Хочешь вынимать иголки?

      Кайзер целует его нежно и мягко, поддевает губами его губы, горячим языком проникает в рот как бы лениво, терпеливо, но каждый раз Исаги замечает — нет, он не был фальшивым, и чувства тоже. Но что-то не то. Не то, когда Кайзер даже на поле перестает касаться его так, как он толкает и удерживает силой соперников — не так, как раньше. Когда еще отношений не было. И Йоичи уверен: это не его вторая сторона, что открывается только с человеком, которому доверяют. В том, как Михаэль кладет руку ему на талию и подтягивает его к себе, заглядывая в глаза, как будто вопрошая и ожидая чего-то, а потом расслабляется; в том, как он касается мизинцем его, как держит его ладонь, а пальцы дрожат, и Йоичи каждый раз спрашивает, не замерз ли он; в том, как он закусывает губу чуть ли не до крови и царапает собственную шею в попытке удержать что-то, что мучает его, а Исаги не может на это повлиять и не знает, в какой момент он пропускает эти резкие вспышки — была лишь часть самого Кайзера. Йоичи не считает себя самоуверенным настолько, чтобы утверждать, что он знает Кайзера, до конца изучил его. Он мало знает о его детстве и родителях, а Михаэль редко отвечает или сам начинает разговор об этом. Исаги не знает, как он жил в прошлом, как он попал в Бастард Мюнхен, как выбился в основной состав по-настоящему, а не его любимое «Ну ты же знаешь, я талантлив», как подружился с Нессом — Кайзер молчит о себе и отвечает в редкие моменты откровения, но много спрашивает его и слушает, голодный до любой информации, которая касается Исаги. Но Исаги умеет чувствовать и замечать. Чувствовать настроение, каждое изменение, он буквально ощущает, как воздух рядом вибрирует от напряжения — он всегда был слишком чувствительный. Йоичи чувствует хорошо, но объяснить себе или понять эмоции — тяжело. Он всегда был таким: нужно, чтобы все говорили прямо, не скрывали и не намекали. Поэтому в школе Исаги никогда не понимал, когда ученицы пытались добиться от него свидания или намекали о симпатии, а друзья — точнее, те, кого он принимал за друзей, — часто называли его тугодумом. Впрочем, тогда его ничего, кроме футбола, не интересовало. Так и было. Пока не появился Кайзер. Как-то так получилось, что он понял его сразу же, и понимал его, когда тот говорил свои театральные речи — что он на самом деле скрывал за этим. Йоичи понимал, он понимал, почему Кайзер играл роль императора, и что он хотел от него. Там не нужно было слов. Только осознание мастерства и то, что это не талант — то же, что и у него. Исаги слишком уж понимает Кайзера, и понимает, когда тот переигрывает или слишком старается, даже скрывается. И Михаэль это понимает, прекрасно знает, но, видимо, это нечто темное, нечто глубокое, не дает ему быть другим. «Неужели, такой властный и контролирующий все Кайзер, резко подстроился под меня?» — думает Исаги, а в ушах гудят голоса, музыка. Он научился жить в суете и шуме, но все также любит спокойствие и сосредоточенность. Иногда это круто, вот так собираться компанией или командой, — которая и является компанией, — в заведениях и отмечать очередную победу или просто ужинать в честь окончания сезона. Бастарды были слишком экстравагантными и разными, поэтому часто приходится бронировать весь бар на вечер — но это также их безопасность. Вдруг откуда-то выскочит журналюга и запечатлит сомнительный момент в виде полуголого, пьяного Грима на столе и Игоря, который слишком громко жалуется на неудачные свидания. Ну это так, к примеру. Йоичи размешивает трубочкой коктейль, лед стучит по стеклу, и задумчиво кусает ее кончик. Сегодня они выбрались небольшой компанией в бар, так что решили не париться и не лишать других отдыха в этом месте. «Он что, боится, что я от него откажусь, когда увижу его настоящего?» Он вздыхает, когда поплывший от алкоголя Курона хватается за стол, чтобы не сесть мимо стула, и все тарелки чуть не слетают от наклона, и хихикает, когда Алексис вскакивает и поддерживает его за шкирку, что-то шипя. Хиори отошел заказать им еще закусок, а Кайзер опаздывает после рекламной фотосессии. Исаги решает этим