Превращение моего великолепного павлина

– Саш, ты чего такая молчаливая сегодня? – спрашивает мама.       Несмотря на возраст и плохое зрение, она ловко орудует ножом, нарезая зелень, словно всю жизнь оттачивала взгляд именно на моих недостатках.. – Коленка на погоду разболелась, – отвечаю я.       Мама медленно поднимается, идет к плите и пробует борщ. – Вечно он у тебя диетический получается, – недовольно констатирует она, — а потом смягчается: – Ну ладно, и так пойдет.       Она оборачивается, пристально осматривая меня, словно вещь, требующую срочного ремонта. – Ты же на работу ходишь, а в парикмахерскую когда? Вон седая прядь уже видна. И красный у тебя какой-то слишком… яркий. Можно было потемнее выбрать, – начинает привычную лекцию. – Мам, не надо, – прошу я.       Сколько себя помню, она никогда не была мной довольна. Всегда находила изъян — чаще всего во внешности. Наверное, поэтому я и влюбилась когда-то в красивого, но неверного мужчину, который потом распускал руки.       А потом растила Алечку одна.       Моя девочка… мое продолжение, смысл и радость. Жаль только, она в другой стране: учится, живет своей жизнью. И мне остается только ждать ее звонков. – Ну что ты у меня такая непутёвая, – вздыхает мать. – Вроде с юмором, умная, а с мужиками не получается. Родила тебя в воскресенье – вот и не ладится. Готовишь посредственно, не хозяйка.       Я не выдерживаю и ухожу в комнату, делая вид, что прибираюсь. Лучше уж спрятаться с котом Васькой, книжкой про большую светлую любовь и собственными рассказами, которые читает от силы десяток человек, чем слушать это.       И вообще — легче жить с котом, чем с мамой. Или… с кем-то ещё….       Еду в университет в маршрутке. Запахи, давка. Сумка с ноутбуком проходит все круги ада, словно пытается выбраться из мира вместе со мной.       Выхожу на остановке и, по привычке, бросаю взгляд на парковку, заставленную крузаками профессоров и прочей университетской элиты. Проходя, невольно замираю перед новеньким внедорожником цвета синий металлик.       «Красивая чертяка», — заключаю с уважением.       Марки я не различаю, да мне и не надо — достаточно представить, как круто было бы включить в салоне громкий чилстеп и унестись на авто в ночь. Только начинаю рисовать картину в голове — дверь машины резко распахивается, и из нее выходит мой персональный апокалипсис. Паун.       Рефлекторно делаю шаг, мысленно покрывая себя всеми известными ругательствами. Не замечаю выбоину, нога предательски подворачивается, и я лечу к асфальту, готовая встретиться с ним лицом с воплем, уже открывая рот для громкого «бляха!».       Кто-то резко хватает меня под локоть, не давая впечататься в землю. Я оседаю на дороге, ошеломленная. Понимаю: меня все еще удерживает сильная рука. Смотрю вверх и встречаюсь с насмешливым взглядом зеленых глаз. Паун улыбается во весь рот. На мгновение я застываю, невольно поддавшись этой невозможной красоте. — Вы так смешно упали, — произносит он, — словно колобок покатился.       От такого сравнения стыдно и хочется ударить. Не поблагодарить, а от души врезать по его наглой физиономии. К горлу подступает ком, глаза предательски щиплет.       Он подтягивает меня, помогая подняться. Тепло его ладони, запах молодого тела, смешанный с дорогими, но ненавязчивыми духами, на мгновение выбивают из головы мысль, что я вообще-то унизительно сидела на асфальте. — Я знал, что нравлюсь женщинам, — протягивает Кирилл с ленивой иронией, — но чтобы при виде меня падали… вот это впервые.       Я вспыхиваю так резко, что чувствую, как к лицу приливает жар. Отталкиваю его руку. – Кирилл Паунков, вы слишком развязно себя ведете и много на себя берете, — произношу, отряхивая ушибленные колени. — У меня в голове полный порядок, поэтому меня никоим образом не привлекают дети вроде вас. Можете быть спокойны. — Пф, — кривит губы он. — Я давно не ребёнок. Но да, я и не боюсь. Боевые хомячки, знаете ли, всегда забавные. — Они ещё и больно кусаются, — парирую я, задрав голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Затем, не давая ему опомниться, пихаю в руки тяжеленную сумку с ноутбуком. — Раз уж у вас так много свободного времени, чтобы языком молоть, — отнесите на кафедру.       