home is still loud

Держаться города после всего произошедшего было крайне трудно, но у обоих Байерсов сегодня уж точно не было выбора.  Пока у Дороти в голове крутились различные мысли, словно хомячки из школьной лаборатории в колесе, старший Байерс выглядел изрядно помотанным для любого рода размышлений. Тут смешалось и горе, и ужасное, терзающее чувство вины, которое и Дороти, конечно, не отпускало, но с Джоном всё было иначе. Абсолютно по другому. И всё же, после того инцидента в коридоре с неожиданно вмещавшейся Нэнси Уиллер и компашкой Стива, который точно с самого момента его существования послужил лишь очередной мыслительной жвачкой для всех присутствующих ( за исключением недалёкого Томми и его подружки ), кудрявая Байерс настояла на своём, а именно, на повторном визите в архивы при библиотеке Хоукинса. Она не знала точно, найдёт ли там что-то большее, это всё таки архив, но знала, что хочет хотя бы чуть-чуть отвлечь такого хоть и молчаливого, но уже вдоль и поперёк растерзанного собственными мыслями, старшего брата. Ставки никакой и в помине не было, хоть Дороти была и не из глупых, просто в такие моменты как никогда хочется быть правым. Особенно в том, что ты буквально щупал и рассматривал вдоль каждого миллиметра намедни.  Архив выглядел… иначе. Хотя, если быть честным, он был тем же самым, те же стеллажи, те же подшивки. Тот же запах пыли и старой бумаги, который вчера почему-то показался ей почти уютным и сладким. Дойдя до нужной секции Дотти замерла у входа на секунду дольше, чем нужно. — Вот здесь, — сказала она наконец, слишком быстро, словно боясь, что то, зачем они сюда пришли может убежать. — Я была здесь. — Вчера? — уточнил Джонатан, без особого интереса. — Да. После школы. Пока ты… — она осеклась, — не важно. Он ничего не ответил. Просто прошёл дальше и опёрся плечом о ближайший стеллаж, скрестив руки, его поза говорила сама за себя: давай, доказывай. Ну, Дороти и начала, она подошла к столу, привычно села в позу сгорбленного учёного и приступила к штудированию файлов. Руки действовали уверенно, слишком уверенно для человека, который «что-то себе придумал». Она знала, куда тянуться, что открывать, и откуда «сдувать пыль». — Я листала вот это, — проговорила она, вытаскивая нужную подшивку. — Новости сообщества, но не подряд. Я смотрела даты. Бумага зашуршала, один раз, второй. Она перелистывала всё быстрее. — Это было здесь, — сказала она уже громче и более уверенее. — Я точно помню.. Джонатан, ну взгляни же! Байерс же в ответ на возгласы возбуждённой сестры только вздохнул. — Дороти… — Нет-нет, ты послушай, — она резко подняла голову. — Я видела заметку. Маленькую и почти незаметную, там было сказано про ребёнка, без имени, лишь дата и район. И она снова уткнулась в страницы, будто могла вытащить нужный текст силой взгляда. Пропавшая собака. Подростки, сбежавшие из дома. Пожар в амбаре. — Не то… — пробормотала она. — Не это… — продолжала молвить зеленоглазая, пока страницы кончались. Она вернулась назад. Потом ещё раз. — Этого не может быть, — выдохнула Дороти. — Чего именно? — в голосе Джонатана впервые прорезалось что-то вроде усталого раздражения. — Здесь было, — она постучала пальцем по бумаге. — Вчера. Шестое ноября, воскресенье. Я даже подумала, что это странное совпадение и поэтому это запомнила. — Ты могла ошибиться, — сказал он. — Ты была на нервах. На что Дороти лишь резко подорвалась, словно больше не могла мириться с несправедливостью отсутствия совпадений. — Я не путаю такие вещи. Она подошла к картотеке. Со скрипом вытащила ящик, затем второй. Карточки скользили под пальцами — плотные, пожелтевшие, будто даже упрямые. — Я видела ещё одну, — почти шёпотом. — Про лабораторию. И там было написано… что-то вроде «подробности не разглашаются». — Дороти. — И ещё была пометка, — она говорила быстрее, чем думала. — внизу, другим почерком. Я обратила внимание, потому что он был… злее. Неровный, словно с другим нажимом.  Она остановилась, но карточка в руках была чистой, ни чужого нажима, ни строчки, ни пометки. — Её убрали, — вымолвила Байерс. — Ну кого «её»? — Джонатан уже не скрывал скепсиса. — Это, — она резко обернулась. — Всё это, как-будто его никогда не было. Джонатан молчал, и это молчание было гораздо хуже, чем любые слова. — Ты думаешь, я это выдумала? — замечая уже откровенное недоверие, спросила Дотти. — Я думаю, — он медленно подбирал слова, — что ты слишком много на себя берёшь. И ищешь ответы там, где их нет. — Потому что тебе проще так думать, — тихо сказала Дороти. — Проще, чем признать, что что-то не так и попытаться разобраться. Именно в этот момент предательски прорезался голос миссис Колдвел, на который и Джонатан и Дотти обернулись, только девушка словно на знаковое и такое опустошающее: время вышло.  — Прошу вас, тише. Библиотекарь стояла у дальнего стеллажа, глядя поверх очков. — Какой кошмар… — пробормотала она, покачав головой. — Совсем у девочки крыша поехала. Держитесь. Слова были брошены Джонатану как спасательный круг. Он выпрямился. — Пойдём, — коротко сказал он, не глядя на сестру. Он больше не стал спорить. Просто взял её за локоть и вывел из архива, как выводят тех, кому пора домой. Но Дороти ещё секунду смотрела на пустые карточки, оставшиеся за спиной, на место, где что-то было, а теперь — нет. И впервые ей стало по-настоящему страшно не от того, что она видела вчера, а от того, что сегодня это исчезло. Исчезло именно то, о чём она вчера думала, просверливая потолок до дыр. О чём сомневалась, но так дрожала и переживала ещё с утра, пока пыталась дозвониться и найти немного ответов хотя бы у семьи Уиллеров.  Дом встретил брата и сестру слишком ярким светом в гостиной, и уже привычной слишком громкой тишиной. Джойс стояла посреди гостиной с телефоном в руках, лицо  было бледным, глаза — стеклянные. — Он… — она запнулась, всё ещё стоя у телефона, будто и не заметила, как дети вошли в дом. — Мне показалось, что это был Уилл. — Мама, — Джонатан ежесекундно напрягся. — Ты просто… — Я слышала его, — голос дрожал. — Он говорил… — Я верю ей, — выдохнула Дороти, вырываясь из хватки Джонатана, который резко обернулся, будто пытаясь понять, к кому первому бросаться. — Что? — процедила удивлённая Джойс, будто только что обрела единомышленника в лице собственной дочери. — Я верю тебе, мам, — повторила Дороти. — Это не просто… не просто горе. Это что-то другое. Когда именно он тебе звонил? — Хватит, — Байерс повысил голос. — Хватит! Не хватало нам тут двух сумасшедших! Он развернулся к сестре, которая в моменте точно окаменела не в силах что-либо возразить. — В свою комнату. Сейчас же. — Но… Джонатан, я не сумасшедшая! — словно отчаянно пыталась перекричать остатками рассеивающейся уверенности девушка. — В комнату, Дороти! Пожалуйста. — взглядом указывая на еле стоящую на ногах мать продолжать просить Джонатан. И Дотти не стала возражать, она просто замерла. Потом развернулась и ушла, не оборачиваясь ни на заплаканную мать, ни на вымотанного брата, просто убежала хлопнув дверью так, что задрожали стены, будто это могло её спасти. Пока Джонатан пытался "вразумить" Джойс спокойным голосом, таким, каким говорят, когда пытаются удержать дом от окончательного раскола, Дороти сидела на кровати, прижав колени к груди как в детстве, и именно в этот момент она впервые отчётливо поняла: если она права — ей никто не поверит, а если она не права — значит, она действительно сходит с ума. И оба варианта были одинаково страшными. В глазах защипало, а нос начал бесконтрольно выдавать подобие всхлипов, пока ладони пытались хоть как-то унять звуки, исходящие от девушки. Всё точно как в детстве, только теперь к ней на помощь никто не придёт, придётся справляться самой, если она хочет быть правой.  С этими мыслями Байерс обвила себя руками, точно кокон, и аккуратно, постепенно покачиваясь из стороны в сторону, инстинктивно приземлилась на подушку. Пока тушь текла из заплаканных кукольных глаз, а румяна оставались на одеяле, как напоминание о ещё утренней радости, Дороти Байерс погрязала в своих самых худших кошмарах. Спустя время веки самовольно закрылись и она безвыходно погрузилась не в сон, нет, по ощущениям скорее в чёрную дыру, где не было видно конца, но там хотя бы было тихо. Утро наступило не сразу. Сначала был серый свет, который медленно сквозил через занавески, цеплялся за углы мебели и делал дом чужим. Потом тишина, та самая, утренняя, когда мир вроде бы продолжает жить, но внутри ничего не шевелится. Мама, которая в спешке выпорхнула из дома, хотя телефон больше не звонил, так что можно было только предполагать, сколько раз измученная Джойс перед этим таращилась на трубку в ожидании ещё одного звонка. Дороти сидела за кухонным столом, уставившись в кружку с давным давно остывшим крепким чёрным чаем. Она не помнила, как заварила его, не помнила, как сюда пришла, как вообще продрала опухшие от вчерашней истерики глаза. Казалось, что ночь просто оборвалась, и её без предупреждения оставили на утро, просто с тем же страхом, только более усталым. Лампочка на кухне моргнула, девушка вздрогнула раньше, чем успела себя одёрнуть, и резко отвела взгляд, будто это могло что-то изменить. Точно призрак Джонатан появился в дверном проёме, уже одетый, с ключами в руке. Он выглядел так, будто не спал вовсе: осунувшийся, с тенью под глазами и с тем выражением лица, которое появляется, когда человек держится исключительно на остатках надежды. — Я выйду, — сказал он. — Куда? — подскакивая