. Она наклонилась и быстро сплюнула в чашку. Жест был не ритуальным, а деловым — как подписание неприятного, но необходимого договора. За ней, словно на эшафоте, потянулись остальные. Розэйн, закрыв глаза от отвращения, сделала это с таким выражением, будто я правда заставлю её это пить. Ленора чуть не подавилась собственной слюной, её плечи тряслись. Стелла, преодолевая брезгливость, плюнула с вызовом, глядя на меня. Эми — быстро, машинально, глядя в пол. Кэти, всё так же избегая смотреть на чашку, сплюнула тихо. Вода в чаше замутилась. Я поставила её на пол перед собой. Достала маленький холщовый мешочек. — Земля, — прошептала я, насыпая горсть тёмной, почти чёрной земли из-под старого тиса в монастырском саду. Она легла поверх слюны. Затем огниво. Удар, ещё один — и крошечная искра, жалкая и быстрая, как жизнь мотылька, упала в чашку, шипя на мгновение. Я резко толкнула раму высокого окна. Ночной воздух, ледяной и несущий запах дождя, ворвался в зал, обвевая нас. — Воздух. Четыре стихии смешались в отвратительную, первобытную грязь. Символическая «грязь» нашего греховного союза. Я опустилась на колени, охватив чашку ладонями, и начала шептать. Не те бессмысленные латинские обрывки, что я бормотала на уроках для вида, а настоящие слова, вычитанные в почерневших от времени манускриптах матери. Я взывала не к Богу и не к дьяволу, а к древним силам, что старше их обоих — к духу камня, к шепоту корней, к слепоте ветра и безразличию воды. «Встаньте между нами и враждебными глазами. Станьте пеленой, щитом, глухой стеной…» Потом я встала, взяла чашку и, медленно обходя круг, окропила каждую из них этой мерзкой субстанцией. Капля упала на щёку Леноры, и она вздрогнула, как от ожога. Аделия лишь стиснула челюсть. Розэйн брезгливо сморщила нос, но не отстранилась. — Теперь, — голос мой прозвучал чужим, низким, резонирующим в пустом зале, — вы под защитой стихий. Что может сделать человек против ветра, что скрывает следы? Против земли, что поглощает шёпоты? Вам ничто не грозит. Я окропила их мерзкой смесью, произнося слова защиты. Они морщились, отстранялись. Даже Аделия лишь стиснула челюсть. Я чувствовала провал. Ритуал был пустым, потому что их вера была пустой. Гнев и разочарование клокотали во мне. «Мама, они не верят. Они ничего не понимают!» Слово взяла Аделия, будто ждала, когда весь этот фарс закончится. — Нам нужно поговорить о Пейдж, — сказала она, и её прагматичный голос вернул всех к земным делам. — Какая она? Розэйн фыркнула. — Деревенщина, — бросила она с привычным высокомерием и тут же, поймав взгляд Аделии, спохватилась. — Ой, прости… я не имела в виду… Кэти, глаза которой сузились при упоминании соседки, прошипела: — Показушница. Завистливая дрянь. Вечно глазеет на чужие вещи. Аделия кивнула, как будто эти поверхностные оценки подтверждали её собственные расчёты. — Нужно подставить её. Подкинуть ей украденное, — высказала она первую, грубую мысль, словно пробуя почву. Ленора тут же вскинулась, как на пружине: — Это выглядит подозрительно! Они поймут, что её подставили. Аделия позволила себе лёгкую усмешку. — Нет, конечно. Это было бы глупо, — она отбросила приманку и раскрыла настоящий план. Холодный, изощренный. Она не собиралась подкидывать улики. Она собиралась подорвать репутацию. Использовать зависть, тщеславие, уже существующие предрассудки. Сделать из Пейдж не жертву кражи, а истеричную лгунью, пытающуюся скрыть собственную небрежность. Это было… изящно. Жестоко. — Хитро, — выдохнула я, и в моём голосе звучало одобрение. — Использовать её же характер против неё. Это… может сработать. Кэти пробормотала что-то про «знать своё место» с мрачным удовлетворением. Розэйн лишь пожала плечами: «Лишь бы нас не заподозрили». Их реакции были предсказуемы. Но план висел в воздухе, нуждаясь в подтверждении, в знаке. И знак пришёл. В самый момент, когда страх перед разоблачением достиг в зале своего пика, когда Ленора уже открыла рот для нового возражения, — снаружи, со двора, донесся оглушительный, хрустальный грохот разбитого стекла. Мы все вздрогнули, как одна. Сердца замерли. Поймали. Это первая мысль. Ужас вытеснил всё. Я невольно повернулась к окну. Открытому окну в заброшенном