В добрый путь.

Хаск сидел на краю кровати, не раздеваясь. Свет он не включал. Лас-Вегас умел светиться сам — фонари, реклама, окна напротив. Этого хватало, чтобы видеть собственные руки. Его прогулка затянулась. Стемнело, и вновь появилось навязчивое желание проиграть все деньги — просто чтобы озадачить себя сложным вопросом: как заработать новые. А не заморачивать голову наполовину выдуманной историей с непредсказуемыми последствиями. Не хотелось быть причастным к чему-то глобальному, к чему-то криминальному и грязному. Он бродил по улицам с мыслью о том, что банк и загадочный счёт вызывают у него именно такие ассоциации. Но ведь сам Энтони — живой, тогда в баре — был мил и приятен. Грязью от него не пахло. У него был груз ответственности, который давил на плечи, но он всё равно держал осанку. Была печаль и тоска по будущему, которое с ним не случилось. Но Энтони всё равно улыбался тогда, на рассвете, и крикнул про «шанс». Перед тем как завернуть домой, Хаск зашёл и купил сигарет. Он убрал пачку в карман брюк — там она и осталась лежать. Теперь Хаск сидел на кровати и сверлил взглядом прикроватную тумбочку. На ней лежала зажигалка. Он взял её снова. Металл был холодный — как утром. Как тогда, на асфальте, когда Энтони кинул её Хаску резко и быстро, будто боялся передумать. «Моей любимой жене. Женевре». Любимой. Не «дорогой». Не «единственной». Не «навсегда». Любимой — так говорят о ком-то, кого больше нет. 1928 год. Свадьба. До рождения Энтони. До всего, что он рассказывал. С того, с чего и началась эта ужасная история. — Это не твоя, — тихо сказал Хаск в пустоту. — Ты просто носил её с собой. Он прокрутил зажигалку в пальцах. Потёртая. Такую не берегут в ящике. Такую держат рядом. Мамина, — подумал он, и это слово вдруг легло правильно. Как будто всегда там было. Теперь он был уверен — мамина. Хаск лёг и закрыл глаза. Газета снова всплыла в памяти. Чёрно-белое фото. Правая рука. Пистолет. Кафельная плитка в ванной комнате. Чисто и аккуратно. Слишком аккуратно. — Четыре миллиона долларов, — пробормотал Хаск. — Проиграл. Конечно. Энтони смеялся над казино. Говорил, что там пахнет отчаянием и дешёвым парфюмом. Провёл час. Проиграл пару сотен. Ушёл. Как Хаск помнил, это был первый визит Энтони в казино, и он не понял той магии, о которой все говорили. Тогда Хаск сказал ему, что тот ни черта не смыслит в волшебстве — или просто не страдает лудоманией. Он прокручивал весь их ночной диалог, как заевшую пластинку. Пытался зацепиться за что-то, найти ответ, убедить себя, что это плохой розыгрыш. Что никуда ему не нужно в течение сорока восьми часов. Что это бред. Что его с кем-то спутали — и он сам спутал Энтони с кем-то другим. Если бы у этого итальянца были такие деньги, он бы не сидел с Хаском всю ночь и не пил бы так, будто завтра не настанет. — Ты ненавидел казино, — сказал Хаск. — Ты сказал, что был там всего час. Но звонок. Звонок из швейцарского банка. Девушка с акцентом. Счёт — «дорогой и ценный». Всё это существовало. По крайней мере, в его памяти. Если он завтра явится в банк и скажет, что пришёл получить счёт по наследству, на него посмотрят как на сумасшедшего? Эта мысль пробуждала в нём безумный, безудержный интерес. Энтони говорил, что его убьют. Говорил спокойно. Как о погоде. Как о чём-то уже решённом. Но при этом — оставил зажигалку. Она внушала чувство вины. Хаск аккуратно вертел её перед глазами. Он, чёрт возьми, знал, что Энтони убьют, но ничего не сделал. Зажигалка давала мизерную надежду, что всё это — постановка. Что в конце он дойдёт до красного крестика на карте, заберёт сокровища, сорвёт джекпот — увидит и убедится, что Энтони жив. Хаск снова щёлкнул колёсиком. Пламя дрогнуло и выровнялось. — Ты знал, что я так просто это не оставлю, придурок, — тихо сказал он. — Если ты жив, я дам тебе хорошую пощёчину при встрече, клянусь. Он сел и долго смотрел на огонь, пока тот не обжёг пальцы. Зажигалка щёлкнула и погасла. Банк. Счёт. Четыре миллиона, якобы проигранные в казино. Некрасивая ссадина на красивом лице и лужа крови. *** Утро наступило слишком нагло и слишком рано.  