Превращение моего великолепного павлина

      Не помню, как попадаю домой, как снимаю куртку. Васька трётся о ноги, а я почти на автомате следую на кухню. Достаю миску, насыпаю корм и ставлю на пол. Провожу ладонью по его мягкой чёрно-белой спинке — пару раз, машинально.       Иду в ванную, включаю свет. Внутри ярко, пахнет свежей краской. Взгляд падает на зеркало — то самое, которое помогал вешать Кирилл. В зеркале моё лицо, а перед глазами — его, прижатое к моей ладони. Грудь сжимает, губы кривятся. И в этот момент плотину прорывает.       Я оседаю на пол, хватаясь за стену, и изнутри вырывается болезненный всхлип. Закрываю лицо локтем, опираясь им о край ванны, и рыдаю в голос — так, словно умер кто-то из близких. До крови кусаю губы. И шепчу его имя: — Кирилл… Кирюша…       Я потеряла, даже не успев толком приобрести.       От меня всё ещё пахнет им, низ саднит и ноет после близости — мучительное напоминание о том, что на миг он был мой. И я — его.       Кульминация близких отношений случилась раньше, чем сами отношения.       Начало и конец — а посередине ничего. Пустота. И сейчас мне нечем её заполнить. Поэтому я взываю к тому, кто стал причиной всего… и не озаботился тем, что будет со мной после.       Нет, я не виню его.       Я сама всё придумала. Где-то в глубине души надеялась на чудо — и вот теперь наказана.       Нарыдалась на год вперед. Поднимаюсь с холодного кафеля и принимаю душ. Вода — спасение. Если ветер приносит силы, то вода смывает усталость и печали. И вроде снова хочется жить.       Усаживаюсь за компьютер, включаю в наушниках музыку и начинаю писать, выжимая из себя остатки боли. Получается стих — сильный, наполненный смыслом. Публикую его на писательском сайте. Только теперь понимаю — зверски хочу спать… Спать, ни о чём не думать.       «Утро вечера мудренее», — говорила бабушка.       Следую ее совету: доползаю до кровати, обнимаю Ваську и проваливаюсь в тревожные грезы.       Утро действительно даётся легче. Грудь всё ещё давит, но защитная реакция нервной системы включилась — приходит торможение. Кирилл идёт где-то фоном в мыслях, пока я убираю, стираю испачканные ночью куртку и юбку. Мне кажется — всё это случилось не со мной… или со мной, но где-то в другой жизни.       Я включаю музыку на всю катушку, подпеваю во всё горло, пока драю полки и шкафы. И наконец-то достаю ёлку.       По видеозвонку со мной связывается Аля. Она наряжает свою небольшую ёлочку в комнате девочек в кампусе, а я — нашу пушистую искусственную. Показываю ей шарики, которые мы вместе покупали, демонстрирую Ваську, трогающего лапой игрушечную сосульку.       И вроде всё хорошо. — Мам, что случилось? — вдруг спрашивает Аля.       Ее взгляд становится строгим. — Все отлично, моя цыпочка, — отвечаю я. — Мам, прекрати, — говорит она. — Я же вижу.       Глаза снова предательски щиплет, я шмыгаю носом. — Мне плохо, — признаюсь. — Ты заболела? Что-то серьезное? — тревожно задает вопросы дочь. — Хуже… влюбилась… — выдыхаю.       Молчание. Аля икает от удивления. — В кого? — шепчет она. — В павлина. — Господи, ну ты меня напугала, — выдыхает она, но тут же спохватывается: — В того самого? Кирилла? — Ага, — подтверждаю. — Так чего ты тогда расстроенная? — искренне удивляется она. — Замути с ним — и дело с концом. Будет у тебя молодой муж.       Как же у тебя всё просто, любимая, когда у меня — неимоверно сложно. — Я ему не нужна, — делюсь я. — Он тебя обидел, да? — голос Али становится яростным. — Да я его… сейчас напишу ему всё, что думаю! Вот же гад!       Только этого не хватало. — Алечка, не обижал, — качаю головой. — Я сама себя обидела.       Аля тяжело выдыхает. — Мам, Новый год скоро. Тебе развеяться надо. — Да… хорошо, — соглашаюсь. — Схожу на кладбище.       