воспользоваться. Он поворачивается к Нессу, который не удержал Рандзе, и он ускакал к Хиори, и спрашивает: — Слушай, какой для тебя Кайзер? Тот давится своим «аристократическим вином», — как он сказал, когда они все заказывали «всю эту пургу», — и смотрит на него, как на сумасшедшего. — Ты точно меня решил об этом спросить? — А что? Думаешь, не заметишь и проговоришь какой-то свой грязный секрет? Секрет в том, что твоя влюбленность в него — совсем не секрет. — Я не влюблен, идиот! — вскрикивает он, но голос его теряется в музыке и галдеже остальных. — Серьезно, к чему такой вопрос? Исаги кривит губы, делает глоток коктейля и сладость ударяет в мозг. — Мы встречаемся уже полгода... Еще больше просто общались по интернету... Но ощущение, что я не даю ему полностью раскрыться. Ты не заметил этого? Алексис вздыхает, закидывая ногу на ногу, покачивает ей, перед тем, как ответить: — Что ты хочешь от меня? Ты должен с ним поговорить, а не со мной. — Ты его лучший друг, он тебе доверяет, и точно был перед тобой в самых худших состояниях. И я... тебе тоже доверяю, — выдавливает Йоичи, отводя взгляд, чтобы не встретиться им с Нессом. — Я считаю тебе тоже своим другом... Несс раскрывает губы в молчаливом удивлении, и Исаги все же смотрит на него. И кажется, тот даже немного краснеет. Но не надолго: он цокает и закатывает глаза, и Йоичи поздно жалеет, что решился на такую откровенность. — Ладно, хорошо. — он отставляет бокал и не отводит взгляд, смотрит прямо и прожигает в нем новые мысли, когда говорит: — Кайзер — жестокий и никого не щадящий человек. Он любит уничтожать и делать больно, любит видеть, как другие страдают. В первый день, когда его привезли в общежитие, он полез в драку, потому что кто-то проявил к нему дружелюбие. Он везде ищет подвох, и заводит какие-либо отношения в свою выгоду. Короткая пауза повисает между ними. Йоичи обхватывает стакан ладонью, пытаясь за что-то схватиться и удержаться. Алексис замечает, но он не улыбается так, как умеет: слащаво и лживо. Он не пытается задеть, а просто говорит правду — Исаги понимает. — В принципе, я это знал... — Конечно. А я вот в тот момент — не особо. Йоичи приоткрывает губы, чтобы что-то ответить, сказать, поддержать, хоть что-то, поддается к нему. И Несс поддается к нему, тихо говорит: — Но он всегда был на самом деле мягким. Он мог резко ответить, но не всегда хотел этим сделать больно. Он мог отталкивать, но при этом позволять быть рядом. Просто... Питается другими и не умеет по-другому, не умеет принимать хорошее. Он живет злостью и ненавистью. Движется на этом. Я, как и ты, почти не знаю его прошлого... — Нет, он... — Исаги поджимает губы, и глаза Несса опускаются на них. — Он такой не для всех. Он был таким только для тебя. Он был с тобой жестоким, потому что доверял, и мог быть собой. — А для тебя? Алексис не знает почему, но в нем просыпается сочувствие к нему. Очевидно, это задевает Исаги, и он часто об этом думает. Они общаются с одним человеком, но для каждого он разный. И неважно, насколько они переступили черту, кто называет себя «парнем», а кто — «другом». — Видимо, я не туда и не сюда. — Или просто он действительно боится тебя потерять. И ждет. Йоичи качает головой. Весь этот разговор изначально носил самоуничижительный характер. Он им себя уничтожит. Исаги себя уничтожает, когда думает об этом, когда желает услышать правду, услышать, что кто-то важнее, кому-то разрешили увидеть эту правду. Это ведь и есть честность — перед кем-то раскрыть свою жажду крови, жажду чужой боли. Это доверие в самом ее первозданном виде. Злость — истинность чувств и души. Искренность. Возможно, он все себе придумал. Цепляется не за то, и изводит себя. Но это — то, что в нем осталось. Сомнения и противоречия, незнание, как правильно поступить. Может, это Исаги его уничтожает? Своими ненужными чувствами задавил, не дал выбора, обманул и заставил. И химия продержалась полгода. Когда поцелуи и объятия, когда секс, свидания и общие матчи и тренировки стали угасать в своих ощущениях, от них не было мурашек. Наверное, стало скучно. И это нормально, когда привыкаешь к