Тень над Светом.

Я стоял, всё ещё не в силах выровнять дыхание. Воздух казался вязким, каждый вдох отдавался болью. Харин молчала, потом вдруг осторожно подошла ближе. — Я… не могла спать, — её голос прозвучал глухо, с лёгким дрожанием. — Услышала шум и… вышла. Она остановилась совсем рядом. Наши взгляды встретились, и мне стало тяжело выдерживать её глаза — такие живые, тёплые, полные чего-то, что я не хотел видеть. — Ты не должен быть таким, — прошептала она, глядя прямо в меня. — Мне больно видеть тебя вот так, Хенджин. Я отвернулся, усмехнулся едва заметно. — Тебе больно? — тихо сказал я. — А что ты знаешь о боли, Харин? — Я знаю, — ответила она быстро, и в голосе прозвучала обида. — Когда тебе плохо, мне тоже плохо. Ты можешь не верить, но я чувствую это. Каждый раз, когда ты уходишь, когда смотришь в никуда… Я хотел что-то сказать, но не смог. Она сделала ещё один шаг, и вдруг, не дожидаясь моего разрешения, обняла меня. Тихо. Осторожно. Словно боялась, что я исчезну. Я застыл. Хотел отстраниться — но не смог. Её руки были хрупкими, но в этом прикосновении было что-то настоящее. Сколько лет прошло, прежде чем кто-то снова вот так просто обнял меня? Я выдохнул. Медленно, неосознанно положил ладонь ей на спину. Сердце билось слишком громко. — Всё хорошо, — сказала она еле слышно. — Я рядом. Я закрыл глаза. Это был не тот человек, не та, кого я звал минуту назад… Но в этот момент… я впервые за долгое время почувствовал, что жив. Я не думал — просто позволил себе поддаться этому чувству. Её руки сжались на моей спине, и я, будто теряя опору, притянул Харин ближе. Сильнее. Так, словно если отпущу — всё исчезнет. От неё пахло чем-то знакомым. Не духами, не дымом из пещеры, не кровью, к которой я привык. Нет. Запах кожи, тепла, едва уловимой сладости… Я замер, вдохнув глубже, — и сердце сжалось. Тот же запах. Боже, я знал его. Узнал сразу. Столько лет прошло, но я всё ещё помнил, как Ари пахла именно так. Сколько раз я обнимал Харин, но никогда не вдыхал её так близко. Не позволял себе. А теперь — слишком поздно. Я закрыл глаза. Внутри поднялась волна боли и странного, обжигающего покоя. Как же давно я не ощущал этого запаха. Того самого, из прошлого. Того, что остался со мной навсегда. — Чёрт… — тихо прошептал я, уткнувшись носом в её шею. — Почему именно ты?.. Харин ничего не ответила. Только чуть сильнее сжала мои плечи. И в этот миг я позволил себе забыть, кто она. Забыл о границах, о времени, о всём. Просто стоял, держал её — и впервые за долгие годы чувствовал, будто жив. Я медленно выдохнул, всё ещё не отпуская её. Мир будто растворился — только тёплое дыхание, тихие всхлипы Харин и запах, который не давал покоя. Я наклонился чуть ниже, провёл ладонью по её затылку и, не раздумывая, коснулся губами её макушки. Тихо, почти невесомо. — Прости, — выдохнул я, не открывая глаз. Слово сорвалось само, будто из глубины. — Прости за всё. За то, что втянул тебя в этот мир. За то, что не смог сдержаться… за то, что… — голос дрогнул, — что, может быть, вижу в тебе не только тебя. Она молчала. Только дыхание стало чуть прерывистым, а пальцы, которыми она держалась за меня, ослабли. Я чуть отстранился, провёл рукой по её волосам и тихо добавил: — Всё будет хорошо, Харин. Я обещаю. Но сам в это не верил. Потому что, глядя на неё — такую близкую, родную и опасно похожую на ту, кого я потерял, — я понимал: всё только начинает рушиться.              