Я отчетливо слышу, как она хлопает себя по лбу…       Но там спокойно. Я хочу вспомнить своих близких — тех, кого со мной уже нет. Я всегда перед Новым годом посещаю обитель ушедших, потому что именно в праздничное время случилась моя личная трагедия. Понятная только тому, кто пережил подобное.       О детской смерти не принято говорить громко. Человек, услышав, не знает, как реагировать, что сказать. Самое ужасное — пережить собственных детей.       Поэтому я звоню человеку, который поймёт меня без лишних слов. Рыжей разведенке Лере. Ее история трагичнее моей во много раз…       На следующий день мы встречаемся у кладбищенских ворот. Лера с белыми розами, я — с красными. Приветствуем друг друга, улыбаемся. Дорогу знаем наизусть: сначала к её могилам, потом к моим. По пути она рассказывает о сыне и о мужчине, с которым недавно познакомилась — неплохой заработок, живёт в Нидерландах, наш бывший соотечественник. Обычный житейский разговор среди крестов и надгробий… жизнь всё равно идёт дальше, не останавливаясь.       Мы приближаемся к ограде. Лера заходит внутрь, опускает белые розы к памятнику, где каменный ангел обхватывает крыльями надгробие. Я молчу, она плачет. Даю ей время. Подхожу, обнимаю. Она утыкается в моё плечо, хоть я ниже её на полголовы. — Пошли, — говорит она, доставая платок. — Ага, — тихо отвечаю.       Мы идём дальше, медленно, рассматриваем памятники. Грачи и галки снуют туда-сюда. — После Нового года сходим куда-нибудь посидеть? — предлагаю я. — Обязательно, — кивает она. — Есть неплохие, недорогие варианты.       И вдруг тишину кладбища разрывает мелодия моего смартфона. Если мама — нужно ответить. Я достаю гаджет из сумки, смотрю на экран… Кирилл. Сердце мгновенно екает. Ну что ещё? Он же, казалось бы, всё обозначил… Надо бы сбросить звонок, но рука не поднимается. Колеблюсь. Хочется высказать ему всё — всё накопившееся. Но место… момент… абсолютно неподходящие. И я остываю. — Да, — отвечаю. — Александра Петровна, здравствуйте, — звучит его строгий, но такой нужный голос. — Здравствуйте, Кирилл, — холодно приветствую я. — Я хотел бы с вами поговорить… — начинает он. — Нам не о чем разговаривать, — обрываю я. — Спор у Юры вы выиграли. Я помогла, чем могла. — Спор? — слышен удивленный бас. — Какой спор? — Кирилл, мне сейчас некогда, — обрываю я. — Давайте как-нибудь потом…       «А лучше никогда», — промелькивает в уме. — Так вы думаете, я из-за спора?.. Серьёзно? — его тон становится возмущенным. — Где вы сейчас? — Далеко. — Конкретнее, — настаивает он. — Сейчас просто не очень удобно, — произношу я устало. — Мне нужно вам сказать… вы неправильно всё понимаете… — не сдаётся он.       Вот же настырный ребенок, совершенно не уважающий чужие личные границы. — Я на кладбище. Пришла навестить своих, — бросаю я. — Северная часть, пятый ряд, двадцать четвертая секция.       И заканчиваю разговор.       Ну не приедет ли он в самом-то деле в такое место объясняться?       Лера смотрит на меня с любопытством — беседу она явно услышала. — Потом, — говорю ей.       Она кивает.       Через двадцать минут мы доходим до знакомой оградки. Я раскладываю цветы на надгробиях. Снежной лавиной накатывают воспоминания, и я не могу сдержать слёз. Лера прижимает меня к своей большой груди и шепчет: — Ну всё. Успокойся. Не мучь себя.       Она вытирает влажные дорожки на моём лице платком. — Я в норме, — выдыхаю. — Пошли бахнем по соточке коньяка. Тут бар недалеко.       Краем глаза замечаю высокую фигуру на дорожке. Медленно поворачиваю голову. Кирилл. В светлом кашемировом пальто, в руках — несколько больших букетов белых лилий. Лицо серьезное, строгое.       