Тайное Сестринство

POV Ленора

Затишье

Затишье было хуже бури. После бури воздух хотя бы был чист, а это скорее было похоже на то, как тебя медленно замуровывают в сырую стену, оставляя лишь крошечное окошко, чтобы дышать. И даже через это окошко за тобой наблюдают. График дежурств, приколотый к стене в коридоре, был тому доказательством. Лист бумаги, означавший новый порядок. Красными чернилами, размашистым, почти яростным почерком были выведены имена монахинь и часы их бдения. Каждый вечер, ровно в девять, этажи погружались не только в тишину отбоя, но и в звенящую тишину под её шагами — сестры Сельмы. Она не ходила, а будто скользила по коридорам, заглядывая в каждый угол, как мышь. Её обожжённое лицо, похожее на оплывшую свечу, возникало в конце коридора, и ты замирал, чувствуя, как её взгляд, холодный и липкий, будто ползучий плющ, ощупывает тебя. Она ничего не говорила, просто смотрела, и этого было достаточно, чтобы наш клуб «сестёр» рассыпался, как рассыпается рой испуганных мошек при резком движении руки. Наши собрания теперь были немыслимы. Вся наша гордая тайна сжалась до размеров вонючей, тесной уборной, где шепотом, поверх плеска воды в раковине, мы обменивались обрывками фраз. — Видела, как она смотрит на Кэти? — шипела мне на ухо Эми, пока я притворялась, что умываюсь. — Она на всех смотрит, — бормотала я в ответ, чувствуя, как комок тревоги застревает в горле. — Но на нас иначе, как будто что-то знает. Вдруг она знает?! «Знает». Это слово висело в воздухе пансиона тяжелее запаха воска и тушенной капусты. Знает ли Сельма? Догадывается ли Пейдж? А этот новый ключ у меня на цепочке… что он отпирает? Дверь к спасению или к нашей погибели? Суббота принесла не отдых, а новый, особый вид пытки — банный день.

***

Купальня располагалась в самом чреве пансиона, в полуподвале, куда даже дневной свет пробивался скупо, бледными прямоугольниками через зарешеченные окна под потолком. Воздух был густой, пропитанный вечной влагой, запахом щелочного монастырского мыла, пара и той сладковато-кислой плесени, что точила старые камни. Нашу четверку — меня, Аделию, Стеллу и Эми — загнали внутрь, как овец в загон. Вдоль сырой стены стояли четыре чугунные ванны на звериных лапах, уже наполненные водой, от которой поднимался ленивый пар. Между ваннами не было никаких загородок. Напротив, на грубой деревянной лавке, восседала сестра Агата, сложив руки на коленях и читая Библию. Её лицо было бесстрастным, а взгляд всевидящим. Мылись мы всегда под присмотром. — По порядку, девицы. Четверть часа. Негоже телу праздность вводить, — проговорила она монотонно, и её голос эхом отразился от каменных стен. Я старалась не смотреть ни на кого, отчаянно стягивая с себя платье, потом юбки, корсет. Холодный, влажный воздух обнял мою кожу мурашками. Я чувствовала себя голым, беспомощным моллюском, выброшенным из раковины. Краем глаза видела, как Аделия, сжав губы, делает то же самое — её движения резкие, без тени стеснения. Она отвернулась к своей ванне, демонстрируя спину — прямую, сильную, с тёмной родинкой на лопатке. Стелла, хихикая и краснея, пыталась прикрыться рубашкой, пока Эми, хмурясь, помогала ей распутать шнуровку. Я скользнула в свою ванну. Вода была обжигающе горячей у поверхности и ледяной у дна. Я сжалась, стараясь занять как можно меньше места. Мыло, лежащее на краю ванны, было серым, шершавым и пахло щёлоком. Я быстро натерла им мочалку из грубого полотна и принялась скрести кожу, будто пытаясь стереть с себя не только грязь, но и этот всепроникающий взгляд. И память о том маленьком тёмном ключике. Из соседней ванны донёсся сдавленный смешок Стеллы. Эми что-то прошипела ей в ответ. Аделия молча мылась, и по тому, как напряжены были её плечи, я понимала — она не расслабляться от тёплой воды, она