человеку, который всегда рядом, когда первые эмоции утихают и остается просто заполненность и оттого — пустота. Обыденность в том, чтобы держаться рядом, привычка и нежелание потерять хоть какую-то опору. И разве что-то еще их сближает, кроме футбола? Но почему Исаги больно? Быть кем-то, кто сдерживает, а не раскрывает. Быть тем, кто гасит тот огонь. Быть в глазах слабым, тем, кто не выдержит правды. Быть тем, кто убежит при любой попытке оказаться собой. Тем, кто не примет. (А так ли это больше о Кайзере, а не о нем?) Быть таким в глазах Кайзера — несомненно больно. Хиори и Курона возвращаются, а с ними — ураган внутри меняется на внешний, разговорчивый и веселый. Алексис в последний раз смотрит на Исаги и переводит взгляд на Курону. Йоичи усмехается: и чего только полез к нему? У того, видимо, что-то зарождается и что-то желает исполниться. В любом случае, вариться ему в этом одному. Одному в, считай, незнакомой стране, и неважно сколько он тут уже живет. За полгода Германия еще не успела стать ему родной. И не стала бы, если бы не Кайзер. Который, наконец, приехал. Одет с иголочки, идеальный во всем, привлекающий внимание — и такой садится рядом с Исаги. Такой совершенный, загадочный, никто не знает, что творится в его голове — даже Йоичи, даже тогда, когда он тянется к нему и привественно целует в уголок губ, а ладонь так привычно кладет на бедро. Михаэль берет стакан с коктейлем Исаги, и тот ничего не говорит. Он улыбается, но не смотрит прямо в глаза. Не трогает, но своим присутствием напоминает о себе. Кайзер странно поглядывает на него, а сказать ничего не может. Проблема в том, что они оба не умеют говорить по делу, откровенно — и они это знают. Исаги тошнит от выпитого на голодный желудок — ничего не лезет, все безвкусное и бесполезное. Он вдруг говорит так, чтобы все за столом услышали: — Я сегодня буду ночевать у Несса. Все застывает, даже, кажется, воздух становится тяжелее и оседает на их плечах. Алексис возмущенно кривится, но ничего не говорит. Впервые. Потому что все понимает. Кайзер всем корпусом поворачивается к Йоичи, он напрягается, и весь от напряжения становится острее: скулы и тени, губы тоньше от непонимания. Будто он что-то теряет. И Йоичи, наконец, начинает вылавливать его, облик истинного, чувств настоящего — хватается за реального Михаэля. — Что-что, прости? Повтори. — Мне нужно... Пространство. — И смотрит на него, Исаги видит, как его глаза темнеют, как он хмурит до морщинок брови и челюсть напрягается от злости. — Пространство? — Михаэль пораженно хмыкает. — Я тебе забронирую отель. — Нет. — Йоичи, мой дорогой... Не выводи. А Йоичи вдруг хватается за это, за ту злость, что вспыхивает в Кайзере, но больше — в то мерзкое желание убедить себя, что он все выдумал. — Я устал. Нужен перерыв. Но Михаэль моргает, а потом его лицо расслабляется. Он опускает плечи и вздыхает. — На ночь? Ладно. Исаги хотел бы сказать: «Нет, не на ночь», но видит опасность во взгляде Кайзера, и хотя ему хотелось вывести его, но он кусает свой язык и останавливает себя. Несс пытается разрядить обстановку: — Если он начнет буянить, я сразу спихну тебе его обратно, Михаэль. Кайзер пододвигается ближе к Исаги и кладет голову ему на плечо, будто его совсем ничего не задело. Может, так и есть? Может, это — настоящий Кайзер, а он выдумал себе проблему? И так приятно от него пахнет, мягким парфюмом и кожей, а еще улицей, и ему хочется плюнуть на все и сдаться, остаться с ним, не отпускать. И ластится он к нему, как большой кот, только Йоичи замечает, как пальцы на бедре немного сжимаются, но тут же расслабляются, а Михаэль глубоко вздыхает и выдыхает сквозь сжатые зубы. Только Йоичи замечает эту удушающую ауру, замечает, как он прожигает взглядом Несса — невидящим и непонятным, и ему становится жаль Алексиса, который играет по его правилам, хотя не был согласен и изначально не оповещен. Может, это он начал сходить с ума? Йоичи поддевает его мизинец своим, и Кайзер напрягается, носом тычется ему в изгиб между плечом и шеей, но вдруг Исаги понимает: ему действительно нужна ночь, чтобы побыть одному.       