Он хмурится, расстегивает кашемировое пальто, будто собираясь сказать что-то возмущенное, но… не сопротивляется.       Идёт рядом. Он делает один шаг — я два, иногда три. Чувствую себя пятилетней девочкой, вышедшей на прогулку с папой. Краем глаза кошусь на его большую ладонь и вдруг ловлю себя на идиотском желании — взять её в свою, ощутить под пальцами теплую кожу…       «Блять, блять, БЛЯТЬ — стоп!»       Мысль взрывается в голове панической сиреной.       «Так, дурында, тормози. Это ребёнок. РЕБЕНОК! С какого перепугу ты решила держать его за руку? Окстись, покайся и неделю не читай свои любовные романы».       Щёки предательски пылают. Отворачиваюсь, чтобы он не увидел всю эту красную жаровню вместо лица. Мы идём в молчании, и только звук его уверенных шагов обгоняет стук моего сердца.       У дверей кафедры Кирилл протягивает мне сумку. — Спасибо за помощь, — говорю я, глядя куда-то в пол. — И… за то, что не дали упасть. — Да особо не за что, — отвечает он просто.       Я юркаю в помещение и только там позволяю себе выдохнуть. Наконец-то.       До лекции еще полчаса. Поздоровавшись с коллегами, я раскладываю на столе распечатанные материалы, краем уха прислушиваясь к разговору двух молодых преподавательниц, обсуждающих что угодно, кроме предметов. — Первый курс отлично справился с аттестационными заданиями, — сообщает преподаватель иностранного языка. — Особенно Паунков. Сразу видно, учился за границей. — Ой, ну красавец же, — мечтательно тянет вторая, прижимая руку к груди и закатывая глаза. — Студентки к нему липнут, да и я бы честно не отказалась… — Успокой фантазии, — обрывает её первая. — Я слышала от ребят: он довольно… необычно зарабатывал до возвращения. — В смысле фотомодель? Мне говорили, у него контракт с какой-то компанией. — Не то, — понижает голос преподавательница иностранных языков. — По слухам, он бывший эскортник. Ты заметила его машину?       Меня это… нет, не потрясло — слишком не мало в жизни видела, чтобы шокироваться слухами.       Многое вдруг встало на свои места. Я мысленно беру красный карандаш и методично вычёркиваю из списка характеристик «честный», «верный», «духовный».       «Скромный» я вычеркнула ещё в начале семестра.       «Я нравлюсь женщинам», — всплывает в голове его наглая фраза.       «Ещё бы…» — сухо отвечает разум.       Заметив мой взгляд, девушки мгновенно сбавляют тон. Теперь до меня доходит только обрывочный шёпот: — …он и другие мужчины… — С мужчинами? — Да…       Мой мегамозг, обычно дремлющий под грузом быта и хронического недосыпа, в этот момент будто взорвался фейерверком:       «А? Он что — гей?! Спал или спит за деньги с мужчинами?! Прямо как в моём последнем бл-рассказе «Порочный актив желает познакомиться»?»       Из глубин подсознания вынырнула безумная Муза, под руку с которой фантазия тут же ушла вразнос. Мозг услужливо начал собирать в цельную картинку, сцену, которую я не просила рисовать: Кирилл похлопывает симпатичного пассива по округлой заднице, тот трепещет ресницами и шепчет страстным голосом: «Дай мне себя — и я подарю тебе самую крутую тачку…»       Ну да, идеальная сцена прям из гей-фанфика, только я это вижу в HD-качестве и без моральной готовности.       Честно, я была настроена сесть и написать новый рассказ прямо сейчас, ведь безумной Музе было глубоко наложить на пять минут до лекции.       Еле собрав себя в кучку, я помчалась в аудиторию — страшно заинтригованная: как же Кирилл будет вести себя с парнями? Ведь смогу наблюдать это собственными глазами.       