Хаск почти не спал. Лежал, смотрел в потолок и считал трещины, которых раньше не замечал. Мысли возвращались к одному и тому же — банк. Наследство и чужие деньги. Он не любил долгов — ни своих, ни тем более чужих.  На тумбочке по прежнему лежал кусок металла. Из раза в раз он пробегался глазами в темноте по фразе, зная перевод наизусть.  Моей любимой жене.  В дверь постучали.  Почтальон ушёл быстро. На полу за дверью остался тонкий конверт и небольшая коробка. Без обратного адреса. — Чудеса, — Хаск начинал по-старчески ворчать и использовать сарказм чаще чем обычно - плохо дело.  Он закрыл дверь и некоторое время просто смотрел на посылку, будто она могла взорваться. А если кто-то из ”товарищей” Энтони прознал про то, что Хаск «наследник» и решил и от него избавиться? За последние двое суток много странного случилось со старым добрым саксофонистом, так что он спокойно допускал мысль о том, что в этой коробочке его поджидает смерть. Хаск постоял в коридоре ещё минуту. Потом сел за стол и открыл коробку. Кассета. Без подписи.  Он вскрыл конверт.  «Sorry Old man, I didn't have time to consult a psychotherapist.» — М, ясно, — очередной сарказм.  Он не спешил. Сначала сделал кофе. Слишком крепкий для того, чтобы выпить залпом. Потом выкурил сигарету, глядя в окно.  Можно было не слушать. Можно было оставить всё как есть и просто жить дальше. Но если на этой кассете записан второсортный флирт Энтони с извинениями за этот спектакль - он даст ему пощёчину посильнее при встрече, а после крепко обнимет.  Хаск вставил кассету в магнитофон. Магнитофон зажевал плёнку на секунду, потом послушно щёлкнул. Голос Энтони прозвучал сразу. Чистый. Ровный и уверенный.  — Привет, — сказал он. — Если ты это слушаешь, значит, всё получилось.  Хаск нахмурился. Получилось что? Хотелось спросить, но кассета не делала пауз.  — Я хочу, чтобы ты знал: у меня была хорошая жизнь. Семья. Дом. Люди, которые меня любили. Хаск медленно откинулся на спинку стула. Это была ложь. Изящная и заранее заготовленная фальшь.  Не потому, что слова были неправильные. Наоборот, они были слишком правильные. Отрепетированные. Такие говорят, когда дуло пистолета упирается в затылок.  В баре Энтони, запинаясь и со слезами на глазах, рассказывал ему настоящую историю, что ж теперь Хаск запросто мог уличить того во вранье. Потому что ложь в Энтони не вызывала никаких чувств, а актёр из него никудышный.  — У меня была… обычная жизнь. Без крайностей. Я всегда умел держаться в стороне от лишнего шума. Не высовываться. Думаю, это и есть главное, — послышался смешок.  Небольшая пауза. Как будто бы что-то сбило Энтони с мысли.  — Иногда полезно быть человеком, о котором мало что можно сказать наверняка. Я ведь заинтересовал тебя? Ты наверное подумал, что я какой-то скрывающийся беглец, мафия, убийства? Ха!  Тихий скрип и шорох.  — Я часто уезжал и не потому, что убегал. Просто мне нравилось смотреть, как меняются города. Везде можно найти место, если не задерживаться слишком долго. И тут мне подвернулся ты.  Ещё одна пауза. На этот раз длиннее. Хаск знал, из разговора в баре, что первое путешествие в жизни Энтони - путешествие в Вегас.  — Люди, которые были рядом, знали меня ровно настолько, насколько им было нужно. Думаю, это честно. Но ты..  Где-то вдалеке раздался голос. Резкий, раздражённый, тоже с акцентом: — Эй, хватит этой херни. Ты чё, педик? Без ванильных соплей давай. И поторопись, у нас нет времени. Несколько секунд тишины. Потом Энтони снова заговорил, чуть тише. — В общем, — сказал он, будто продолжал мысль, — если ты сейчас сомневаешься, то, наверное, это нормально. Я бы тоже сомневался. Он выдохнул и продолжил громче.  — Но некоторые вещи не требуют полного понимания. Достаточно просто не мешать им случиться. Щелчок. Будто кто-то коснулся микрофона.  