В добрый путь.

— В какой руке у него пистолет на фотографии? — Хаск всё ещё стоял по середине маленькой пекарни.  Моника принялась вытирать кофе со стола. Шон хмурясь, присмотрелся к фото.  — В правой. Вроде бы. Какое это имеет значение? — он теребил газету в руках.  — Он правша! У него посередине ладони рана от ножа! Сквозная! Он ей шевелить не мог! — Хаск размахивал руками. — А на щеке у него! Ссадина! Не было её шесть часов назад!  — Боже правый, дружище, что стряслось? — мужчина по ту сторону стойки отложил газету.  — Я не знаю, Шон! Этот парень!  — Тише, Хаскер… — Моника приложила ему руку ко лбу, проверяя температуру.  Она была обворожительной молодой и горячей темнокожей девушкой. Но к Хаску относилась, как к собственному отцу. За это он очень ценил её и уважал.  Выдохнув, он перехватил её руку и отвёл от своего лба.  — Спасибо.  — Сходи полежи… Прими душ… — Моника взяла его за плечи и посмотрела на Шона.  — Хаск, ты же знаешь, люди в Вегасе мрут как мухи. Почему этот белый парень заставил тебя так волноваться? Знаешь его?  — Я пил с ним сегодня всю ночь. Он предупредил меня о том, что его застрелят, а я не поверил. Может…  — К чёрту этого парня! Он же знал, что с ним случится, сбежал бы! Тут нет твоей вины.  — Но тут сказано, — Хаск указал на газету. — Что он сам себя прикончил. Почему не написали, что это убийство?  Моника поправила ему воротник рубашки и погладила его по щеке, после продолжила вытирать стойку от остывшего кофе.  — Заказная статья. Или же кто-то обставил это как самоубийство. Ты не первый день живёшь и сам знаешь как это бывает, — Шон пожал плечами и протянул газету обратно Хаску. — Моника права, иди отдохни. Паренька жалко, если всё так, как ты говоришь. Можешь сходить узнать, когда будут похороны.  Хаск взял газету. Свернул её и вышел из кафе извинившись. Что-то не давало ему покоя. Что-то было не так. Энтони утверждал, что казино ему не близко и он провёл там всего час, проиграл пару сотен и ушёл. Какие к чёрту четыре миллиона долларов? Если у него и правда были такие деньги, то это частично подтверждает то, что он был из Мафии. Ну а если он лжец, просто мажор, проигравший, всё что у него есть. Или аферист, погрязший в долгах, который вешал лапшу на уши, лишь бы стрясти с Хаска ещё денег. Са-мо-у-бий-ство. Хаск крутил это слово в голове пока шёл до своего подъезда, потом пока поднимался по лестнице и пока открывал ключом квартиру. Как только зашёл внутрь, развернул газету на письменном столе и присмотрелся к фотографии. Глаза были замазаны, но Хаск точно знал, что они голубые и холодные, левый глаз чуть темнее правого.  — Ссадина… — Хаск ткнул пальцем в снимок.  Он точно помнил, что её не было. Энтони не был вспыльчивым, чтобы нарваться на кого-то по пути в отель. Всё это было странно. Хаск был рад познакомиться с ним и принял то, что видит его первый и последний раз в жизни, раз Энтони, прощаясь, отказался брать его номер. К счастью, Хаску повезло и он всё таки оставил ему свой номер. Он был вышит на платке, а платок остался у Энтони. Бывшая пассия Хаска уверяла его, что лучше подписывать или оставлять контактный номер на своих вещах, чтобы они обязательно вернулись к хозяину. Платок был одной из жертв той дамочки. Хаску искренне было плевать, потеряет он этот клочок ткани или нет. Сейчас же он был рад, что оставил, казалось, столь ненужную вещь именно Энтони. Холодная вода помогала привести мысли в относительный порядок. Он стоял под душем. И смотрел на свои руки. Не могло же ему это всё привидится? Он точно помнил, что у Энтони огромная рвана рана на правой ладони, пальцы его не слушались, как он смог нажать на курок? За сколько часов или дней «Нью Йорк таймс» пишут свои статьи? Как новость о смерти Энтони, который был жив семь часов назад оказалась в свежем выпуске, который продавали с раннего утра? Может Хаск и вовсе спутал его с кем-то? Мало в Лас-Вегасе туристов из Италии? Может это всё розыгрыш и сейчас ему наберёт только проснувшийся Энтони скажет, что совсем не помнит, что вчера было и спросит переспали они всё таки или нет?  