обдумывает, анализирует даже сейчас. Этот новый график, Пейдж, Сельма, дурацкий ритуал Миранды… Всё это крутилось в её голове, как шестерёнки в часовом механизме — это сейчас волновало всех нас, но она, как всегда, брала на себя больше других. То ли, чтобы мы ощущали её важность, то ли просто, чтобы в очередной раз ткнуть меня носом в то, что я так не могу. Сестра Агата поднялась, прошлась вдоль ванн. Её тень упала на меня. — Тщательнее, мисс Мэй, за ушами, уши должны быть чистыми. Её прикосновение было холодным, как чешуя. Я вздрогнула и, покраснев, принялась тереть уши, чувствуя, как от унижения горят щёки. В этот момент я увидела, как Аделия бросила быстрый, оценивающий взгляд в мою сторону, в нем не было сочувствия или же хоть сколько нибудь участия. А чего я ждала, собственно, что она скажет мне что-то доброе? Тот единственный разговор, когда она звала меня в сестринство ни в счёт… Четверть часа истекла так быстро, что никто и не заметил. Нас выгнали из воды, мокрых и дрожащих, как котята, выдали грубые полотенца, не впитывающие, а размазывающие влагу по телу. Мы одевались в чистые, холодные ночные рубашки под неослабевающим взглядом Агаты. Мокрые волосы, собранные в тяжёлые пучки, ледяными змеями касались шеи. Мы вышли из купальни, оставляя за собой клубы пара и запах лавандового мыла для волос, которое разрешал использовать раз в месяц, в остальное время мы мыли их обычным мылом — и сегодня как раз был тот день. Но даже этот слабый аромат не мог перебить чувства гнетущей, обволакивающей, как кокон, чистоты. Чистоты, которая не очищала, а оголяла нервы. На лестнице мы столкнулись со второй группой. Они только шли на мойку. Розэйн, Кэти, Миранда и… Пейдж. Я встретилась взглядом с Мирандой — она выглядела такой же потерянной, как и всегда. Мой взгляд скользнул дальше, к Кэти, и от выражения её особенно-счастливого лица мне как-то стало не по себе…

POV Кэти

Таинство купания

Идти в купальню с Розэйн было и пыткой, и блаженством. Пыткой — потому что приходилось делить это таинство, этот почти священный обнажённый вид, с другими. С этой выжившей из ума Мирандой, которая, наверное, и в воде будет шептать свои заклинания. И с этой Пейдж, с её вечными подозрительными взглядами, которые после истории с цепочкой стали ещё острее, ещё ядовитее. Но блаженство перевешивало всё. Потому что это означало двадцать минут, когда я могла смотреть. Не украдкой, не краем глаза, а открыто, под прикрытием общего ритуала. Розэйн шла впереди, её чёрные волосы, уже распущенные для мытья, струились по спине тёмным водопадом. Она несла своё тело, как королева. Она не боялась взглядов, потому что рождена для них… В купальне, пока мы раздевались под бесстрастным оком сестры Агаты (которая, я клянусь, смотрела на Розэйн дольше, чем на остальных), я делала вид, что вожусь со шнуровкой корсета, лишь бы продлить момент. И вот она скинула последнюю нижнюю юбку… Белая, как лепестки лилий, кожа, почти фарфоровая в полумраке подвала, с лёгким, нежным румянцем на плечах и груди. Идеальные изгибы, которые вода должна была вот-вот обнять. Она повернулась, ловя отблеск света на мокром после пара зеркале (о, какая дерзкая!), поправила волосы, и её профиль вырезался на фоне сырой стены, как профиль на древней камее. Совершенный. Слишком прекрасный для мира и такой драгоценный для меня. Я поспешила в свою ванну, рядом с её. Вода обожгла кожу, но я почти не чувствовала этого. Всё моё существо было приковано к ней. К тому, как она медленно погружается в воду, закинув голову на край ванны, к каплям, что стекали по её шее, к тому, как её длинные ресницы, сбившиеся от пара, лежали на щеках. Она мылась не торопясь, с каким-то ленивым, хищным изяществом, будто лаская саму себя. И я, сжимая в пальцах грубую мочалку, повторяла её движения, воображая, что смываю