Превращение моего великолепного павлина

      Я устало опускаюсь на стул возле стационарного компьютера. Сил писать или выкладывать новую главу на сайт уже нет. Сегодня я была у матери, затем готовила лекцию и презентацию, а после ещё два часа разговаривала с дочерью. Скоро она прилетит на две недели — и одна эта мысль греет лучше любого одеяла.       Моя Аля… Моя вечная любовь…       У меня было две неудачные беременности: выкидыш и ранние роды. Неправильный организм. Врачи разводили руками. Аля была последней попыткой — вымученной, выстраданной, вымоленной у высших сил, рождённой сквозь постоянный страх за неё. Я всегда думала, что у меня будет трое детей. Трое живых детей. Я очень хотела детей, однако жизнь оказалась несправедливой. Я больше не решилась бы рисковать: морально я бы этого не пережила.       Поэтому Аля — мой свет в окне. Но она самостоятельная: рано вылетела из гнезда, уехала учиться со своим парнем в Израиль, а теперь они думают со временем перебраться в Канаду. Я неимоверно скучаю по ней, однако у меня здесь мать, кот, кредиты — нет никакого права бросать всё, чтобы быть рядом.       Когда она осядет, выйдет замуж, родит, позовёт меня — тогда я примчусь, прилечу, последую. Не сейчас, когда она только начинает познавать большой мир. В данный момент я была бы для неё обузой, а не помощью.       Отбрасываю грустные мысли, иду на кухню, наливаю чай, насыпаю корм Ваське. И тут понимаю: меня всё ещё напрягают действие и реплика Кирилла на лекции. Это не была шутка. Его лицо оставалось отстраненным и холодным. И в том жесте не чувствовалось ни желания продемонстрировать тело, ни тени смущения, ни секунды сомнения в собственных словах.       Тогда зачем? Если бы я позволила, он действительно стал бы раздеваться? Нарциссизм? Возможно. Скорее всего… Хотя нет, надо проверить.       Открываю Инстаграм. Аккаунт у меня левый, так что высматриваю без опаски. Перехожу по цепочке: от преподавателей — к учебным группам, из групп — к студентам. И вот, наконец, знакомое лицо.       Три фотографии. Всего лишь три: зимой у машины в дутой куртке, за столиком в кафе, рекламный снимок магазина.       Твою дивизию…       Не сходится. Настоящий нарцисс уже давно бы заполонил ленту своими селфи хоть из примерочной, хоть из спортзала. Наверное. Если честно, психолог из меня посредственный.       Скачиваю две фотографии Кирилла, всматриваюсь в знакомые черты лица. Рука сама поднимается — провожу пальцем по экрану, словно глажу его щёку, в мыслях шепчу: «Кирюша».       Вздрагиваю от собственной дурости, ругаю себя благим матом. Закрываю фото, встаю и иду в кровать. Едва собираюсь уснуть — смартфон взрывается мелодией. Хватаю, глазам не верю: звонит причина моего нервозного состояния. Кирилл. Я сажусь на постели от удивления. Время, простите, почти полночь — так какого? Всё равно отвечаю: — Да? — хриплю в микрофон от неожиданности. — Александра Петровна, простите, что так поздно, — голос Кирилла впервые дрожит, срывается. — Я просто не знал, к кому обратиться… Был на тренировке, поужинал, и вдруг разболелся левый бок. Очень ноет… Врачей ночью беспокоить постеснялся. А вы же почти врач…       Судорожно перебираю варианты в голове: опыт матери, знания по физиологии — не пропьёшь. — Что вы ели, Кирилл? — спрашиваю ровным, но быстрым тоном. — Был в ресторане грузинской кухни с партнёром. Ели ассорти: люля-кебаб, курицу в чесночном соусе, что-то с томатами и острыми специями.       «Ой, мля», — звучит в уме. — Тошнит? Есть отрыжка, жирная или с запахом тухлых яиц? — уточняю.       