***

      И до Исаги доходит, что это конец, когда они с треском проигрывают матч. Унизительно, так глупо, потому что он профукал мяч в самый последний момент, когда все в нем кричало: «Я тут! Я в идеальном месте!», а потом потерять мяч, чтобы уверенные до этого товарищи по команде, растерялись на секунду, а этой секунды хватило на гол соперников. Еще омерзительнее слышать от соперников шепот: — Кайзер совсем обмяк. Где в нем та необузданная сила? И он все крутится вокруг того японца. Неужели он его выдрессировал? Его мутит, и протеиновый коктейль, который он выпил перед матчом, грозится выйти наружу. Если он — та самая причина изменений в Кайзере, — а это так, — то он не хочет быть больше этой причиной. Он не хочет быть объяснением, он не хочет быть виновником. Не хочет, чтобы его имя произносили, и все вокруг тут же понимающе кивали. И в самый ненужный момент поражения, прям посреди поля, он чувствует себя одиноким и лишним. И это глупо: они все проиграли. И они все чувствуют себя не лучше него. Но для Исаги словно все прояснилось, до него дошла вся суть проблемы. Он поднимает взгляд со своих ног на Кайзера, а тот тяжело дышит и загнанно смотрит на соперников. Он тяжелее всех всегда проживает проигрыши, ненавидит их, считает, что это характеризует его и доказывает собственную слабость. Но самое ужасное — в их связке они пропустили дыру, допустили ошибку, и их химия оказалась недостаточной, чтобы эту дыру залатать и обойти. — Эй, ты в порядке? — Хиори кладет руку ему на плечо, и Исаги встряхивается, выпрямляет спину. — Как и все мы. Йо молчит, но сжимает его плечо, чтобы он ощутил опору. Они кое-как проживают награждение, пожимают руки соперникам, кланяются и хотя они не слышат, как их фанаты в них разочарованы, никто не кричит им, а даже хлопают и поддерживают, в себе они проживают это разочарование. Каждый по-разному. Исаги искусно обходит репортеров, но те ловят Кайзера, буквально вцепляются в него. Он же сталкивается с его взглядом, но отворачивается и идет в раздевалку. Несс остается поблизости с Михаэлем, а значит — все в порядке. И это эгоистично, неправильно, но Исаги никого не ждет, не собирается ехать в общем автобусе, быстро переодевается, даже не принимая душ, и заказывает такси. Он не знает, что ему делать, но он понимает: это — не для них. Их отношения, их химия. Когда-то Йоичи думал, что их химия способна поменять футбол, способна победить каждого, дать им сил. Но их химия, огонь их сжирает. Он никогда бы и не подумал, что будет сдерживать Кайзера и обжигаться сам. Дома, в их квартире с Кайзером, он все-таки идет под душ, чтобы смыть всю грязь, пот и стыд от поражения. Йоичи не торопится, и точно не собирается сразу же кидать вещи в сумку и уходить без объяснений, начинать игнорировать и избегать — это не для него. (Или он пытается оттянуть, хочет, чтобы его остановили). Йоичи не знает, что им движет, но он берет гель Кайзера, шампунь и даже бальзам для волос. Он хочет вдохнуть его запах, хочет запомнить его и чувствовать на своей коже хотя бы немного. Совсем чуть-чуть. Кожа становится красной под мочалкой, и Исаги болезненно выдыхает, когда понимает, что ему не втереть его запах в себя. Нужно перестать. Нужно отвыкать. Он слышит, как входная дверь захлопывается, как в прихожей кидают на пол спортивную сумку с особым раздражением. Исаги выключает воду, накидывает на мокрое тело махровый халат, который любит носить Кайзер, и выходит, чтобы столкнуться с ним носом. — Йоичи... — Кайзер почти рычит, и у Исаги волосы на руках становятся дыбом. Он не смотрит в его лицо, боясь, что передумает, просто отходит, но Михаэль выставляет перед ним руку, упирается ей в стену, не давая ему пройти. Исаги качает головой: — Давай спокойно поговорим. — Спокойно? Это ты первый начал. Ушел, ничего не сказав. Ведешь себя странно последнее время. Какого черта происходит? — Михаэль шипит, но все-таки отстраняется, только уйти и отвернуться не дает. Йоичи молчит, поджимая губы. Он не может этого