с себя не грязь, а всё своё убогое, незначительное существование, чтобы хоть на каплю стать ближе к этому совершенству. Чтобы хоть немного походить на неё… Рядом Миранда сидела в своей ванне неподвижно, уставившись в воду, будто читала в ней узоры судьбы. Её бледная кожа казалась полупрозрачной. А Пейдж… Пейдж мылась яростно, скребя себя так, будто хотела стереть кожу. Её взгляд, полный обиды, то и дело метался по сторонам. Он задержался на Розэйн — в нём мелькнула не зависть даже, а какое-то жадное любопытство. Потом на мне — её глазах не было ни прежнего пренебрежения, ни злорадства, была холодная, словно собирающая мозаику, сосредоточенность. Что ты ищешь, мелкая заноза? Неужели твой крохотный ум что-то да сообразил? Но даже её взгляд не мог испортить мне этот момент. Я ловила отражение Розэйн в тёмной воде, в парах, клубящихся под потолком. Она была здесь — всего в нескольких шагах от меня. Реальная, осязаемая. И пока вода касалась её кожи, а я могла это видеть — мир, со всей его грязью, Сельмой и страхами, отступал. Оставалась только она. Моя единственная, ослепительная, недосягаемая правда. И боль от этой недосягаемости была такой сладкой, что хотелось, чтобы этот миг — этот влажный, обнажённый, полный брошенных украдкой взглядов миг — длился вечно. Голова кружилась от пара, от запаха мыла и тонкого аромата, который я с силой втягивала носом — так пахнет она, её мокрые волосы. Капельки воды стекают с волос в ложбинку на шее, затем ниже, прячась между её грудей. Все в ней было таким тёплым, мягким, округлым — каким должно быть у женщины. Я невольно перевела взгляд на свою едва округлившуюся грудь. Жалкое подобие, не более, чем неумело слепленная копия… Ничтожная Кэти опять смотрела на меня с отражения воды своими большими тусклыми глазами, в которых читалось все, за что мне было стыдно, но мне не дали времени задумываться об этом — время на купание закончилось. Розэйн выпорхнула из воды, словно бабочка из кокона — её кожа сияла перламутровым блеском стекающей по ней влаги — разве можно отвести от этого взгляд… От этих движений, которыми она протирала тело жестким полотенцем, вываренным столько раз, что оно уже утратило цвет. Я быстро провела по телу таким же полотенцем, ощущая, как оно царапает кожу и кое-как натянув сорочку, поспешила к ней. Ни секунды промедления, иначе я буду себя за это корить — что упустила шанс помочь ей вытереть волосы… — Розэйн… — я подошла к ней сзади, протягивая руку к полотенцу, ощущая исходящее от её кожи тепло. Она повернулась ко мне, одарив мягкой улыбкой, и протянула полотенце. Осторожными движениями я касалась её волос полотенцем, вдыхая аромат лавандового мыла, что затерялся в чёрных прядях — жадно и настойчиво, будто усилием воли хотела затолкать его поглубже в лёгкие, чтобы он остался там как можно дольше. Сохранить эти крохи её запаха, сберечь, чтобы потом вспомнить о нём, когда никого не будет рядом… Внизу живота сладко заныло от предвкушения. Мои пальцы аккуратно сжимали её волосы, чтобы из них ушла вся влага. Крохотная капелька упала с её волос мне на тыльную сторону ладони — что-то внутри настойчиво и неумолимо заставило поднести эту руку к лицу. Я сделала вид, что удобнее перехватываю полотенце, поднеся его ближе. Во рту пересохло, шершавым языком я быстро слизала эту каплю, смакуя её. Её вкус… смесь горьковато-солоноватой мыльной воды с ощутимой маслянистой ноткой лавандового масла и чего-то ещё… Её личного вкуса — вкуса кожи, пыли, что она смыла со своих волос — так легко, небрежно и изящно. Она стояла передо мной, я видела как капельки стекают с её шеи, и сдерживала себя изо всех сил лишь бы не потянуться к ней, не пройтись языком по её коже, покрыв её мокрыми поцелуями, не впиться в её шею, втягивая в себя её аромат… Она расчесала пальцами волосы, деля