***

Утро началось, как всегда: слишком рано и слишком тихо. Я проснулся от собственного напряжённого дыхания — опять кошмар, опять огонь, крики… и пустота рядом. Я поднялся, прошёлся босиком по холодному полу и машинально сделал себе кофе. Горький. Крепкий. Такой же, как каждый день последние годы. День начинался как обычно — отчёты, встречи, разборы дел демонов. Лилит прислала новые сводки, Минхо что-то уточнял по прошлому делу. Всё привычно. Слишком привычно. Но внутри что-то постоянно скребло. С тех пор, как я прижал Харин к себе той ночью… с тех пор, как её запах заставил сердце сорваться в ту давнюю бездну — я не мог прийти в себя. Я был собран, холоден, эффективен — как всегда. Но стоило закрыть глаза, как её тихое дыхание снова всплывало в памяти. В середине дня я спустился в тренировочный зал. Разминка, удары, манёвры — всё отточено до автоматизма. Но сегодня я бил сильнее. Гораздо сильнее. Не потому, что злость. Потому что слишком много внутри. И я не мог позволить этому вырваться наружу. После тренировки я прошёлся по дому. Чонина нигде не было — ушёл по делам. Тишина стояла густая, как дым. И опять — мысли о ней. Харин тоже почти всё время держалась на расстоянии. Она будто стала тише. Сдержаннее. Вежливее. И, как ни странно, это раздражало. Стало подозрительно спокойно. Слишком спокойно. Я поймал себя на том, что стою в конце коридора и слушаю — есть ли звук в её комнате. Ничего. Я развернулся и ушёл на кухню, делая вид, что мне всё равно. Обычный день. Только вот… не совсем обычное состояние. В дверь настойчиво постучали — громко, так, будто кто-то решил выбить её плечом. Я поднял бровь. Никаких визитов я сегодня не ждал. Открыл. И сразу же пожалел. На пороге стояли все: Чанбин, Минхо, Чонин, Лилит, Сэмира. Пятеро идиотов, смотрящих на меня так, будто собрались на праздник. — Чего вы толпой припёрлись? — медленно спросил я, чувствуя, как начинает болеть голова. — Я вас не ждал. — Соскучились, конечно, — протянул Чанбин с таким сарказмом, что стены могли завянуть. Минхо лишь хмыкнул, как будто подтверждая. Не успел я и шаг сделать, как Лилит резко подошла ко мне, подпрыгнула, чтобы дотянуться, и по-дружески обвила рукой мою шею. Она, как всегда, слишком низкая, чтобы сделать это нормально, но упорства ей хватало. — Ах, Хенджин! — протянула она, притягивая меня ниже и одной рукой беспощадно растрёпывая мне волосы. — Я так соскучилась по твоему серьёзному, унылому лицу! Я отстранился, расправляя волосы. — Мы виделись три дня назад, — медленно напомнил я. — Да, но эти три дня были мучительными, — драматично заявила Лилит и закатила глаза. Сэмира прыснула от смеха. Чонин отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Чанбин покачал головой, будто извиняясь за её поведение. Минхо протиснулся мимо всех и сухо бросил: — Мы зайдём. — Нет, — хотел сказать я. Но толпа уже прошла мимо меня как ураган и оказалась в гостиной, где никто их, разумеется, не ждал. Я устало выдохнул и прикрыл дверь. — Замечательно, — пробормотал я себе под нос. — Просто идеально. Я только закрыл дверь, как в гостиной уже начался шум — будто я впустил не пятерых взрослых, а стаю безумных ворон. Чанбин осматривал мой дом так, будто видел его впервые. Минхо уже устроился в кресле, как хозяин. Сэмира ставила на стол какой-то пакет, явно со сладостями. Лилит крутилась вокруг, будто ей тут всё принадлежит. Я прошёл к ним, скрестив руки. — Итак. Что вам всем нужно? Минхо лениво поднял взгляд. — Ты напряжённый. Слишком тихий. Мы решили проверить, не умер ли ты от скуки. — Не умер, — сухо ответил я. — А теперь можете идти? Лилит прыснула. — Так и знала! Вот это выражение лица — значит, что-то случилось. Она хитро прищурилась. — Это из-за той вашей милой маленькой демонёнки, да? Харин? Я медленно вдохнул. — Нет. — Да брось, — фыркнула Лилит. — Ты стал похож на кота, который случайно наступил в собственный капкан. Сзади Сэмира едва не поперхнулась от смеха. И именно в этот момент дверь наверху открылась, и я услышал лёгкие шаги. Харин. Она спустилась по лестнице — сонная, с собранными волосами, в удобной домашней одежде. Остановилась на последней ступеньке, увидев гостей. — О… вы тут. Все, — тихо сказала она, удивлённо моргнув. Лилит сразу помахала ей рукой: — Привет, сладкая! Ты нас не ждала, да? — Никто их не ждал, — пробормотал я себе под нос. Харин прошла ближе, сдержанно улыбнувшись, но я видел — она