Раздался звонок.  Хаск не ослышался. Трезвонил его стационарный телефон. Он выскочил из душа, накинул халат и подбежал к телефону.  — Алло?  — Алло! Добрый день! Простите, что беспокою, — на другом конце трубки был женский, не знакомый ему, голос. — Я звонила час назад, но никто не взял трубку. Вы Х… — девушка запнулась.  Было похоже, что она читает его имя с какой-то бумажки.  — Хаскер? Шелуха? — её голос стал звучать мягче. Она тоже была иностранкой, у неё был какой-то не известный ему акцент.  — Да. Это я. В чем дело?  Хаск стоял оперевшись руками о письменный стол и рассматривал помятую газету. Телефон он прижимал плечом к уху.  — Вас беспокоит Швейцарский банк. Вы были указаны, как законный наследник, которому переходит счёт в нашем банке. Вам знаком человек по имени Энтони Висконти?  Мурашки пробежали по спине и капля холодного пота скатилась по затылку к шее. Энтони. Он знал его, но при чём здесь Швейцарский, мать его, банк? И почему Хаск является наследником. Наследником чего?  — Да, чёрт возьми! Я его знаю! Что с ним?  Хаск не заметил, но его трясло.  — Он умер, сэр. Поэтому я звоню вам.  Хаск выронил трубку. Потом, провёл по своим волосам рукой, приглаживая их. Надо бы успокоиться и просто разобраться что здесь творится. Из трубки доносился женский встревоженный голос. Он поднял телефон и прокашлялся.  — Да, простите.  — Это вы меня извините! Я думала, что вы в курсе! По новостям недавно сообщили его имя.  — Я не смотрю телевизор. Что ещё говорили в эфире?  — Ничего такого. Раз он вам знаком, то не могли бы вы пожалуйста прийти в банк, в ближайший к вам филиал, для оформления документов? Это можно сделать в течение сорока восьми часов, если сейчас вам не удобно. Мы работаем круглосуточно!  Хаск записал прямо на газете «48 часов». И перехватил рукой телефонную трубку поудобнее.  — Подскажите пожалуйста, а что за счёт? Какая сумма и могу ли я не вступать в наследство?  — Увы я не могу разглашать эту информацию по телефону, но вы можете проследовать в наш офис, для получения ответа на свой вопрос. Что на счёт наследства - да. Вы можете просто не приходить. Но я не советую, обычно у нас хранят очень ценные и дорогие вещи.  — Я знаю, что обычно хранят в Швейцарских банках! Воры и преступники со всего света сбегаются к вам, чтобы сохранить своё крайне опасное наследство! Поэтому и спрашиваю, что за счёт! Я не хочу быть вляпан в какую-то историю! Если вы не в курсе, то Энтони убили сегодня утром и обставили всё как самоубийство!  Хаск думал, что девушка выслушает его и что нибудь скажет, но вместо этого она повесила трубку со словами «решать вам, Хаскер».  Он присел на кровать и схватился за голову. Он поймал себя на странной мысли: Энтони никогда не говорил о деньгах. Вообще. Ни хвастовства, ни осторожных намёков, ни той особой интонации, с которой лгут люди, привыкшие считать нули. Он говорил о боли — спокойно, почти скучно. О семье — так, будто это чужая жизнь. А о будущем… Энтони не говорил о будущем вовсе. Что же он вчера натворил. Зачем вообще полез со своими спичками.  