их на мелкие пряди и повернулась ко мне, чтобы забрать полотенце, разрушив охватившее меня наваждение. — Повернись, мышонок, я тебе волосы выжму, — голубые глаза пронзали меня насквозь, я ощущала себя деревянной куклой, что не способна сдвинуться с места — так мне не хотелось отворачиваться, но пришлось подчиниться. Ведь я не могу её ослушаться — никогда, ни при каких условиях. Её торопливые прикосновения не были наполнены нежностью или даже осторожностью — она делала то, что нужно, не придавая значения тому, как я это ощущаю, как всё во мне плавится от моментов близости с ней. Я прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться на её руках, проводящих полотенцем по моим волосам — быстрым, сжимающим волосы сильно, так что мне приходится чуть откидывать голову. Она никогда меня не щадит, моя ледяная принцесса… Я представила, что нет вокруг тёмного подвала, нет других девушек рядом, есть только я и она, есть только её рука, что тянет меня за волосы на себя, чтобы я прогибалась под её напором, чтобы склонялась перед ней. Её вторая рука ложится мне на шею, надавливая на пульсирующие вены, гудящие от бурлящей в них крови — и я хочу умолять, чтобы она не прекращала. Даже если мне нечем дышать. В висках пульсирует и бьется мой пульс — ещё немного, и я потеряю сознание, но не отпускай меня, слышишь, моя жестокая принцесса, ни за что не отпускай… — Тебе нехорошо? Эй, Кэти?.. — её голос звучит прямо над ухом, заставляя меня открыть глаза. — Ты вся красная, — она прикладывает свою ручку к моему горящему лбу. Если бы эта тонкая ручка была способна остудить то, что горело во мне, выжигая изнутри… — Нечем дышать… надо на воздух, — мой голос чуть хриплый от напряжения, голова кружится от собственных мыслей, а её рука так и лежит на моём лбу, и я молюсь, чтобы она задержала её еще на мгновение. Хотя бы еще чуть-чуть… Она берет меня под руку, помогая идти. Я выхватываю из окружения образы Миранды и Пейдж — каждая из них занята своим, им нет до нас дела, и я в кои-то веке благодарю Господа за эту милость, за этот миг, который принадлежит лишь нам с Розэйн… Волосы мы обычно сушим в комнатке с ярко горящим камином — там тепло и мы просто сидим, расчёсывая друг друга, пока они не высохнут — для меня эти часы наполнены тихой радостью, ведь это шанс быть с ней рядом, положив ей голову на плечо в сладкой полудрёме, или просто наблюдать, как она накручивает локон на палец, пока он не превратится в завиток. Но сейчас она ведёт меня не туда. Она вывела меня во внутренний дворик, и утренняя сырость мгновенно забралась под влажную ткань сорочки, заставляя кожу покрыться мурашками. Но даже этот озноб не мог остудить того жара, что разливался от её руки, всё ещё сжимающей мой локоть. Розэйн вела меня к старой каменной скамье, спрятанной в нише между побегами плюща, — в то самое место, где даже сестра Маргарет, выгляни она из окна трапезной, не смогла бы нас заметить. — Вот глупый мышонок, — проговорила она, почти не разжимая губ, и в голосе её не было тревоги, лишь лёгкое, снисходительное недовольство, словно у хозяйки, чья любимая болонка вдруг захромала на прогулке. — Нельзя же так терять сознание от горячей воды. Она усадила меня на холодный камень, шершавый мох царапал бёдра сквозь тонкий батист. Розэйн не села рядом, нет, она встала напротив, заслоняя собой серое, скупое небо. Её мокрые волосы, которые я так старательно вытирала, теперь тяжелыми змеями лежали на её плечах, и с кончиков их срывались редкие, ледяные капли. Одна упала мне на колено, и я вздрогнула, как от пощёчины. — Посмотри на меня, Кэти. Я подняла глаза, зная, что это было ошибкой. Она стояла такая высокая, такая совершенная в своей наготе, едва прикрытая наспех накинутой сорочкой, что кружево прилипло к её ещё влажному бедру, обрисовывая тот самый