напряжена. Особенно когда заметила, как близко ко мне стоит Лилит. Чонин первым подошёл к ней: — Ты нормально? Она кивнула, не отводя от меня взгляд. Лилит, заметив это, хитро улыбнулась и шепнула Минхо: — Оу, чувствую что-то интересное… Я посмотрел на неё так, что любой другой давно бы испарился. Но Лилит только посмеялась. — Хватит, — сказал я холодно. — Ох, прости-прости, глава семейства, — Лилит театрально поклонилась. — Но когда ты такой злой — это даже мило. Я выдохнул медленно, пытаясь не сорваться. — Если вы пришли просто издеваться — можете идти. — Мы пришли работать, — наконец серьёзно сказал Минхо. — Нам нужно обсудить пару дел. Важно. Я коротко кивнул. — Тогда — в кабинет. Они начали расходиться: Минхо, Чанбин и Чонин пошли к двери кабинета; Сэмира достала из пакета что-то вкусное и протянула Харин; Лилит задержалась рядом со мной. Она тихо шепнула: — Ты слишком бурно реагируешь, когда дело касается этой девочки. Интересно, почему… Я медленно повернул голову. — Уходи в кабинет, Лилит. Она усмехнулась: — Иду-иду. Когда они все прошли, я встретился взглядом с Харин. Она всё ещё стояла в центре комнаты, сжав пальцы. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил я, не заметив, как смягчился голос. Харин отвела глаза. — Да. Просто неожиданно, что вы все здесь. И тут я понял — ей неудобно. Неловко. Она до сих пор помнила тот вечер. И моё поведение. И Сэйлор. Я хотел что-то сказать… Но Лилит из кабинета громко крикнула: — Хенджин! Мы стареем здесь! Я тихо выругался. — Я скоро поговорю с тобой, — сказал я Харин. Она кивнула, но не улыбнулась. И это почему-то больно кольнуло. В кабинете разговор оказался коротким, но напряжённым. Минхо разложил бумаги на столе, Чанбин дополнял его резкими замечаниями, Чонин задавал уточняющие вопросы. Мы обсудили поставки, границы, пару конфликтных точек. Всё — по делу, чётко, без лишних эмоций. Когда основные вопросы были закрыты, Минхо щёлкнул папку: — Ладно. На сегодня хватит. Чанбин потянулся. — Идём отдыхать. Мы же не только работать пришли. Я только выдохнул и открыл дверь кабинета. Мы вышли в гостиную, где за время нашей беседы уже появился лёгкий запах сладостей — Сэмира успела открыть половину пакета. Она сидела на диване, свесив ноги, и что-то рассказывала Харин, которая теперь выглядела куда спокойнее. Мы расселись: Минхо забрал кресло, Чанбин плюхнулся на пол, Сэмира заняла край дивана. Чонин молча сел рядом с Харин, чтобы она чувствовала себя комфортнее. Лилит хлопнула в ладоши. — Так! Я решила. Мы заказываем пиццу. И лапшу. И ещё что-нибудь острое, я голодная. — Оплачивать будешь ты, — сказал я, уже понимая, что сейчас будет. — Нет, — Лилит даже не посмотрела в мою сторону. — Платит Хенджин. Он богатый, злой и… — она хитро улыбнулась, — не умеет нам отказывать. Сэмира прыснула, Минхо фыркнул. Мне пришлось сдержаться, чтобы не вырубить ей телефон. — Делай что хочешь, — буркнул я. Лилит победно подняла руку: — Отлично! Тогда сегодня пир. Она включила телефон, начала что-то быстро выбирать, комментируя каждое блюдо так, будто выступала на сцене. Пока все смеялись, спорили о том, какую пиццу брать, и ругались из-за остроты лапши, я заметил — Харин тоже смеётся. По-настоящему. С тихим, тёплым звуком, который я давно не слышал. Она даже слегка прикрыла рот рукой, когда Минхо рассказал какую-то странную историю о том, как Чанбин перепутал пароль от сейфа и чуть не устроил взрыв. Она сидела в кругу, слушала, вставляла короткие фразы, и я видел — напряжение, которое сжимало её всю неделю, исчезло. Она выглядела легче. Живой. И, чёрт побери, этот смех резанул по мне странным теплом, будто я услышал что-то очень знакомое и давно потерянное. Лилит успела заказать целую гору еды и, довольная собой, плюхнулась на диван. — Всё. Через сорок минут мы празднуем, — объявила она. И я, сам того не замечая, впервые за долгое время расслабился. Хотя бы на миг. Еда приехала через сорок минут, как и обещали. Дверной звонок прозвенел слишком громко, и Чанбин, будто голодный подросток, сорвался с места первым. — Дайте мне нечто острое, я умираю, — прокричал он в коридор. Курьер испуганно отступил, когда увидел толпу за его спиной, но Минхо быстро забрал пакеты, пробурчав, что Чанбин снова ведёт себя как зверь. Мы разложили еду на стол: четыре коробки пиццы, лапша, крылышки, какие-то жареные штуки от Лилит, которые никто не мог опознать. — Итак! — воскликнула