поинтересовалась сестра. Он замер, будто понял это только после того, как слова уже вырвались. — Просто… проветриться, — добавил Байерс после короткой паузы. — Подумать. Дороти много хотела сказать ему. И про архив, и про вчера, про заметку, которой больше нет, про то совпадение, которое не могло быть случайным, про то, что она не может просто сидеть и ждать, пока кто-то решит за неё, что реально, а что — нет. Но слова застряли где-то между горлом, злостью и виной. — Отлично, — сказала она вместо этого. Он посмотрел на неё — коротко, виновато, и вышел. Дверь закрылась, это было так.. оскорбительно? Потому что Дороти осталась одна. Сначала она просто сидела, потом встала, прошлась по дому, касаясь мебели, будто проверяя, настоящая ли она. Затем последовало окно, замок. Ещё раз окно, зачем, она сама не знала. Но в конце концов она остановилась у двери ванной. «Я просто помоюсь»,  сказала она себе. «Смою эту ночь».  Вода пошла горячей почти сразу, несмотря на начало прохладного сезона в Хоукинсе. Пар поднялся, зеркало запотело, и отражение исчезло — как будто его и не было. Байерс опрокинкла одежду механически, без мыслей, без чувств, как-будто тело решило справляться само. Под душем сначала стало легче, и с первым приливом кипятка плечи опустились, а дыхание выровнялось. А потом она медленно сползла вниз и села прямо на кафель, прижав колени к груди. И всё. Воспоминание, точно стальной купол, накрыло её без предупреждения. Маленькая ванная, дверь заперта и подперта всем, чем только можно. Дотти сидит на полу, спиной к ванне, а Уилл устроился напротив, сжимая в руках обмылок Old Spice, который стащил у отца. Он уже почти превратился в нечто неопознаваемое, углы кривые, поверхность вся в надрезах и куче обмылков по бокам. — Смотри, — шепчет он и тихо смеётся. — Он похож на привидение. — Нееет, он похож на тебя, — фыркает зеленоглазая, наклоняясь ближе и подрезая «ноги». — Слишком худой. И явно не ест нормально... — Эй! Братишка толкает её плечом, едва заметно. Они оба улыбаются, нервно и в суете, но искренне, пока за дверью что-то грохочет, а голоса повышаются на явно не добрый тон. Уилл замирает. Пальцы сжимают обмылок сильнее. Дороти закатывает глаза и, понижая голос до шёпота, наклоняется к нему: — Расслабься. Наверное, не поделили диск, — говорит она тоном человека, который точно знает, что всё под контролем, ну, или прекрасно делает вид. — Папе опять показалось, что это его «Led Zeppelin». Уилл смеётся, прикрывая рот крохотной ладонью. — Или.. Или, представь, мама спрятала его «Pink Floyd», — добавляет он. — Вот видишь, — пожимает она плечами. — Ничего нового. Взрослые просто очень любят драмууу! — растягивая последний слог, с энтузиазмом констатирует старшая Байерс. За дверью снова раздаётся крик, на секунду заставляя её улыбку содрогнуться, но она не даёт этому случиться вслух. — Сиди здесь, — говорит она уже мягче, касаясь плеча мальчика, но всё ещё спокойно. — Я никуда не денусь, пойду отберу у них "яблоко раздора".  И это была правда. Тогда — правда, она никуда не делась. «Я же была здесь» Единственное, что молвит в унисон с капающей водой Дороти теперь, сидя под душем, пока струя льётся по волосам и спине, мягко окутывая вьющиеся волосы. «Почему я не была там?» Грудную клетку сжимает так, что становится больно дышать, перед глазами тысяча искр, девушка зажимает рот рукой, чтобы не закричать, хоть её и всё равно никто бы не услышал. Слёзы уже по привычке смешиваются с водой, и это почти смешно, будто можно притвориться, что она не плачет, будто можно так ловко обмануть себя. — Я знала, — шепчет она. — Я могла догадаться.. Прибежать в конце концов.. Кулак ударяется о бортик, один раз, второй, на большее Дотти не хватило, костяшки начали предательски ныть, как и боль, которая начала немного помогать. Она сидит так долго, что вода начинает остывать.  Когда девушка решается встать, ноги дрожат, словно спички, которые размокали бесчисленное количество времени под проливным дождём. В зеркале на неё глядит кто-то другой, глаза красные, щёки мокрые, но взгляд — цепкий, настороженный и точно готовый как к победе, так и к поражению. — Хватит, — наконец говорит она вслух. Голос срывается, но Байерс не отводит глаз, словно пытаясь отрезвить себя подщёчиной реальности. И у неё это получается.  Как попало промокнув волосы и натянув на себя самый большой свитер, Дороти прыгает в свои ботинки и крепко-накрепко шнурует последний бантик, будто подначивая саму себя: дороги назад нет. Дом за спиной кажется слишком маленьким, слишком опустевшим и кукольным, но в этот раз она уходит не потому, что психует или хочет что-то кому-то доказать, а потому что если она останется ещё хоть на минуту — она никогда себе этого не простит.