изгиб, который сводил меня с ума. Утренний свет безжалостно выбелил её кожу, делая тени под глазами и ключицами глубже, резче. Она казалась не живой, а надгробной статуей, в которую скульптор вложил всю свою любовь, сошедшей с пьедестала, чтобы помучить меня своей близостью. Розэйн протянула руку и коснулась моей щеки — той самой рукой, что мгновение назад держала моё полотенце, что была в моих волосах. Подушечки её пальцев были холодными, но внутри меня всё вспыхнуло с новой силой. Я замерла, боясь дышать, боясь спугнуть эту царственную птицу, что снизошла до того, чтобы клюнуть крошку с моей ладони. — Ты и правда горишь, — сказала она задумчиво, проводя большим пальцем по моей скуле, спускаясь ниже, к подбородку. В её голубых, как льдинки, глазах мелькнуло что-то знакомое. Как бы я хотела, чтобы это была любовь. да хотя бы маленькая тень вожделения… но это было жадное удовлетворение — удовлетворение творца, который видит, как глина принимает нужную форму под его пальцами. Она наслаждалась моей дрожью, моей неспособностью вымолвить ни слова. — Может, тебе лучше пойти прилечь? Отослать записку матушке-настоятельнице, что ты нездорова? — спросила она, но в вопросе не было предложения помощи — это была проверка, лакмусовая бумажка моей преданности. Если я уйду — я пропущу завтрак, пропущу часы, наполненные ею. Я резко замотала головой, и мокрые пряди волос хлестнули меня по щекам. — Нет! Нет, не надо… Уже всё прошло, правда. Это просто духота… — Духота, — повторила она эхом, и в уголках её губ заиграла та самая улыбка, которую я ненавидела так же сильно, как любила. Улыбка, говорившая: «Я вижу тебя насквозь, маленькая лгунья. Я вижу твою грязную, чадную душонку. И я позволяю тебе быть рядом только потому, что твоё обожание греет меня лучше любого камина». Она отпустила мой подбородок и выпрямилась, отбрасывая волосы за спину. Её сорочка сползла с плеча, обнажив ту самую ложбинку на шее, куда я мечтала зарыться лицом — она не поправила её, стояла так нарочно. Мучительница. — Тогда сиди тихо, мышонок и думай о чём-нибудь… приятном. Она рассмеялась тихим, переливчатым смехом и села рядом, но не касаясь меня. От неё всё ещё пахло лавандой и чем-то звериным, тёплым, влажным. Я смотрела прямо перед собой, на серую стену, увитую плющом, и сжимала пальцы в кулаки до белых костяшек. Я могла бы протянуть руку. Всего несколько дюймов. Коснуться её мизинца, сказать: «Всё это время, я думаю только о тебе». Но я молчала. Потому что стоило мне открыть рот, и оттуда вырвался бы не признание в любви, а крик… отчаянной зависти. Зависти к этому плечу, которое она так небрежно подставляет ветру, к этим волосам, которые сохнут быстрее моих, к этой улыбке, которая никогда не дрогнет от страха быть отвергнутой. Розэйн закрыла глаза, подставляя лицо скупым лучам. Она выглядела умиротворённой, а я чувствовала, как внутри меня, в самой сердцевине моей грешной души, зреет ядовитое зерно. Желание обладать ею было неотделимо от желания стать ею — заползти под эту фарфоровую кожу, надеть её лицо как маску, забрать себе эту лёгкость, эту власть, эту проклятую свободу быть любимой, не любя в ответ. Я ненавидела её, я боготворила её — это было одно и то же чувство… В тишине утра, нарушаемой лишь шорохом плюща, я дала себе клятву: не в этой жизни, так в следующей, но я заставлю её посмотреть на меня не как на мышонка, не как на ущербную жалкую подругу… Я заставлю её хотеть смотреть. хотеть меня, чего бы мне это ни стоило, даже если для этого мне придётся вырвать собственное сердце и преподнести ей на блюде, она, моя ненаглядная Горгона, хотя бы на миг, но обратит свой взор в мою сторону! И в этом взгляде будет не жалость, не это её насмешливое удовлетворение от моего пресмыкания. Там будет голод. Такой же, какой пожирает меня сейчас.