Сегодня у меня была лекция по БЖД. Я включила студентам короткий учебный фильм и устроилась чуть сбоку — чтобы наблюдать за аудиторией, пока изображение делало за меня всю работу.       Кирилла — в обтягивающих тёмно-синих джинсах и ярко-оранжевом худи — окружала целая батарея девиц: перед ним, за ним, по бокам. Они не то что фильм не смотрели — им экран был как лишняя декорация. Все взгляды, вздохи и попытки кокетства были направлены исключительно на него.       Одна из звёзд, Оля Булатова, даже положила голову ему на плечо.       Кирилл раздраженно дёрнул плечом, давая понять: это ему не по душе. «Вот, пожалуйста, — мысленно кивнула я, — явное подтверждение. Столько красоток, а он — как евнух в гареме, а не султан».       Я улыбнулась, наблюдая за этой сценой. Но в этот момент заметила: Кирилл вдруг перехватил мой взгляд. Его брови нахмурились, на лице мелькнула тень недоумения — будто он поймал меня на мысли, которую я пыталась загнать обратно.       А безумная Муза тем временем всё ещё хозяйничала у меня в голове, развесив гирлянды.       В полумраке аудитории я рассматривала его профиль, а мозг упорно пытался сочинять сравнения:       «Брови — словно отражение полумесяцев в прозрачной воде».       «А губы… губы как сочные, тёплые вишни…» — Фильм закончился, — раздался звонкий девичий голос, вырывая меня из нежелательного созерцания. — А… да, — спохватилась я. — Теперь обсудим. — И чего эта на нас так пялилась? — услышала я возмущенные слова Оли, сказанные так, чтобы их слышали все.       Я, сделав вид, что не уловила Олино недовольство, вернулась к обсуждению фильма.       После раздачи карточек со «смертельно опасными ситуациями» студенты должны были без слов изобразить указанное, а остальные — угадать. Смех стоял такой, будто в аудитории устроили шоу пантомимы. Один из парней, изображая наводнение, развёл руками «море» так вдохновенно, что выглядел не иначе как Моисей в момент чуда. Я краем глаза заметила — Паунков оживился: сидит, наблюдает, и уголки губ осторожно вздрагивают. Значит — нравится.       Ликуя в душе, я мысленно похлопала себя по плечу: ещё есть порох в пороховницах и ягоды в ягодицах — даже павлин не устоял перед игрой.       Когда очередь дошла до Кирилла, он неожиданно, совершенно не заботясь о чистоте пола, лёг на живот и пополз к двери. Полз — как положено: по-армейски, с выкладкой, со всей этой демонстративной мужественностью. В узких джинсах его крепкий зад и широкие плечи привели в восторг женскую часть аудитории.       Оценив вид, отвожу взгляд. – И что, по-вашему, делает Кирилл? – спрашиваю, улыбаясь и сложив руки на груди.       В этот момент он, усевшись у двери по-турецки, смотрит на меня и других студентов. – Пол вытирает брендовыми вещами… – Изображает червяка… – Танцует стриптиз… – Выполняет спецзадание генштаба… – Уползает от настырной поклонницы… – Тестирует прочность джинсов… – варианты сыпались как из рога изобилия, вызывая смех. – Тайно покидает аудиторию, не выдержав скучной лекции по БЖД, – подковырнула я, скрестив руки еще плотнее.       Кирилл не стал парировать — вместо этого он улыбнулся. Широко, ясно, откровенно, по-мальчишески. Я поймала себя на том, что не могу отвести взгляд, словно смотрю на произведение искусства.       Вдохнула глубже, чем следовало, и ощутила лёгкую, совершенно неуместную эйфорию. – Бе-бе-бе, – передразнил он, кривя губы. – Ну давайте быстрее угадывайте, перемена уже на носу. Если было недостаточно понятно, мне, видимо, придётся снять батник. — Дааа! — восторженно завизжали девчонки, у которых аж глаза загорелись. — Ни в коем случае, — возразила я, предотвратив несанкционированное оголение Кирилла в альма-матер.       Один из парней фыркнул и спокойно пояснил: Кирилл, вообще-то, изображал спасение от пожара.       Лекция завершилась на редкость бодро, и я с облегчением поняла: Паун перестал меня дергать. Ура, победа!       «Неужели моё падение так повлияло?» – задалась я вопросом.