Лилит. — Праздничный ужин за счёт Хенджина. Благодарим нашего короля. — Никто никого не благодарит, — бросил я, но за стол всё равно сел. Все ели шумно, перебивая друг друга, споря, кто забрал последний кусок пиццы, и почему Чанбин снова выбрал самую острую лапшу «чтобы проверить своё мужество». Харин сидела между Сэмирой и Чонином, спокойно ела, иногда смеялась. Она казалась расслабленной — впервые за долгое время. И вдруг, после пары минут тишины, она подняла голову: — Я… хотела сказать кое-что. Разговоры сразу стихли. Она чуть опустила глаза, будто собираясь с силами. — Я решила уехать в академию подготовки, — сказала она тихо, но уверенно. — Хочу нормально подготовиться, а осенью поступить в университет. Я замер, держа в руке стакан. Минхо первым спросил: — Серьёзно? Ты уже выбрала направление? — Пока думаю, — Харин кивнула. — Но я хочу учиться. И… мне кажется, мне нужно побыть немного подальше отсюда. Чтобы понять, чего я хочу. Лилит мягко улыбнулась: — Это круто, сладкая. Правда. Ты большая умница. Сэмира закивала, откусывая крыло: — Если выберешь медицину — звони мне. Я тебе всё расскажу. Чанбин поднял палец: — А если боевые дисциплины — я научу ломать носы правильно. Харин рассмеялась, хотя смех вышел чуть напряжённым. Все поздравляли, поддерживали… А я сидел молча. Слишком молча. Харин бросила на меня короткий взгляд. Неуверенный. Словно боялась увидеть, что я недоволен. И я вдруг понял — она ждёт моей реакции. Все стихли. Лилит тайком толкнула меня ногой под столом. Я поставил стакан и сказал: — Если ты решила — значит, правильно. Учёба важнее всего. Харин чуть приподняла голову, будто не ожидала. Я продолжил: — Я устрою, чтобы тебе дали лучшие условия и наставников. Она медленно улыбнулась. Тихо, искренне. — Спасибо. Но внутри меня что-то неприятно дёрнулось. Будто мысль о том, что она уедет… оставляла неприятную пустоту. Я сделал вид, что меня это абсолютно не трогает. Хотя это было ложью. Лилит как раз тянулась за кусочком пиццы, но вдруг замерла, словно мысль ударила её между глаз. Она медленно повернулась ко мне, сузив глаза: — Подождите… — протянула она. — А почему ты всё время называешь её “сладкая”? Стол мгновенно стал тише. Харин подняла голову так резко, будто её окатили холодной водой. Я пожал плечами, сделав вид, что вопрос глупый: — Не знаю. Привык. И… она действительно сладкая. По характеру. Сэмира прыснула. Минхо прикрыл рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Чонбин едва не поперхнулся лапшой. Харин напряглась, уши покраснели. Но Лилит не могла остановиться — она уже впилась в тему: — Сладкая? — повторила она, наклоняясь вперёд. — Прям настолько сладкая? — Она приподняла бровь. — Ты пробовал её на вкус? У меня в руке хрустнула палочка для лапши. — Лилит, — сказал я медленно, холодно, — если ты сейчас не заткнёшься… Она громко расхохоталась, опираясь на Минхо: — Боже, его лицо! Вы видели его лицо?! Минхо, изо всех сил сохраняя серьёзность, тихо проговорил: — По-моему… он и правда пробовал. — Не пробовал! — рявкнул я. Харин уже была краснее томата в пицце. Она опустила голову, будто собиралась спрятаться под столом. Сэмира шепнула ей: — Не переживай. Они просто прикалываются. — Я знаю… — прошептала Харин, но голос дрогнул. Лилит всё ещё хохотала, вытирая слезу с уголка глаза: — Сладкая! “Она действительно сладкая!” — повторила она издевательски. — Ох… Хенджин, ты иногда слишком легко подставляешься. Я свёл брови: — Лилит. — Всё-всё! — она подняла руки. — Молчу. Но это было великолепно. Харин тихо встала: — Я… пойду воды налью. Она ушла на кухню, скрывшись за углом. А у меня внутри что-то неприятно сжалось. Потому что её смущение… было слишком искренним. И мне это почему-то совсем не понравилось. Я выдохнул, чувствуя, как ситуация начинает раздражать меня сильнее, чем должна. Лилит всё ещё улыбалась, но уже молчала — только наблюдала. Я откинулся на спинку дивана и сказал спокойно, как будто отвечал на скучный рабочий вопрос: — Я называю её так с детства. Просто… она была маленькой, тихой, всё время липла ко мне. Доброй. Мягкой. — Я пожал плечами. — Сладкой. Вот и всё. Минхо кивнул, будто словно-то понял. — Получается, это… привычка? — уточнил Чонбин. — Я же сказал, да. Почему вы так заинтересовались только сейчас?! — подчеркнул я. Лилит скосила глаза: — Хм… даже так? Ни намёка на что-то ещё? — Лилит, — устало бросил я. — Не начинай