Пауза. Он молчит. — Кирилл, в этом ничего постыдного нет. Скажите, как есть, — стараюсь смягчить тон, чтобы он не стеснялся. — Подташнивает, есть отрыжка, — тихо признается. — Были ли когда-нибудь проблемы с поджелудочной? — перехожу к ключевому вопросу. — В детстве, — отвечает он. — Собирайтесь в больницу, это не шутки, — говорю твёрдо. — Я не поеду, у меня море дел завтра, — отнекивается. — Само пройдёт.       «Поздравляю, Шарик, ты балбес», — огрызаюсь мысленно.       С упертыми мужиками работает только одно — хорошенько напугать. — Ну, можете не ехать. Однако если это острый панкреатит, есть вероятность, что поджелудочная начинает некротизироваться, и всё, что вы сможете, — это отправиться на кладбище в последний путь. — Пиздец… — выдыхает он тихо, почти шёпотом. — Вызывайте скорую или сами обратитесь в больницу, — советую я.             Задницей чувствую: не сделает. — С вами есть кто-то рядом? Родители, друзья, ваша пара? Кто-то, кто мог бы поехать с вами? — Нет, — коротко отвечает он. — Я могу вас сопроводить, — решаю без колебаний. — Назовите адрес, я вызову такси. — Я сам заеду за вами. Я в состоянии вести машину, — говорит он. — Через полчаса буду у вашего дома.       Разговор обрывается. И ругать его не могу. Если человек в затруднительном положении ищет помощи — даже если у него тьма любовников и друзей — отказать было бы неблагородно. Не по-людски.       Быстро собираюсь и спускаюсь вниз. На улице прохладно, топчусь в тонких старых ботиночках, чтобы не околеть. К подъезду подъезжает знакомая машина. Сажусь рядом, на переднее сиденье, и сразу стараюсь оценить масштаб проблемы.       Кирилл сегодня не идеален: лицо бледное, не побрит, от него пахнет сигаретами, рубашка помята. Но почему-то такой он кажется мне ещё более привлекательным — не фарфоровой куклой, к которой страшно прикоснуться. — Как вы? — вглядываюсь в его лицо. — Не очень, — отвечает он, не глядя на меня, заводя машину. — Простите, вид у меня потрепанный.       Машина выходит на трассу. — Мне, если честно, всё равно, в каком вы виде, главное — чтобы со здоровьем было всё хорошо, — замечаю я. — Вы же всё тот же Кирилл: хоть в расшитых золотом одеждах, хоть в семейных трусах.       Он улыбается. Плечи чуть опускаются — расслабился. — Но моё лицо ведь красивое? Оно многим нравится? — спрашивает он с какой-то странной интонацией. — Не знаю, как другие, но я не особо придаю значение таким вещам, — выкручиваюсь я. — Красота — понятие относительное. С возрастом телесная привлекательность угасает, да и стандарты меняются. В моё время были в моде худые девушки с плоской грудью, тогда как во времена Возрождения Рубенс восхвалял полных женщин. Пожалуй, мне стоило родиться тогда, — вздыхаю я. — Вы не ответили на вопрос, — замечает Кирилл, неспешно крутя руль. — Хорошо, — соглашаюсь я. — Ваше лицо и фигура привлекательны, гармоничны. Конечно, многие будут тянуться к вам из-за этого. Правда душевная красота не менее важна. — Толку от нее, если все предпочитают смазливые лица, — холодно парирует он. — Так уж сложилось, что красивым людям больше прощают, их замечают, перед ними преклоняются, их воспевают, — рассуждаю я. — Однако именно поэтому они чаще подвержены соблазнам, могут вести разгульный образ жизни, сосредотачиваются на внешности. Когда же красота уходит — не знают, как жить дальше. — Но некрасивым ещё хуже, — хмуро констатирует Кирилл. — Если они не супер одарённые вроде Маска или Цукерберга, у них меньше возможностей. Их гнобят, оскорбляют, унижают. Жить с чувством неполноценности — такое себе удовольствие.       Он прав. Его слова бьют сильнее любого кнута. Мне нечего возразить. Кому нужна моя доброта, забота, хорошее отношение? Никому. Ко мне приходят лишь тогда, когда холодно и нужно согреться, а потом выбрасывают, словно использованную тряпку. Кирилл поступает так же: растерялся — вспомнил о глупой преподавательнице, переживающей за его здоровье.       