Он подходит медленно, уверенно. — Здравствуйте, — тихо произносит он.       Проходит к надгробиям и кладёт букеты рядом с моими красными.       Красивые цветы. Благородный жест. Если только это не игра.       Сколько времени он уже наблюдает за моими терзаниями? Ну что ж, мальчик… я бываю и такой — надломленной, будто старая пластиковая кукла. — Пойдемте, — обращаюсь я у нему. — Поговорим за территорией.       Он молча шагает рядом, и я буквально чувствую на себе его внимательный, сосредоточенный взгляд. Лера то и дело косится на него, наблюдая. Небеса, дайте сил… даже здесь, среди крестов и ангелов, он умудряется притягивать внимание. Если бы мертвые поднялись дабы рассмотреть великолепного павлина, я бы не удивилась.       Мы выходим к лесопосадке у железной дороги. — Лер, покури в сторонке, я быстро, — прошу я.       Она кивает и отходит — ровно настолько, чтобы всё равно слышать хотя бы половину разговора. Хитрюга…       Но я и не собираюсь сейчас разглагольствовать, обвинять, что-то доказывать. Я правда вымотана за несколько дней. И странное дело — его присутствие сейчас успокаивает. Хочется просто взять его за руку, почувствовать тепло       Кирилл переминается с ноги на ногу, вытаскивает электронку, делает затяжку, выпускает пар и бросает на меня взгляд. — Что вам рассказала Оля про «спор»? — спрашивает он. — То, что вы били себя в грудь, доказывая, будто «разведёнка с прицепом» ляжет под вас до Нового года, — отвечаю ровно.       Он нервно запускает пальцы в волосы, прикусывает губу. — Я так не говорил, — возражает резко. — Не было слов «разведенка с ребенком». И не спорил я. Сказал… мне хватит времени до Нового года, чтобы…       Он запинается. — Суть не сильно меняется, — делаю вывод. — Нет. Неправда, — неожиданно горячо перебивает он. — Я тогда не знал… я не знал, что вы…       Кирилл снова осекается.       Господи… ты уже определись, мужчина ты или школьник. Стоишь передо мной словно перед строгой училкой, и слова подобрать не можешь. — Скажите… тогда ночью… Вы назло мне согласились? — спрашивает он, опуская голову.       Глупое ты создание мужского пола. Эмоции плохо считываешь, да? Или, как многие мужики, пока им прямо в лоб правду не закатаешь, и не догадаешься? — Было похоже, что назло? — поддеваю я. — Нет, — отвечает он и, подняв глаза, смотрит пронзительно. — Вот и я сделал это не из-за спора, а потому что действительно хотел, — поясняет он.       Моё сердце начинает биться быстрее. Ты чего тут старушке намекаешь на… нет, нет… глупости. Не могу же я… не может быть…       И я даже не успеваю обрадоваться. — Но я не знаю, что теперь, — произносит он. — Вы… другая. Не такой, как я. Внимательная, правильная, добрая… а я… — Ужасная сволочь, — перебиваю я. — Кирилл, не распыляйтесь. Знаете, сколько раз в жизни я подобное слышала?.. Ты хорошая, но я вот такой… Ты добрая, правда я женюсь на другой… Ты внимательная, но я, кобелина, люблю женщин… Это всё попытка оправдаться, оправдать любовь к самому себе. Ведь пуская человека в область сердца, действительно стараешься сделать его жизнь лучше, комфортнее, не причинять боли, оберегать. И идти на жертвы. Но если взгляды слишком расходятся и договориться не получается, остаётся одно — неизбежное расставание.       Вздыхаю, кидаю быстрый взгляд и продолжаю: — Да, вы правы, мы разные. Если не можете принять — не стоит и пытаться что-то строить. Мужчины прагматичны. Женщин много, а у вас всё впереди. Не зацикливайтесь. — Я не могу, — вдруг выдыхает он. — Ваши слёзы тогда… И сегодня… Мне показалось, у меня сердце остановится. — Это сострадание, Кирилл, — объясняю я. — Прекрасное чувство. Я рада, что вы смогли его в полной мере испытать.       