снова. Она подняла руки: — Ладно-ладно, просто спрашиваю. В этот момент Харин вернулась из кухни с бутылкой воды. Она села на своё место, но почти не ела. Тихая. Собранная. И всё равно… сладкая — именно поэтому я и сказал. Она украдкой посмотрела на меня, будто проверяя, смеюсь ли я над ней. — Всё нормально? — спросил я негромко. Она кивнула: — Да. Просто… неожиданная тема. — Они идиоты, — буркнул я. — Не слушай. Лилит подняла руку: — Эй! Я слышала. — Я на это и рассчитывал, — ответил я холодно. Она фыркнула, но больше не лезла. Харин чуть улыбнулась — слабо, но искренне — и это немного сняло то гадкое чувство, что застряло у меня под рёбрами. Пока остальные снова начали спорить о том, какую пиццу заказать в следующий раз, я поймал себя на мысли: странно, насколько сильно я не люблю, когда она чувствует себя неловко из-за меня. После еды все почти разлеглись кто где — атмосфера стала тёплой, расслабленной, как будто мы не виделись месяцами, а не пару дней назад. Пустые коробки от пиццы валялись на столе, чашки стояли где попало, и никто даже не думал убирать. Минхо откинулся на кресле, закинув ногу на ногу: — Помните тот день, когда Хенджин сказал, что «контролирует ситуацию»… а потом рухнул прямо в фонтан? Лилит взорвалась смехом: — О да! Он ещё сделал вид, будто так и планировал! Гений театра. Я скривился: — Это был подскользнувшийся демон, которого вы, кстати, не заметили. — Конечно-конечно, — протянула Лилит. — Фонтан сам прыгнул на тебя. Чанбин добавил: — А ещё помните, как мы пошли за артефактом в старый собор, и Лилит случайно вызвала стаю летучих мышей? — Стаю? — ахнула Лилит. — Это было две мыши! — Две? — переспросил Чонин, сдерживая смех. — Они были размером с собак. — Ты просто боишься всего fool, — фыркнула она. Харин впервые за долгое время засмеялась — чисто, звонко. Она сидела между Сэмирой и Чонином, слушала их и периодически что-то добавляла. — А я помню, — включилась она, — как вы рассказывали, что спорили, кто из вас быстрее добежит до старого моста… а потом все четверо врезались в дерево. Минхо вздохнул: — Мы не врезались. Мы… резко свернули. — Прямо в ствол, — уточнила Харин. Сэмира покатилась со смеху. — Ну, это было восемь лет назад! — защищался Чанбин. — Мы были молоды! — Тебе было двадцать четыре, — напомнил я. — Да и тем более это только по человеческим стандартам, на самом деле тебе больше ста. — …И всё равно молод! — огрызнулся он. Харин смеялась уже открыто, накрыв рот рукой. Щёки у неё порозовели, глаза блестели — и я поймал себя на том, что смотрю слишком долго. Лилит тут же это заметила. — О-о-о, Хенджин, — протянула она. — Ты выглядишь так, будто хочешь кого-то kill, но на самом деле просто слушаешь её смех. — Shut up, — сказал я спокойно. Она удовлетворённо улыбнулась, будто получила желаемую реакцию. Сэмира подбросила ногой подушку: — Ладно, ладно, давайте без драмы. Сегодня впервые за долгое время мы сидим все вместе, живые и целые. Просто расслабьтесь. Минхо кивнул: — Точно. И пусть Хенджин не ворчит хотя бы сегодня. — Я не ворчу, — ответил я. — Ворчишь, — хором сказали Лилит, Чонин и Чанбин. Харин засмеялась ещё сильнее, уже не сдерживаясь. И я вдруг понял — давно я не видел её такой спокойной, такой живой. Давно не видел, чтобы она так свободно находилась рядом со мной. И, чёрт, почему-то это было… слишком приятно. Когда разговоры начали стихать, я откинулся на спинку дивана и почувствовал, как усталость наконец-то догнала меня. В гостиной стало тихо, только мягкий свет торшера освещал стол и коробки от пиццы. Лилит поднялась первой — потянулась так, будто мы таскали мешки с цементом, а не просто сидели и ели. — Ладно, ребята, я пошла. Завтра рано вставать, — сказала она, забирая свой свитер. — Спасибо за еду, Хёнджин. — Я оплатил. Заказывала ты. — Поэтому и спасибо, — ухмыльнулась она и ушла в коридор. Чанбин тоже поднялся, чуть громче, чем нужно — как всегда. — Всё, я тоже пойду. Завтра отчёт по поставкам, надо досматривать. — Твоя «половина» — это работа на месяц, — напомнил я. — А я — не люди, — фыркнул он и махнул рукой. — Увидимся. Когда дверь за ним закрылась, в комнате остались только мы с Харин. Она сидела, чуть наклонив голову над чашкой, в которой чай давно остыл. Молчала, будто собиралась с мыслями. Потом медленно поднялась. — Спасибо за вечер, — сказала она тихо. Она говорила так, будто боялась спугнуть тишину. Я впервые за