сказать, и не знает, должен ли вообще говорить. Пока еще не поздно, он может закрыть глаза на все, остановиться, и все останется как прежде, если не станет хуже. Он может продолжать делать вид, что не видит, как уничтожает Кайзера, как сдерживает его, как теряет. Исаги может продолжить делать вид, что их футбол — сильнее всех мыслей и обид, что они побеждают, потому что играют в связке. Но это не так. Они могут быть раздельно. Они могут играть и побеждать отдельно, они отдельно сильнее. Ни о чем не думать, не думать о чувствах — так побеждать будет проще. Они играли намного лучше, когда были друг от друга отделимы. Когда еще не срослись, когда в крови бурлила ненависть и сжигающая злость, когда одно желание поглотить возбуждало и давало сил. Когда они жили этим — стать сильнее друг друга, уничтожить, и оставить болезненный след. Изменить взгляды на жизнь. Найти себя, найти схожесть и поддержку. Никто не поймет так, как они понимают друг друга. — Мы не можем быть вместе, — выдыхает Йоичи, упирая взгляд в стену напротив. Повисает напряженная тишина, молчание давит сильнее истерики или криков. Если бы Кайзер начал кричать, или даже хохотать от абсурдности, ему было бы легче это принять, чем его ледяное и острое спокойствие. — Это из-за проигрыша? — спрашивает тихо, не размыкая губ. Йоичи мотает головой. — Иначе я это объяснить не могу. — Ты не понимаешь... Ты серьезно этого не чувствуешь?! — вскрикивает Исаги, и морщится от собственного же голоса. Он смотрит в голубые глаза, хватает его за ворот футболки, но не тянет, а наоборот, пытается оттянуть все дальше от себя. — Мы разучились играть, у нас не получается... просто быть рядом друг с другом. Ты разве не устал делать вид другого человека? Михэаль хмурит брови. — Я не делаю. — Делаешь! Я чувствую. И ты это знаешь, я чувствую все излишне... Это перебор. И все это замечают. — Йоичи делает глубокий вздох, и выдает без пауз, не дает ничего вставить: — Ты со мной сам не свой. Ты скрываешься, и тот Кайзер, которого, как мне казалось, я знал, стал мне чужим — или я о тебе ничего не знал. Даже в футболе. Я вижу, как ты пытаешься подставляться. И я ничего о тебе не знаю, на самом деле. Ты словно есть, но тебя нет рядом. Ты берешь, но недостаточно. Обрываешь себя. Ты даешь себя, но не до конца. Меня это выводит, потому что это все из-за меня. Я не тот, кто тебе подходит. И вся эта игра доведет до предела и мы просто умрем. Исаги отпускает его и делает шаг в сторону, чтобы начать собирать вещи. Изначально это была квартира Кайзера, поэтому он знает, что сам должен уйти — он и не против. Это он незнакомец в этой квартире, иностранец в чужой стране. Но Кайзер хватает его и дергает назад, Исаги ударяется об стену затылком, удивленный, и не успевает среагировать хотя бы на боль, как крепкая, сильная рука сжимает его шею, сдавливая так, что воздуха начинает быстро не хватать. И он видит, как глаза Михаэля, чистые, светлые глаза, наливаются свинцом... или ядом... Он прижимает его к стене, вдавливает в нее. — Ты мой. Куда ты собрался? Ты — со мной. А значит будешь рядом, — нависает грозной тенью, и пальцы сжимают еще сильнее. Исаги цепляется за него руками, пытается высвободиться, но перед глазами начинает темнеть, он задыхается, и наверное выглядит небрежно, пытаясь вздохнуть сухими губами. Сначала он удивился, после — испугался. Да, на мгновение ему стало страшно, таким злым Кайзера он не видел, в своей ярости тот был таким красивым, искренним и совершенным. Этого хотел Исаги от него — быть искренним, открытым. Чтобы показывал все свои эмоции, не боясь предательства. Доверия. Чтобы позволил Исаги выучить его злость наизусть. Чтобы ненависть стала их общей. Потом пришло удовлетворение. Даже, если он сейчас грохнется в обморок, он увидел то, что хотел. Он не выдумал. Даже, если горло сдавливают, а грудная клетка уже болит, в висках болезненно стучит, а бороться за жизнь уже нет сил — познать, вкусить чужую ярость было почти благословением. — Ты что, — хрипит