Говоря о спичках… Энтони усмехнулся тогда в переулке — не благодарно, не тепло, а так, будто Хаск протянул ему не способ поджечь сигарету, а воспоминание. Спички ведь остались у Энтони, а он отдал взамен и на прощание свою зажигалку. Хаск достал из шкафа пиджак и нащупал в кармане холодный металл. Зажигалка была тяжёлой, старомодной, не похожей на вещь человека, который пил кисло-сладкий апероль с большим удовольствием, ночевал где придётся и одевался в брючные костюмы со шляпой.  Не его зажигалка, — вдруг отчётливо понял Хаск. — Она не могла быть его. Она была изящной, а Энтони был потрёпанным.  На зажигалке красивыми буквами с завитками были выведены слова на итальянском и дата. Он разобрал лишь имя «Женевра»…  Имя царапнуло память. Не потому что он знал эту женщину — потому что Энтони никогда не называл имён, когда говорил о семье. Ни матери. Ни сестры. Будто имена были чем-то опасным. Он своё-то имя тогда в баре с трудом сказал…  Хаск долго не мог сидеть на месте. Квартира давила. Стены будто сдвинулись ближе. Он снова надел рубашку и уже новые чистые брюки. Сунул зажигалку в карман и снова спустился вниз — туда, где пахло кофе и свежим хлебом, туда, где всё ещё было утро, а не смерть.  В пекарне было людно. Шон стоял за стойкой, протирал чашки и что-то насвистывал. Увидев Хаска, он нахмурился. — Хаскер! Ты чего не спишь? Я думал, ты послушаешь Монику и отлежишься.  Его старый друг и правда выглядел обеспокоенным. Учитывая то, что Хаск утром ничего не объяснял, лишь разлил кофе, накричал и ушёл.  — Шон… — Хаск опёрся локтями о стойку. — Ты итальянский знаешь? Бариста поднял брови. — Немного. Ты же знаешь, моя мама заставляла его учить, когда я был мелким. А что? — он глупо улыбался.  Хаск молча выложил на стойку зажигалку. Металл тихо стукнулся о дерево. Шон взял её в руки, повертел, присвистнул. — Красивая. Старая. Где ты её достал? — Просто переведи, — Хаск не отрывал взгляда от его пальцев. — Пожалуйста.  Шон прочитал про себя, медленно, шевеля губами. — «Alla mia amata moglie, Ginevra.» — мужчина задумался и демонстративно почесал голову. — И дальше дата. Шестнадцатое апреля 1928 года. Он поднял глаза. — «Моей любимой жене, Женевра.»  Хаск кивнул. Слово «любимой» будто осело где-то в груди. — Это всё? — спросил он. Шон пожал плечами. — Всё. Ничего хитрого. Обычная надпись. Такие делают на свадьбу. «Обычная», — подумал Хаск. Но Энтони никогда не говорил обычными словами. Точнее пытался, но выходило у него скверно. Хаск вдруг вспомнил, как про себя называл его сумасшедшим.  Свадьба, жена, апрель двадцать восьмого… какова вероятность, что эта вещь когда-то принадлежала некой Женевре, которая была любимой женой и знакомой Энтони? Хаск уставился на зажигалку в чужих пальцах.  Зажигалка была предназначена для мамы Энтони. И эта зажигалка - не про любовь мужчины к женщине. Она про утрату. Хаск вдруг понимает, что это не романтический жест взрослого мужчины. Это жест ребёнка, который берёт с собой единственное тёплое. Греющее душу. Только эту слащавую историю, резало слово «любимой». Если верить рассказу Энтони, если верить этому придурку, то его отец убил «Женевру».  — А имя… — Хаск запнулся. — Часто встречается? — Женевра? Не особо. Старое. Благородное, что ли. Хаск забрал зажигалку и сжал её в ладони. Он вдруг ясно понял: если бы это была просто память — Энтони бы её не отдал. Если бы это была просто ценность — он бы её продал. А если это было единственное место, где его мать всё ещё была любимой — тогда всё вставало на свои места.  — Спасибо, приятель, — тихо сказал Хаск. — Да не за что, — Шон нахмурился. — Хаск… ты в порядке? — Нет, — честно ответил он. — Разберусь с одним дельцем и буду в порядке.  — Это на счёт того парниши из утренней газеты?  — Я не знаю, Шон. Прости, я пойду продышусь.  Он вышел из пекарни, так и не взяв кофе.