день посмотрел на неё спокойно, без привычных слов, которые иногда звучали как приказ. — И тебе спасибо, сладкая. Её губы дрогнули — едва заметная, осторожная улыбка. — Спокойной ночи. — Спокойной. Она направилась к лестнице и вскоре исчезла наверху. И вот тогда в доме стало по-настоящему тихо. Ни голосов, ни шагов — только тепло от лампы, запах пиццы и лёгкое эхо смеха, который ещё минуту назад наполнял комнату. Странно. День был обычным, но этот вечер… будто вернул что-то простое, человеческое. Почти забытое. Я встал, посмотрел на пустую гостиную и медленно вышел, чувствуя, как тишина дома накрывает меня полностью. Когда тишина начала давить слишком сильно, я понял — если я не поговорю с ней сейчас, завтра будет поздно. Харин уедет, ничего не спросив, ничего не объяснив. А я… я буду ходить по дому, как призрак, пытаясь делать вид, что мне всё равно. Я поднялся по лестнице тихо, почти бесшумно. Коридор был тёмным, только из-под её двери пробивалась полоска мягкого света. Я остановился. На секунду. На ту самую секунду, где разум говорит «не лезь», а сердце зло отвечает «поздно». Постучал. Слабый стук. Я мог бы выломать эту дверь — но сейчас мне понадобилось больше сил, чтобы постучать так осторожно. — Харин, это я, — сказал я тихо. Пару секунд — ничего. Потом шаги. Очень лёгкие, почти не слышные. Дверь приоткрылась, и она выглянула. Волосы уже распущены, глаза немного усталые, но спокойные. — Хёнджин? Что-то случилось? — Нам нужно поговорить. Она кивнула и открыла дверь шире, впуская меня. Её комната была такой же, как она сама: аккуратной, спокойной, немного тёплой. Она села на край кровати, я — на стул у стены. Между нами было расстояние, которое казалось в десятки раз больше. — Ты сказала, что собираешься уехать в академию, — начал я, внимательно наблюдая за её реакцией. Она прижала пальцы к коленям и кивнула. — Да. Я… давно думала об этом. Мне нужно учиться. Готовиться. Я не могу просто сидеть здесь без дела. Я сжал руки и наклонился вперёд. — Ты решила резко. — На самом деле — нет. Я просто… только сейчас смогла сказать. Тишина повисла между нами, как тяжёлая ткань. — Ты не обязана уезжать прямо сейчас, — сказал я спокойно. — Я могу найти преподавателя. Программу. Репетиторов. Всё, что тебе нужно. — Дело не только в учебе, Хёнджин, — мягко сказала она и подняла глаза. — Я хочу… стать самостоятельной. Самой учиться, самой жить. Не только под твоей защитой. Это ударило сильнее, чем я ожидал. Под моей защитой. Будто это… ограничение. Будто я держал её в клетке. — Я не удерживаю тебя, — тихо сказал я. — Я знаю. — Она улыбнулась чуть грустно. — Просто если я не уеду сейчас… я никогда не уеду. Я замолчал. Потому что это было правдой. Я видел её. Видел, как она смотрит на меня. Видел, как путается, когда я рядом. И видел, как она этого боится. — Когда ты собираешься уехать? — спросил я, стараясь, чтобы голос не выдал ничего лишнего. — Через две недели. Я кивнул. Медленно. Тяжело. — Хорошо. Тогда… я помогу тебе. Харин удивлённо моргнула: — Ты… не против? Я вдохнул, на секунду опустив взгляд. — Если это твой путь — я не имею права стоять поперёк. Она чуть улыбнулась — робко, почти облегчённо. — Спасибо, Хёнджин. Я кивнул, поднялся, направился к двери. Пальцы ложились на холодную ручку, но уходить было странно тяжело. — Харин, — сказал я тихо, не оборачиваясь. — Даже если ты уедешь… это не значит, что ты одна. Я услышал, как она медленно выдохнула. — Я знаю. И в этот момент я понял: Я отпускаю её. Но не потому, что хочу. А потому, что она выбрала жить. А я… я могу только стоять рядом и следить, чтобы мир не сломал её. Когда дверь закрылась за моей спиной, коридор показался слишком тихим. Слишком длинным. Слишком пустым. Я сделал несколько шагов… и остановился. Руки опустились вдоль тела, пальцы сами сжались в кулаки. Дышать стало тяжело — будто воздух стал вязким, как дым. Она уедет. Не завтра. Не через месяц. Через две недели. Две недели — ничто. Особенно когда речь о ней. Я прошёл несколько шагов дальше, дошёл до перил лестницы и опёрся на них ладонью. Холодное дерево охладило кожу, но внутри было слишком горячо. Смешно. Я привык терять людей. Привык видеть, как всё выходит из рук, как всё ломается. Но сейчас чувство было… другое. Не разрушение. Не ярость. Не пустота. А тихая, спокойная боль — такая, которая не кричит, просто сидит под кожей и дышит вместе со мной. Я закрыл глаза. Это