Превращение моего великолепного павлина

      Шум и гул за дверью кафедры возвещают о перемене. В сотый раз нервно проверяю презентацию, захлопываю ноутбук и тяжело выдыхаю. — Что, Александра Петровна, снова к первому курсу на растерзание? — тянет заведующий кафедрой физиологии, лысоватый мужчина лет пятидесяти, с привычным скользким взглядом. — Поток нормальный. Если бы не пара особо ярких личностей, — устало отзываюсь я, с намеком на будущий геморрой. — Ничего, адаптируются, — философски замечает он, вертя ручку между пальцами. — Хотя дети сейчас наглые, а мы с ними носимся как с писаной торбой. Студентов мало — нагрузки нет. — Знаю, — киваю. — Всё, я пошла. На баррикады.       Встаю, хватаю ноут и кошусь в зеркало у двери.       «Старая кошёлка», — услужливо подкидывает внутренний саботажник.       Мысли жалят: сорок лет, лишний вес, рост — метр шестьдесят с кепкой. Разведёнка-стандарт, застрявшая между «училкой в отпуске» и «тёткой с дачи». Хочется спрятаться не только от мира, но и от самой себя.       На ходу одергиваю мешковатый серый свитер, мужественно пытающийся замаскировать нескрываемое, и влетаю в аудиторию, где воздух пропитан мелом и юношеским парфюмом. Студентов маловато: одна группа на экскурсии. Остались две — и моя кураторская в их числе.       Подключаю ноутбук, быстро окидываю взглядом ряды — сонные лица, телефоны в руках — здороваюсь и бормочу извинения за опоздание.       В первом же ряду взгляд цепляется за двух местных звёзд — студенток из непростых семей, у которых всё «от природы»: губы, зубы, ногти. И шмотки известных брендов. Они смотрят с презрительно-насмешливым выражением, будто пришли сюда только ради тренировки мимики. На мгновение ощущаю себя еще меньше и ничтожнее. Впрочем, быстро беру себя в руки. — Тема: эволюция, анатомия и физиология мозга, — объявляю, стараясь звучать генералом перед битвой. — А когда половая система? — басит голос сбоку, колкий, как бархат с шипами.       Низкий, глубокий, он вызывает одновременно и непонятный трепет, и яростное желание закатить глаза до хруста. В уме тут же выстраивается фраза из трёхэтажного мата.       Я поднимаю голову — и встречаюсь взглядом с молодым человеком. Зелёные глаза внимательно ловят каждую мою реакцию.       Чёртов Кирилл Паунков.       Для девушек, вьющихся вокруг него стайками декоративных рыбок, он — Кирюша. Для парней-одногруппников — Кирка. А для меня — Паун (с сербского — павлин). Да-да, именно павлин. Если перья когда-нибудь научатся ходить на двух ногах, это будет он — хвост веером, взгляд сквозь всех.       Он старше остальных в группе, однако по семейной прихоти оказался на дневном отделении, изучая биоинженерные технологии. Вернее... не учится — его учат. Не он выбрал, родители решили. Слухи шептали: за границей сорвался — пьянки, тусовки, пары в игноре. Родители выдернули родового 'гения' домой, чтоб не утонул в собственной блескучести.       Паун — идеальный образчик. Разбалованный, блестящий… и, что хуже всего, великолепный. Красив до безобразия. Не субтильный мальчик из моды, а высокий, атлетичный, с четкими линиями тела. У него лицо, достойное афиши, если бы не заносчивость владельца. Волны пшеничных волос, зелёные глаза — холодные, как аквамарин.       Факультет кишит красавчиками, но его красота отличается надменной отстраненностью — так выглядят люди, слишком привыкшие к восхищению. Уставшее величие, ходячий памятник самому себе.       И этот недоделанный царь выбрал меня целью для своих насмешек.       Я корчу недовольное лицо. – Кирилл, если эта тема вам настолько жизненно необходима, можете пройти её самостоятельно, – замечаю я. – Я её давно изучил практически. Даже могу показать наглядно, – ухмыляется он.       Хочется придушить этого ребёнка, которому я едва достаю до плеча. Заорать: «Заткнись! У меня и без тебя проблем по горло: кредит, дочь за границей, требующая вложений, пожилая мать, маленькая зарплата и, как вишенка на торте, сломанная стиралка!»       Однако вслух я произношу строго и сдержанно: – Когда будем проходить столь интересную вам тему, я непременно предоставлю вам возможность всех нас просветить. А теперь вернёмся к сегодняшнему материалу. – Скучная вы женщина, – лениво фыркает он.       Сердце ёкает.       Я? Скучная?       Я, чьи лекции проходят на одном дыхании?       Я, вставляющая шутки, жизненные примеры и даже мемы, чтобы эти дети хоть изредка отрывались от зомби-телефонов?       Вот уж нет. Это как нож в сердце, да ещё и с поворотом.       Я игнорирую его реплику и начинаю лекцию. Постепенно увлекаюсь. Вопросы летят, факты оживают — и студенты, о чудо, подхватывают. – Игорь Васильев, вспоминаем школьную программу. За что отвечает мозжечок? Его функции? – Движение, – отвечает студент. – Конкретнее, – уточняю.       В помещении наступает тягучее молчание. – Если ударить человека по затылку, каков будет результат? – задаю наводящий вопрос. – Мозги улетят в стратосферу, – раздаётся знакомый бас.       Аудитория взрывается хохотом. – Кирилл, вам такое не грозит, – отвечаю зло. – Не может улететь то, что отсутствует.       По аудитории прокатывается вторая волна смеха. – То есть вы считаете меня безмозглым? – тянет Кирилл, и его зеленые глаза опасно сужаются.       Хочется заорать: «Да! Да, именно!», чтобы стереть с его лица эту надменную маску.       Но я говорю только: – Скорее — надоедливым. – Ну я хотя бы пытаюсь привнести живости в эту унылую атмосферу, – огрызается он.       Терпение у меня лопается. – Не нравится — вон дверь, – киваю на выход. – Без проблем, – легко соглашается он.       Встает, неторопливо собирает вещи, будто мы не на лекции, а дома у него на кухне. – Мы тогда тоже уходим, – с вызовом заявляет одна из звёзд и резко вскакивает.       Кирилл лишь хмыкает, закидывает рюкзак на плечо: – Кто со мной? Обед в столовке за мой счёт.       И всё — лавина сдвинулась. Добрая половина аудитории поднимается и направляется к двери, даже не пытаясь скрыть восторг от коллективного бунта.       Козёл. Баран. Олень. Придурок…       В голове клубятся непедагогические определения в его адрес.       Я замираю, чувствуя себя… униженной. Недостойной. Некрасивой. Бесполезной.       Моё давнее, еще с детства знакомое состояние: белая ворона без особых талантов и без внешности, серая масса, ненужный придаток общества. Если бы не больная нога, давно ушла бы работать на производство — подальше от людей.       И, как по сценарию, всплывают слова бывшего мужа: «Ну и что в тебе хорошего? Ни красоты, ни здоровья… кому ты вообще нужна? Ну добрая, ну умная — и всё».       Я глубоко выдыхаю. Возвращаюсь к лекции для оставшихся студентов, но сердце давит: Кирилл ушел, а его тяжесть осталась.