Я отворачиваюсь к окну, молчу. Не выдерживаю. — Может, и так. Однако те, кто не сломлен и не обозлился, становятся сильнее, способны нести свет не только себе, но и другим, — слова звучат книжно и даже пафосно, правда я действительно в это верю. — Чтобы доказать свою состоятельность, надрываясь в ущерб себе, — мрачно добавляет он. — Я смотрю, вам уже полегчало, — язвлю я, уводя разговор в сторону.       Он хмыкает. — Не особо, — отзывается и тяжело вздыхает.       Эх, ребёнок… Так и тянет тебя крепко толкнуть, а после обнять, прижать к себе.       Почему ты пришёл ко мне, а не к кому-то другому? Почему именно моё тепло тебе понадобилось? Что с тобой случилось, ангел с подрезанными крыльями? Эти вопросы не дают покоя.       Мы подъезжаем к больнице, выходим, шагаем к приёмному покою. Нас встречает дежурный врач. — Кто болен? — уточняет он, зевая. — Я, — отвечает Кирилл. — Тогда в смотровую. А вы, мамаша, подождите в коридоре, — бросает он.       В голове мгновенно проносится целый каскад матерных слов. Мамаша. Смешно и больно одновременно. Сглатываю комок, опускаюсь на стул и утыкаюсь взглядом в пол. — Она не мама, — раздаётся голос Кирилла. — А кто? — бросает врач. — Любовница, — следует без малейшей паузы.       Врач нервно икает, а я… мне кажется, что ослышалась. Поднимаю глаза на Кирилла — он весело подмигивает. Шутник, бляха-муха. У меня сердце в этот момент почти останавливается, но по телу расползается тепло. Приплыли. Оказывается, я уже и шутке рада — как собака, которой кинули косточку. — Вообщем, женщина, ждите здесь, — наконец находит слова врач и уводит Кирилла.       Остаюсь одна.       Минуты тянутся, как резина. Хожу взад-вперёд по длинному коридору, пропитанному запахом лекарств и хлорки. Проходит полчаса.       Наконец появляются двое врачей, один постарше. — С ним всё хорошо, не волнуйтесь, — успокаивает пожилой врач. — Поджелудочная среагировала на жирную пищу. На УЗИ — небольшое увеличение. Панкреатит хронический, сейчас обострение. Полежит дней пять, прокапается — и будет как огурчик. Главное — месяц диеты. И впредь не увлекаться жареным, жирным и острым. — Спасибо вам, — искренне благодарю я. — Его отвели в палату. Понадобятся личные вещи. Больной передал вам ключи и попросил дождаться его отца — он уже подъезжает, — говорит врач, протягивая связку ключей. — И ещё вот это, — он кладет мне в руку бумажник Кирилла. — Сказал, вам нужно на такси.       Врачи уходят.       А я стою посреди коридора, совершенно охреневшая.        Пока я пыталась осмыслить услышанное, в холле появился мужчина лет шестидесяти — в дорогом пальто, ухоженной обуви, с безупречной осанкой. Под руку его держала худенькая вычурно одетая женщина, моложе его лет на двадцать, если не больше. — Здравствуйте, вы Александра? — спросил он холодно.       Теперь сходство с Кириллом стало очевидным: разрез глаз, форма губ, прямой нос… Кирилл был его молодой копией. Даже более утонченной версией. Только женщина рядом явно не была матерью Кирилла. — Да, здравствуйте, — отвечаю.       Сразу протягиваю ему ключи и бумажник. Мне чужого не нужно. Он бросает взгляд на мои руки, берёт только связку ключей, бумажник оставляет мне. — Доброй ночи, — произносит всё так же отстранено. — И вам, — выдыхаю ошеломленно.       «А поговорить с врачом? Пойти к сыну в палату?.. ” — проносится в голове.       Они уже удаляются, когда в тишине раздается недовольный женский голос: — Ты видел, кого он притащил? — Дома поговорим, — обрывает её отец Кирилла.       Неужели это обо мне? Сжимаю бумажник в руке. Я вообще-то здесь по случайности, а не потому, что вы там себе напридумывали, господа богачи.       Вызываю такси. Еду домой, глядя в тёмное окно.       Ну и ночка выдалась… удивительная, мягко говоря.