POV Эми

Красные перчатки

Завтрак в это утро ничем не отличался от сотни предыдущих: та же овсянка, размазанная по тарелкам бледными, тошнотворными пятнами, тот же запах варёной капусты, въевшийся в стены так глубоко, что, казалось, его не выветрить, даже если сжечь это здание дотла. То же сонное, механическое пережёвывание, та же тишина, нарушаемая лишь позвякиванием ложек и редким, приглушённым кашлем. Я сидела рядом со Стеллой, как всегда, на краю скамьи, чтобы видеть всех — привычка, выработанная месяцами жизни здесь. Моя сестра, вопреки обыкновению, не щебетала, а угрюмо ковыряла ложкой в тарелке, отодвигая невкусную еду. Её энтузиазм по поводу Сестринства, подогретый ночным ритуалом и удачной подставой Пейдж, слегка поутих, столкнувшись с суровой реальностью — графиком дежурств, общей напряжённой атмосферой и, конечно же, отсутствием пирожных. Я не знала, радоваться этому или огорчаться. Взгляд мой скользил по залу, автоматически отмечая детали: Аделия ела сосредоточенно и быстро, словно её не волновал вкус, подавая всем пример того, как нужно себя вести; Миранда, сидевшая в одиночестве в конце стола, казалось, вовсе не притрагивалась к еде, уставившись в одну точку на скатерти; Розэйн, как всегда, превращала приём пищи в театральное действо, отщипывая крошечные кусочки хлеба и отправляя их в рот с видом королевы, дегустирующей нечто изысканное; Кэти, её неизменная тень, сидела рядом, положив голову на руку и облизывала ложку, кажется, не отрывая взгляда от профиля подруги. Скука была такой плотной, что её можно было резать ножом, но вдруг всё изменилось. Дверь в столовую с грохотом распахнулась, и в зал влетела запыхавшаяся Эмма Уэст, одна из младших воспитанниц, известная своей любовью к сплетням. Её лицо раскраснелось, глаза горели, а голос сорвался на визг: — Карета! У ворот карета! От этих слов замерла даже овсянка в ложках. — Карета? — переспросила кто-то из старших девочек, и голос дрожал от надежды. — Может, из города? Торговец? Или… или к кому-то родные приехали? Мысль о посетителях, о глотке внешнего мира, о весточке из дома (пусть наш дом и не был местом, куда мне хотелось возвращаться) взорвала монотонность завтрака. Стулья заскрипели, девочки зашушукались, кто-то уже вставал из-за стола, забыв о правилах приличия. Стелла, мгновенно ожив, схватила меня за руку. — Эми, пойдём! Это интересно! — Нам не разрешают… — начала было я, но меня никто не слушал. Повинуясь единому порыву, почти все воспитанницы хлынули к выходу из столовой, забыв и о недоеденной еде, и о строгих взглядах дежурной монахини. Нас подхватила эта волна любопытства, вынесла в холодный коридор, а затем и на каменное крыльцо, выходящее во внутренний двор. Утро было серым и промозглым, низкие облака набухали дождём, и ветер трепал полы наших форменных платьев, заставляя зябко ёжиться, но никто не обращал на холод внимания — все взгляды были прикованы к массивным воротам пансиона, которые медленно, со скрипом, распахивались, впуская экипаж. Карета была неброской, тёмно-синей, с потускневшим гербом на дверце — не графская, не княжеская, но и не простая крестьянская повозка. Лошади — две гнедые кобылы — устало перебирали копытами, явно проделав немалый путь. Кучер, пожилой мужчина с красным, обветренным лицом, натянул вожжи, и карета остановилась у самого крыльца. — Кто это? — зашептались вокруг. — Не похоже на