Исаги, — собрался меня убить? — но несмотря на то, что почти задыхается, губы его растягивает лукавая улыбка. Кайзер давит еще сильнее, а другой рукой хватает его за челюсть, поднимая голову и заставляя смотреть ровно в глаза. Йоичи передергивает, он не ищет в нем теперь спасения, руки бессильно опускаются по бокам. — Тогда я убью тебя. Чтобы ты был только моим. Чтобы не думал уходить. Исаги хочет усмехнуться, но получается только прохрипеть. Михаэль моргает, сомневается, но разжимает пальцы и отстраняется, давая Йоичи вдохнуть. Он падает на слабые колени, хватаясь за шею, и откашливается. Кайзер не сдвигается, просто смотрит на него. Безжалостно, не помогая. Как будто хотел этого и доволен, что сделал — оставил следы на шее, заставил почувствовать, каково испытать то же, что он испытал от простого «Мы не можем быть вместе». Когда дыхание замирает, когда понимаешь, что воздух забирают. Когда все обрывается. — Ты все решил за меня, и не думал даже найти решения, — начинает Михаэль совершенно холодным тоном, не обращая внимания на кашель и тяжелое дыхание Исаги, что тот все еще пытается собрать остатки себя по полу и со стены, в которую он его вдавил и пытался по ней размазать. Как будто Исаги в его ногах — то, что он хочет видеть. — Не потому что так печешься обо мне. А потому что боишься себя. Страшно признаваться самому себе, что ты хочешь... этого. Исаги застывает, и, честно, то, какой он — растрепанный и покрасневший, со следами на шее, в халате, который весь сбился, открывая плечи и ключицы, — не к месту будоражит. Возбуждает. То, как он поднимает взгляд, а в них еще не высохли слезы — реально, поэтому разжигает в Кайзере огонь, и он разгоняется по венам, концентрируется в кончиках пальцев, которыми он душил его, и чувствует, что этими руками может сделать еще больнее, за всю ту боль. Хочет сделать. А Йоичи хочет этого. «Этого», — что имеет в виду Михаэль, потому что он знает его лучше всех. На самом деле, все это время он хотел «этого». Его привлекли когда-то нестабильность, недоступность, эмоциональность и грубость. Взрыв. Перепалки. Неожиданные срывы Кайзера, ревность, и его страдания в этом мире, несправедливость, его демонстративное игнорирование, когда Исаги не так подышал в чью-то сторону. Никогда еще Исаги тогда не чувствовал себя настолько полным, настоящим и... Монстром. Злодеем. Потому что знал — в этом мире есть тот, кто его поймет и примет. Но делал вид нормального человека. Так, кто кем притворялся? — Я сейчас очень сильно тебя ненавижу. За то, что подумал об этом, за то, что врал мне все время. За то, что это ты скрывался от меня. А я вынужден был быть тем, кем ты хотел меня видеть, чтобы оправдать свою трусость, — продолжает Кайзер, и кривит губы, когда Исаги упирается об стену, вытянув руки на коленях. — Паршиво, правда? Йоичи качает пустой головой, но при этом в ней было так много, так много мыслей, и он все никак не мог унять болезненный пульс, чтобы он не отдавался в висках. — Хорошо. Ты можешь. Ненавидь, пытайся убить. Просто... Будь собой. «Сумасшедшие», — точно. Исаги улыбается сухими губами и дотрагивается до шеи. Михаэль выдыхает, кажется, успокаивается, но в нем не было сожаления, когда он смотрел на то, что сделал. Может быть, даже удовольствие. Он наклоняется и ловит его за руки, чтобы поднять и закинуть на плечо. Йоичи охает, хватается за него. А когда они идут в спальню, он ловит себя в отражении зеркала шкафа и думает: «На запястьях будет еще лучше». Его аккуратно кладут на кровать, и Исаги расслабляется, когда Кайзер становится и смотрит на него сверху, а в руках крутит тюбик мази. Потом задумчиво тянет: — Ну, ты все еще хочешь уйти от меня? Йоичи молчит, и это напрягает Кайзера. Перегнул палку? Слишком много для первого раза? Но тот, наконец, отвечает: — Нет. Я хочу быть с тобой. Михаэль кивает. — Хочешь? — показывает на мазь взглядом. А Исаги качает головой. — Да ты мазохист. ...пусть остается каждый след. Главное — искренний порыв, что за ними кроется.