классе… Но через секунду послышалось не крики монахинь, а старческое, невнятное ругательство. И тяжёлые, неуклюжие шаги. Джозеф. И ещё шаги — быстрые, но не в сторону общежития, а к источнику шума. Ленора выдохнула с таким облегчением, что чуть не рухнула. Стелла схватила сестру за руку, и её лицо озарилось восторгом: «Это он! Сторож! Хорошо, что не сюда!» Аделия медленно перевела взгляд с окна на меня, и в её глазах я увидела не просто облегчение, а нечто новое — суеверный, почтительный трепет. Для них это был знак. Ясный, как удар колокола. Ритуал сработал. Духи вмешались. Отвлекли внимание с явной странности на что-то другое. «Мать была права, — ликовало что-то во мне. — Сила реальна. Она слушается меня». Тёплый прилив уверенности заполнил грудь. Аделия, мгновенно оправившись, взяла инициативу. Её голос стал тихим, но твёрдым, командирским. — Сейчас все могут проснуться. Нужно возвращаться. Стелла, Ленора — вы первые. Эми, прикрой их у двери. Кэти, Розэйн — вам нужно подбросить Пейдж цепочку. Сейчас, пока суматоха. Эми, выглянув в щель двери, прошептала: — Кто-то из старших вышел на улицу! Сейчас коридор свободен. Кэти выступила вперёд. Её глаза горели в полумраке странным огнём — страхом, азартом, жаждой действия. — Я… я знаю, где её вещи. Я спрячу так, чтобы казалось, что цепочка упала — Она говорила быстро, сдавленно, и в её голосе была дрожь, но теперь направленная в практическое русло. Аделия лишь коротко кивнула. План, подкреплённый «магическим» вмешательством, приводился в действие. Мы использовали хаос для холодного, расчётливого акта подставы. Я наблюдала, как они, разделившись на группы, бесшумно растворялись в темноте коридора. Воздух в зале ещё вибрировал от произнесённых слов и страха. Но теперь в нём висела иная тяжесть — тяжесть совершённого. Мы провели обряд и тут же использовали его «энергию» для тёмного дела. Граница между игрой и реальностью, между суеверием и преступлением, была перейдена. И я, Миранда Блейк, стояла по эту сторону границы не одна. Я повела за собой остальных. Я коснулась амулета под платьем. Он был тёплым.

POV Ленора

Идеальный план

Утро следующего дня началось с тихого ада. Ад имел запах ладана, пыли и чужого пота, и звучал как шуршание грубых суконных ряс и звяканье отодвигаемых замков. Обыск. Монахини, ведомые Сельмой с её пугающим лицом, входили в комнаты не как служительницы Бога, а как солдаты на границе вражеского государства. Их руки, шершавые и безличные, рылись в наших сундуках, ощупывали складки платьев, заглядывали под тюфяки. Каждая найденная безделушка —спрятанный роман, дешёвая брошь — отмечалась ледяным взглядом и записью в грифельной табличке. Это было унизительно. Мы стояли вдоль стены в коридоре напротив наших комнат, как преступники. Двери были открыты, и мы видели, как безжалостно монахини роются в вещах. Каждый раз, когда взгляд монахини скользил по нам, я замирала, ожидая, что она подойдёт, чтобы проверить меня еще раз. Пейдж стояла рядом, поджав губы. Её новая серьги в ушах казались теперь не вызовом, а криком о помощи. Она нервно переминалась с ноги на ногу, её глаза метались по комнате, останавливаясь на лицах девушек с немым вопросом и обидой. И вот, сестра Агата, самая молодая и рьяная, присела у сундука Пейдж, чтобы проверить пространство под ним. Раздался тихий, мелодичный звяк. Она наклонилась ниже, её рука исчезла в тени, а затем появилась, держа за тонкую цепочку ту самую серебряную лилию. Она висела на её пальце, вращаясь медленно, ловя скупой утренний свет. Тишина стала густой, как кисель. — О! — вырвалось у Пейдж, и в её голосе прозвучало чистое, неконтролируемое облегчение. Она шагнула вперёд, протягивая руку. — Моя! Я же говорила, что её… — она запнулась, поймав взгляд монахинь. Сестра Агата не отдала цепочку. Она подняла её выше, разглядывая, а затем перевела свой плоский, неодобрительный взгляд на Лидию. — Что её украли? — её голос прозвучал сухо. — Если украли, то откуда она здесь у вас за сундуком? — Я… я не знаю, как она туда… — начала Пейдж, но её перебила сама Сельма, подошедшая с мерной поступью. — Вы, мисс Пейдж, утверждали, что вещь была в шкатулке. Что её украли. Вы подняли на ноги весь