торговца… — Может, новая послушница? — Да какие послушницы в каретах ездят? Я встала на цыпочки, пытаясь рассмотреть получше. На крыльцо уже вышли Настоятельница и Сельма. Их лица были непроницаемы, как каменные маски. Они не выражали ни радости, ни удивления — только холодную, официальную учтивость. Дверца кареты открылась, и на брусчатку, опираясь на руку кучера, ступила женская фигура. Она была молода — лет двадцать пять, не больше. На ней была тёмно-серая шляпка с короткой вуалью, скрывавшей верхнюю половину лица, и длинный плащ из плотной шерсти, почти до щиколоток, тёмно-зелёного, болотного оттенка. Одежда была дорогой, но не кричащей, скорее — нарочито скромной, как у тех, кто пытается не выделяться, но их всё равно выдаёт какая-то мелкая, тщательно подобранная деталь. И я её увидела. Когда женщина сделала шаг вперёд, чтобы поприветствовать Настоятельницу, её рука, тонкая и изящная, высунулась из-под полы плаща. Я обратила внимание на её перчатки: не серые, не чёрные, какие носили все благопристойные дамы. Они были старые, потрёпанные временем, с оттенком былого красного цвета, что сейчас был едва винным. Кожа (а это явно была кожа, тонкая и мягкая) плотно обтягивала каждый палец, и на тыльной стороне виднелась какая-то замысловатая вышивка — тёмными, почти чёрными нитями. Слишком яркая деталь, слишком вызывающая для скромного платья и плаща. Слишком… нарочитая. Моё сердце ёкнуло и забилось быстрее. Я машинально сжала локоть Стеллы, заставив её замереть на месте. — Эми? Мне больно… — прошептала она, пытаясь высвободиться. — Тихо, — прошипела я в ответ, не отрывая взгляда от незнакомки. Тем временем Настоятельница произнесла что-то приветственное, холодное и официальное. Сельма стояла чуть поодаль, её обожжённое лицо в тени клобука казалось ещё более пугающим. Женщина в ответ слегка наклонила голову, и вуаль качнулась, открывая на миг подбородок — острый, бледный, с маленькой родинкой у уголка губ, затем она повернулась к нам, к толпе зевак, высыпавших на крыльцо. — О, какая прелесть! — её голос оказался неожиданно мягким, тёплым, с лёгкой хрипотцой, которая делала его живым, непохожим на безличные интонации наших учителей. — Столько юных лиц! Как же я рада с вами познакомиться! Она скинула вуаль, и мы увидели её лицо: красивое, но не той холодной, мраморной красотой, которой славилась Розэйн, — живое, с мелкими морщинками в уголках глаз, с тёплым румянцем на щеках, каштановые волосы, уложенные в простую, но элегантную причёску, карие глаза, в которых плясали искорки. — Я — ваша новая учительница танцев, — объявила она, и улыбка её была такой искренней, такой открытой, что девочки вокруг меня радостно загудели, заулыбались. — Можете звать меня мисс Джесс. — Танцы! — восторженно выдохнула Стелла, забыв о моей хватке. — Наконец-то! Я так соскучилась по вальсу! — Тише ты, — одёрнула я её, но и сама почувствовала, как напряжение в затылке немного отпустило. Танцы — это музыка, движение, хоть какая-то радость среди серых будней. Может, это и правда к лучшему… Но что-то не давало мне покоя. Настоятельница, кажется, не разделяла всеобщего энтузиазма. Она стояла, сложив руки на животе, и её лицо, обращённое к мисс Джесс, было непроницаемо. В её глазах я прочла не радость, а настороженность, будто эта женщина с тёплой улыбкой и потрёпанными алыми перчатками была здесь не такой уж желанной