В этот момент Хаск задумался: говорил ли Энтони про свою смерть или же про банк.  — Знаешь, иногда хватает одной вещи. Одного воспоминания. Одного человека, который делает всё это… терпимым. Просто помни: не всегда нужно дарить цветы или бриллианты, достаточно обойтись с кем-то по-человечески. Выслушать например. И этот «кто-то» почувствует себя любимым.  Щёлкнул предохранитель. Точнее на записи был металический щелчок, но у Хаска пересохло во рту, потому что в жизни ему доводилось слышать звук снятого с предохранителя пистолета. И это был именно он. Неужели это не шуточное прощание Энтони, а угроза с записью убийства.  — Спасибо за компанию. Это было…кстати. Запись оборвалась. В комнате стало невыносимо тихо. Энтони лгал. Лгал спокойно, аккуратно, будто читал по бумажке. И единственное место, где его голос дрогнул — это слово «любимым».  Хаск выключил магнитофон и долго сидел, не двигаясь.  — Ладно! Ты сумасшедший! — он встал из-за стола и принялся собираться. — Не думал, что это заразно!   Он не знал, что именно собирается получить в банке. Деньги, ответы или проблемы. Но он знал одно: если Энтони нашёл в себе силы сказать это слово под дулом пистолета — Хаск найдёт в себе силы произнести его вслух, когда наконец разгадает эту шараду и увидит вновь белое бледное лицо.  «Любимый».  Он сунул зажигалку в карман и вышел из квартиры.  ***  Утро было серым, не по-вегасски тихим. Солнце вроде бы светило, но не грело — как будто делало вид. Заходить в пекарню он не стал. Его гложило чувство вины. Да и он до конца не разобрался с собой и делами, которые внезапно на него свалились. Чёртовы спички будь они неладны.  Он шёл без спешки, руки в карманах пиджака, пальцы сжимали зажигалку. Проверял — на месте ли. Как будто она могла исчезнуть, ровно так же как и её владелец.  Пару кварталов всё было нормально. Город жил своей жизнью. Кто-то ругался у таксофона, кто-то тащил ящики в лавку, где всегда пахло рыбой. Машины проезжали слишком близко, но это было привычно. Потом Хаск заметил, что стал оглядываться. Не резко. Не испуганно. Просто — чаще, чем обычно. Параллельно он всматривался в лица прохожих пытаясь увидеть знакомые черты лица.  Хаск почти внезапно остановился у витрины с манекенами - сделал вид, что разглядывает галстуки. В отражении мелькали прохожие. Женщина с ребёнком, пожилой мужчина с газетой, парень в светлом пальто, шайка подростков.  Ничего.  Хаск пошёл дальше.  — Ты просто себя накручиваешь, — тихо заверил он сам себя. Но ощущение не уходило. Оно не было острым. Скорее — плотным. Как будто воздух стал гуще, и каждый шаг в нём оставлял след. У улиц есть глаза, у стен есть уши. Он свернул не там, где обычно. Потом ещё раз. Проверил — не идут ли за ним. Никто не шёл.  Это было хуже. Потому что если никто не идёт, значит, либо он сошёл с ума, либо за ним следят так, чтобы он этого не видел. Хаск вспомнил голос на кассете. Тот момент, где Энтони замолчал, будто прислушиваясь к комнате. Он знал, что даже стены слушают. У перекрёстка он замер, пропуская поток машин. Утренний ветер дул в лицо. В голове всплыл Энтони, стоящий на бордюре, счастливый и подсвеченный солнцем, как будто изнутри. Хаск улыбнулся сам себе.  Здание банка выросло неожиданно. Слишком чистое и слишком спокойное. Стекло, камень, охрана у входа — всё выглядело так, будто здесь никогда не происходило ничего плохого. Хаск остановился через дорогу. Посмотрел на отражение в стекле напротив. Усталый мужчина. Саксофонист из бара. Никакой мафии, никаких четырёх миллионов, никакой семьи, которая могла бы выслеживать его и мстить.  — Почему именно я…? — Хаск не заметил, как проговорил мысль вслух.  И сразу же — ответ, от которого стало не по себе: «достаточно обойтись с кем-то по-человечески. Выслушать например.»  Он перешёл дорогу. Каждый новый шаг был тяжелее предыдущего. У дверей банка он обернулся в последний раз — резко, почти зло. В надежде уличить кого-нибудь в слежке.  