правильно. Она растёт. Она выбирает жизнь. И я не имею права вмешиваться. Но разум — одно. А сердце… Сердце предательски сжимается каждый раз, когда я представляю её где-то далеко. Не здесь. Не под моей рукой. Не в моём доме. Не в моей жизни. Смешно, правда? Всё это время я убеждал себя, что она просто девчонка, за которой я отвечаю. Что чувства — это не про меня. Что Ари была последним человеком, кто имел право на моё сердце. А теперь… теперь я стою один в полутёмном коридоре и чувствую, что всё снова начинает рушиться. Не потому что она уходит. А потому что я хочу, чтобы она осталась. Я тихо выдохнул и наконец спустился вниз. Гостиная была пустой, пахла пиццей и смехом, который недавно разносился по дому. Сейчас здесь было только эхо. Я прошёл мимо стола, мимо пустых коробок, мимо оставленных стаканов. Сел на диван и провёл рукой по лицу. — Твою мать… — тихо выдохнул я. Никто не услышит. Никто не увидит. И хорошо. Я наклонился, упёрся локтями в колени, переплёл руки. Нужно принять её выбор. Нужно отпустить. Надо. Но внутри всё шепчет обратное. Я снова поднялся, медленно, словно в теле несколько лишних килограммов тяжести. Пошёл к своему кабинету, но остановился у окна. В стекле отражалась тусклая ночь и я сам — хмурый, напряжённый, слишком тихий. — Ладно… — прошептал я самому себе. — Две недели… Я справлюсь. Это звучало плохо. Неправдиво. Но я повернулся, выключил свет в гостиной и направился к себе. У двери в свою комнату я задержался — мимолётная мысль, будто за дверью Харин. Будто я открою — и она там. Но нет. Я вошёл, сел на край кровати, наклонился назад и закрыл глаза. Две недели. Чтобы привыкнуть. Чтобы отпустить. Чтобы подготовиться к тому, что дом станет вдвое тише… и вдвое холоднее. — Спокойной ночи, сладкая, — сказал я едва слышно, хотя она не могла услышать. И почему-то от этих слов стало ещё тяжелее.                         

***

12 дней спустя. Два дня. Всего два дня — и она уедет. Эти две недели прошли так быстро, будто кто-то перемотал время вперёд. Хотя на самом деле… это я сам. Я сделал всё, чтобы сократить её присутствие в своей жизни до минимума. Не смотреть слишком долго. Не подходить слишком близко. Не говорить слишком мягко. Не позволять себе случайных касаний, взглядов, даже мыслей. Чтобы когда она выйдет за порог — внутри осталась пустота, но не боль. Это был план. Но план, как обычно, трещал по швам. Я почти не видел её. Вернее — делал вид, что не вижу. Когда она заходила в гостиную — я будто случайно уже заканчивал работу и уходил. Когда она спускалась завтракать — я поднимался наверх, с телефоном у уха, притворяясь, что занят. Когда она садилась читать в саду — я заходил в кабинет и закрывал дверь. Она не спрашивала «почему». Просто наблюдала. Тихо. Спокойно. Но я чувствовал её взгляд. Знал, что она всё понимает. И всё равно продолжал отстраняться. Не потому что хотел. Потому что иначе я просто не переживу её отъезд. Если привыкнуть меньше — и терять будет легче. Так я себе говорил. Смешно. Сегодня утром, когда я вышел из кабинета, она стояла у окна, держала в руках какую-то книгу. Смотрела на улицу рассеянно. Я остановился. Слишком долго. Она повернула голову, наши взгляды пересеклись — мягко, спокойно, чуть печально. — Доброе утро, — сказала она тихо. Я кивнул. — Утро. Хотел добавить что-то ещё, но вместо этого прошёл мимо, холодный как лёд. И услышал, как она тихо вздохнула мне в спину. Не упрёк. Не обида. Скорее принятие. Это ударило сильнее, чем любые слова. Сейчас я сижу в своём кабинете, работаю, но мысли постоянно возвращаются к ней. Каждая минута напоминает — осталось всего два дня. И в эти два дня я должен держать дистанцию ещё крепче. Потому что если я подойду ближе хоть на шаг… мне уже не хватит сил отпустить. Я сидел во второй гостиной, на диване у окна, будто бы занят телефоном. На деле — просто уткнулся взглядом в экран, пытаясь не думать. Не чувствовать, что время почти вышло. И вдруг услышал её голос — тихий, вежливый, но почему-то неуверенный: — Хенджин… можешь помочь? Я на секунду закрыл глаза. Конечно. Именно сегодня. Именно сейчас. — С чем? — спросил я, не поднимая головы. — С чемоданами, — она сделала короткую паузу. — Я… уже почти собрала вещи. Внутри что-то неприятно дрогнуло, но я быстро подавил реакцию и поднялся. — Ладно. Пошли. Я пошёл за ней по коридору, стараясь держаться ровно. Делать вид, что всё нормально, что мне