гостьей. Сельма, стоявшая за спиной Настоятельницы, и вовсе смотрела на учительницу танцев с откровенной, почти животной подозрительностью. Её изуродованные губы скривились в тонкую нитку, а пальцы, сцепленные перед собой, побелели от напряжения. — Настоятельница, позвольте, — мисс Джесс шагнула вперёд и, к моему удивлению, легко, почти по-девчоночьи, присела в реверансе перед нами, перед толпой воспитанниц. — Я так надеюсь, что мы подружимся. Я слышала, вы замечательные, талантливые девочки. И я обещаю, уроки танцев не будут скучными! Девочки захлопали, кто-то даже радостно завизжал. Атмосфера разрядилась. Даже Аделия, стоявшая чуть в стороне, позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку. Учительница сняла перчатки, когда старый Джозеф, кряхтя, подхватил её чемоданы, и сунула их в карман плаща — быстро, будто стесняясь чего-то, но я успела заметить на тыльной стороне её правой ладони, на бледной, почти прозрачной коже, виднелся шрам: старый, давно заживший, но заметный — белесая, неровная полоса, тянущаяся от основания указательного пальца к запястью. След от ожога? Или от чего-то другого? — Эми, ты чего застыла? — Стелла дёрнула меня за рукав. — Пойдём, познакомимся с ней! — Подожди, — я не сдвинулась с места. — Посмотри на неё внимательнее. — На кого? На мисс Джесс? Она красивая, правда? И платье у неё симпатичное, хотя и простоватое… — Не на платье смотри, — перебила я. — На перчатки. Красные, разве это не странно для учительницы в пансионе? Стелла нахмурилась, прищурилась, пытаясь разглядеть то, о чём я говорю, но мисс Джесс уже застегнула плащ, скрыв руки. — Может, у неё просто вкус такой, — пожала плечами сестра. — Ты слишком мнительная, Эми. Мне она уже нравится! Она была права. Все были в восторге. Даже угрюмая Миранда выглядела заинтересованной, а Ленора, стоявшая чуть поодаль, поправила очки и смотрела на новую учительницу с каким-то странным, почти благоговейным ужасом. Но меня не покидало чувство тревоги. Слишком яркие перчатки для женщины, которая хочет казаться скромной, слишком тёплая, почти наигранная улыбка для места, где даже монахини разучились искренне радоваться и слишком пристальный, цепкий взгляд, который она бросила на нас, на девочек, — не рассеянный, как у учителей, а изучающий, будто она что-то ищет… «Красные перчатки», — мысленно повторила я, провожая взглядом фигуру мисс Джесс, которая под руку с Настоятельницей направилась в сторону главного корпуса. Её тёмный плащ резко контрастировал с серыми стенами и бледными лицами монахинь, и в этом контрасте было что-то неправильное, тревожное. — Эми, ты идёшь? — Стелла уже почти бежала к крыльцу, где столпились девочки, желающие получше разглядеть новую учительницу. — Иди, я догоню, — ответила я, но сама осталась на месте. Я смотрела, как мисс Джесс исчезает в дверях пансиона, и в голове моей вертелась одна мысль, холодная и тяжелая, как те часы, что я украла у Джозефа. «Кто вы на самом деле, мисс Джесс? И почему мне кажется, что с вашим появлением в нашей и без того странной жизни начнётся что-то новое? И вряд ли хорошее…» Ветер донёс до меня обрывок её разговора с Настоятельницей: — …так давно мечтала здесь оказаться, матушка. Вы даже не представляете, как давно… Я поёжилась, кутаясь в шерстяную накидку. День, начавшийся так серо и скучно, вдруг обрёл цвет: выцветший красный цвет — цвет вина, крови и затаённой опасности…