Я бросаю взгляд на Леру — та подает знаки поторопиться. — Кирилл, мне пора. Я не держу на вас зла. Хорошего дня.       Я иду по дороге к Лере.       Но крепкая рука цепляет мою кисть. Кирилл разворачивает меня к себе, пальцы ложатся на плечи, удерживая. — Я не жалею вас, — произносит он, глядя прямо в глаза. — Вы мне нравитесь. Очень нравитесь. Я почти… принял вас. Такой, какая вы есть. Но вы… вы не примете меня. Не сможете.       «Вы мне нравитесь» — его слова эхом ударяют в сердце.       И будто в груди мгновенно распускаются весенние цветы… Так тепло. Хорошо и радостно. Это я не смогу?.. Перед внутренним взором вспыхивают все мгновения боли, которые я уже успела собрать — хотя мы даже не вместе. И всё же… желаю ли я наступить на те же грабли?       Да. Хочу. Глупо, безрассудно, наивно… Плевать. Я готова рискнуть в очередной раз. — Почему вы думаете, что я не приму вас? — спрашиваю тихо.       Кирилл глядит в сторону. Молчит. — Если скажу, вы станете меня презирать. Отвернетесь, — выдавливает он. — Но проблема в том, что я даже скрыть не могу. В универе уже знают, значит сегодня-завтра и вы будете проинформированы. — Так вы говорите или нет? — не выдерживаю я. — Дайте мне самой решить. — Я… я продавал своё тело, — произносит он.       Ну да, про это я уже слышала. Неприятно, но не смертельно. — Я знаю про эскорт, Кирилл, — уточняю я. — Нет. Не только, — качает он головой. — Да, я недолго зарабатывал в эскорте. Он был до работы фотомоделью. А между эскортом и моделингом…       Он сбивается. Смотрит на меня взглядом раненого олененка.       Ну, не нервируй ты старушку! В тюрьме сидел, что ли? Запрещенные вещества распространял? Или промышлял ночами контрабандой?       И он наконец осмеливается. — Моё сценическое имя — Pablo Onions, — произносит он сбивчиво. — Я больше года работал порномоделью. Снимался в классическом порно. Не то чтобы я суперзвезда, но мои фото и ролики лежат в свободном доступе. Больше шестидесяти сетов и три полноформатных фильма. Я удовлетворял и имел на камеру столько женщин, что пальцев на руках и ногах не хватит. Худых, полных, молодых, зрелых, белых, темных… Моё тело стало товаром.       Его голос надламывается и переходит в ярость: — Я, блять, торговал своим телом, как последняя шлюха! — почти кричит он, глаза его горят зеленым светом. — Циничная шлюха! Нет места, которое не запечатлела бы камера оператора. И все эти места видят миллионы людей. Вы представляете себя рядом с таким?! Вам нужен такой?!       Порноактер? А?.. Я не могу поверить. Вот те самые, что девушек «и в хвост и в гриву»? И в один ствол, и в два? И спереди, и сзади? И зимой на морозе, и в жару? Те, для кого интим — съемочный день, а не соединение душ, пусть даже временное?..       Выходит, наша ночь… она ничего не значила? Он может так с каждой. Хоть ей восемнадцать, хоть восемьдесят. — Саш… ну почему ты молчишь? — его полный отчаяния голос вырывает меня из оцепенения.       Я ошарашенно смотрю на него, потом на Леру. — Ну что сказать… я тоже в ахере, — бросает она, уже доставая сигарету. — Главное, время и место для признаний выбрал, прям идеальное, — добавляет с ядовитым сарказмом.       Кирилл смотрит на меня, его зрачки мечутся. И мне кажется ему больно. Действительно больно.       Он резко разворачивается и уходит по тропинке. Я только открываю рот, чтобы окликнуть, но Лера перехватывает меня за локоть. — Не вздумай, — останавливает она. — Пока не сядешь и не решишь, хочешь ли ты ввязаться в подобное. Это не шутка. Вляпаешься — не отмоешься. Он поиграет в отношения и быстро забудет. А на тебя пальцем станут показывать. И давай… пошли бахнем. Реально богохульно у кладбища такие разговоры вести. И Оксане позвоним.