На секунду ему показалось, что в отражении стекла кто-то стоит слишком близко. Чёрный силуэт. Неподвижный.  Хаск моргнул. Это был просто его собственный отражённый пиджак. Он толкнул дверь и вошёл внутрь, оставив улицу снаружи. И только тогда понял, что всю дорогу сжимал зажигалку так крепко, что на ладони остался след.  ***  Внутри было прохладно. Не холодно — стерильно. Воздух пах бумагой, средством для мытья полов и чем-то ещё. Запах, как у людей, которые привыкли хранить чужие тайны. Хаск подошёл к стойке. Его попросили подождать. Он ждал, стоя, не садясь, будто если сядет — станет обычным посетителем. А он чувствовал себя игроком, который вошёл в зал в не очереди, не по билету.  — Господин Хаскер, — наконец сказала женщина за стойкой. — Пройдёмте. Кабинет был маленький. Стол. Два стула. Папка. Всё слишком просто для того, чтобы передавать счета и огромные суммы.  Женщина листала бумаги молча. Спокойно. Как будто он пришёл за выпиской, а не за чужой жизнью. — Вы указаны как наследник, — сказала она наконец. — Но, прежде чем мы продолжим, мне необходимо подтверждение. Хаск кивнул. Сердце билось ровно, но в груди было горячо. Как перед выходом на сцену. Давно забытое чувство. Он выступал шесть дней в неделю, год за годом с двадцати пяти лет, выход под аплодисменты, мнимая слава - всё это давно приелось. И тут снова он - вкус жизни. Азарт.  — Кодовое слово, — добавила она.  Вот оно.  Он не ответил сразу. Позволил паузе растянуться. Это было частью игры. Он чувствовал её — почти физически. Энтони бы оценил. Он вообще, как казалось Хаску, любил всё «физическое». Зажигалка была тому доказательством. И кассета. С сопливой, философской речью про человеческие качества и судьбу-злодейку.  «Любимая», — всплыло само собой. Не как догадка, а как эхо. Хаск усмехнулся и поднял глаза. — Любимая. Женщина не отреагировала. Только посмотрела в папку, затем — на него. Секунда. Вторая. Он поймал себя на том, что наслаждается этим. Азартом. Риском. Тем, как тонко всё выстроено. Как Энтони заставил его думать, а не угадывать. — Спасибо, — сказала она наконец. — Всё верно. Что-то внутри Хаска щёлкнуло. Ты знал, — подумал он. — Ты знал, что я дойду. Женщина перевернула страницу. — Сумма на счёте составляет четыре миллиона долларов. Хаск моргнул. Четыре. Газета. Кричащий заголовок. Проиграл и банкротился. Ложь. Он почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке — почти безумной. — Повторите, пожалуйста, — сказал он спокойно. — Четыре миллиона долларов, — так же спокойно повторила она. Пазл сложился с щелчком, от которого стало трудно дышать. Энтони не проиграл. Спрятал. Оставил след. — Простите, — сказал Хаск и подался вперёд. — Мне вчера звонили. Сказали, что это из банка…  Женщина подняла на него взгляд. Впервые — с лёгким удивлением. И перебила его: — Мы не звоним наследникам, господин Хаскер, — ответила она. — Только направляем письменное уведомление. Оно было отправлено вам по почте. Хаск откинулся на спинку стула. Вот и всё. Не банк. Не ошибка. Не совпадение. — Понятно, — сказал он тихо. Сестра — подумал Хаск. Или кто-то другой кому тот доверял.  Он вдруг ясно увидел Энтони — не умирающего, не загнанного, а сосредоточенного. Просчитывающего. Перекладывающего фигуры. Человека, который соврал даже в собственной смерти. Если ты просчитал это, — подумал Хаск, — ты мог просчитать и выход. Надежда поднялась в груди резко, почти больно. Глупая и опасная. Но живая. Он представил, как Энтони где-то сидит — без имени, без прошлого, с пустыми карманами и лёгкой улыбкой. И знает, что Хаск сейчас здесь. — Мы можем продолжать? — спросила женщина. Она уже подготовила какие-то бумаги и выложила их на стол.  Хаск кивнул. — Да, — сказал он. — Конечно. Он снова почувствовал азарт. Не из-за денег. Из-за игры. Потому что если Энтони жив — он оставил ему не наследство. Он оставил ему маршрут.