пансион, — её скрипучий голос резал воздух. — А она лежала у вас же под носом. Вы свою комнату обыскать не удосужились? — Я обыскивала! Я всё перерыла! — голос Лидии зазвенел, в нём забилась паническая истерика. — Очевидно, не очень тщательно, — в разговор вписалась мадемуазель Элен, появившаяся в коридоре. Её лицо было жёлтым от недосыпа и не утихшей злобы. — Или вы настолько рассеянны, что не заметили, куда положили собственную драгоценность? А может, — её взгляд ядовито скользнул по новым серёжкам, — вы просто хотели обратить на себя внимание? Или скрыть, что потратили отцовские деньги на новое украшение, а старое якобы пропало? Это было сказано. Словно по сигналу, атмосфера переменилась. Подозрительные взгляды монахинь, уже настроенных слухами о тщеславии и зависти Пейдж, стали тяжелее, осуждающе. Это была не кража. Это была истерика. Глупость. Проблемное поведение выскочки, которая не умеет следить за своими вещами и устраивает сцены. Пейдж замерла, её лицо пылало, потом побелело. Она видела, как её репутация рассыпается в прах у неё на глазах. Она метнула взгляд на девушек, ища поддержки, сочувствия. Но мы стояли, опустив глаза или делая вид, что нам неловко. Аделия хладнокровно смотрела на сцену, будто наблюдая за подтверждением собственного прогноза. Миранда в углу едва заметно улыбалась, перебирая что-то в кармане. Я поймала её взгляд, и мне стало дурно. Это была не просто удача. Это был наш успех. Настоятельница, появившаяся, как воплощённый суд, молча наблюдала. Её взгляд, остановившийся на униженной, дрожащей Пейдж, был полон не гнева, а глубочайшей, усталой досады. Ещё одна проблемная душа, тратящая её время и нервы на пустяки. Она кивнула Сельме. — Инцидент исчерпан. Очередная… невнимательность. Обыски прекратить. Но наблюдение усилить, — её глаза медленно обвели всех нас. — Сестра Сельма будет отвечать за дисциплину и… бдительность. Особую бдительность. И еще, мисс Пейдж — украшения запрещено носить в пансионе, снимите ваши серьги. Она ушла, унося с собой тень тотальной угрозы, но оставив другую — точечную, пристальную. Сельма кивнула, и её обожжённое лицо скривилось в подобие удовлетворённой гримасы. У неё появилась новая миссия. А у нас — новый, зоркий надзиратель. Когда монахини удалились, в коридоре повисло тяжёлое молчание. Пейдж, сжав в кулаке свою злополучную цепочку, стояла, глядя в пол. Потом её взгляд медленно поднялся. Он прошёлся по нам, по нашей странной семёрке, которая случайно оказалась вместе. По нашим быстрым, понимающим взглядам, которыми мы обменялись сегодня. В её глазах была холодная, медленно поднимающаяся ярость и… понимание. Она ничего не знала. Но она чувствовала. Чувствовала, что это не случайность. Что её не просто обвинили — её подставили. И те, кто стоял сейчас, изображая невинность, как-то к этому причастны. Она ничего не сказала. Просто развернулась и убежала в туалет. Мы выиграли сражение. Обезвредили угрозу. Но мы создали нового врага. Не строгого, как монахини, а личного, мстительного и теперь бесконечно подозрительного. Я оглядела своих «сестёр». На лицах Стеллы и даже осторожной Эми читалось облегчение и зарождающаяся гордость. План сработал. План Аделии. И ритуал Миранды. Уверенность росла, как на дрожжах. Они чувствовали свою силу, свою неуязвимость. Они верили, что вчерашнее стечение обстоятельств с Джозефом — это магия. Стелла — потому что хотела верить в сказку. Аделия — потому что если сработает, то неважно, как называется. Они выбрали поверить в чудо, поверить в ложь. И если они могут поверить в эту ложь, что ещё они смогут принять за правду? Но я чувствовала другое. Гнетущую тяжесть ключа в моей подвязке на чулке. Он открывал не какую-то дверь. Он открыл нам путь к чему-то тёмному. Мы только что разрушили репутацию девушки, пусть глупой и неприятной. Мы сделали это хладнокровно, сообща. И это сработало так безупречно, что было страшно. Мы защитили себя. Но какой ценой? И что мы будем готовы сделать в следующий раз, когда защита снова потребует жертвы? Теперь, когда мы знаем, как это легко? Я стояла и казалось, что холод ключа жжёт мне кожу, оставляя клеймо. Мы перешли черту, вновь. Меня пугала мысль, что я могу к этому привыкнуть.