всё равно, что это просто чемоданы. Просто её вещи. Просто отъезд. Она открыла дверь в свою комнату… и я замер. Комната была почти пустой. Полки — пустые. Стол — чистый. На вешалке — ничего. Только один чемодан у стены, второй — раскрытый на кровати, почти набитый. И пара маленьких деталей — резинка для волос на тумбочке, стакан для кистей, аккуратно сложенное одеяло. Но главное — отсутствие её. Отсутствие её присутствия. Я не ожидал, что это ударит настолько. Ни запаха её духов. Ни привычного беспорядка из книг. Ни разбросанных тетрадей, которые я по десять раз ей говорил убрать. Тихо. Пусто. Как будто она уже ушла. Она повернулась ко мне, будто пытаясь понять мою реакцию. — Я решила собрать заранее… чтобы не торопиться в последний день. — Понятно, — сказал я и услышал, как сильно звучит мой голос в пустой комнате. Она слегка улыбнулась — почти незаметно. — Можешь поднять второй? Он тяжёлый. Я подошёл к чемодану на кровати, взял его — и почувствовал, как что-то неприятно сжимается внутри. Она правда уезжает надолго. И я стою в её пустой комнате, держа в руках доказательство этого. Я выдохнул, чуть сильнее сжав ручку чемодана. — Готово, — сказал я, чтобы не молчать. Она кивнула. — Спасибо. Просто «спасибо». И почему-то от этого стало ещё хуже. Я поставил чемодан у двери и уже собирался уйти. Сказать привычное «если что — позови» и закрыть за собой, чтобы не стоять здесь, в этой пустой комнате, которая давит сильнее, чем должно. Но её голос остановил меня: — Хен… подожди. Я замер. Медленно обернулся. Она стояла ближе к окну, руки сжаты, взгляд опущен — но потом подняла глаза прямо на меня. — Почему ты… избегал меня эти две недели? Я молчал. Она сделала шаг ближе. — Что между нами происходит? — спросила она уже увереннее. — Ты стал каким-то… чужим. Резким. Далёким. Будто я сделала что-то плохое. Будто ты… не хочешь меня рядом. Каждое слово будто ложилось на грудь камнем. Я отвёл взгляд — ненавижу, когда она смотрит так. Ненавижу, что не могу врать, когда она так смотрит. — Ничего не происходит, — сказал я резко, слишком резко. — Ты просто слишком много надумываешь. Она нахмурилась, шагнула ещё ближе. — Нет. Это не надумывание. Ты… отстраняешься. И я это чувствую. Ты избегал меня дни подряд. Не разговаривал нормально. Не смотрел даже. Я сжал челюсть. — Потому что ты уезжаешь, — вырвалось у меня. Она моргнула, будто не веря, что я это сказал. — И? — её голос дрогнул. — Это повод… отталкивать меня? Я посмотрел на неё — наконец прямо. — Это повод не привыкать ещё сильнее. Она прикусила губу, будто её кольнули. — Значит… ты привык? Я разозлился на себя за эту фразу, но отступать было поздно. — Конечно привык, — выдохнул я. — Я живу с тобой столько лет, Харин. И да. Если я буду продолжать вести себя как раньше… твоё исчезновение будет куда болезненнее. Она сделала маленький вдох, будто это что-то решило внутри неё. — Я не исчезаю, — тихо сказала она. — Это всего лишь академия. Несколько недель. Ты ведёшь себя так, будто я уезжаю на годы. Будто меня не станет. Я отвёл глаза. — Иногда… так и ощущается. Она приблизилась настолько, что между нами осталось всего несколько шагов. — Тогда зачем ты делаешь хуже? — спросила она тихо. — Зачем ты сам себя ранишь? И меня тоже. Я молчал, потому что ответ у меня был. Но я не хотел его произносить. Он был слишком честным. Слишком опасным. Её голос стал почти шёпотом: — Хенджин… скажи, пожалуйста. Что происходит между нами? Я вдохнул. И понял, что дальше врать уже невозможно. Я кивнул Харин, перестав встречаться с её взглядом, и сделал шаг назад. — Чемоданы я занесу потом, — выдавил я тихо. — Если что-то ещё нужно, скажи. Она стояла посреди почти пустой комнаты, в руках всё ещё сжимала край кофты, будто ей нужно было за что-то держаться. И, самое страшное, выглядела так, будто сейчас что-то скажет… именно то, чего я не хотел слышать. Не сейчас. Я отвернулся первым. — Я пойду, — сказал уже у двери. Я не дал себе даже секунды задержаться. Просто вышел. Быстро. Резко. Почти так, будто спасался бегством. Дверь тихо закрылась за моей спиной, и лишь после этого я позволил себе вдохнуть. Глубоко, тяжело. Воздух в коридоре показался холоднее. Свободнее. Но внутри у меня всё всё равно сжималось. Я не оглянулся. Даже когда услышал за дверью её еле слышное: — …понятно. Я продолжил идти по коридору, будто ничего не произошло. Хотя происходило всё. Только я один упорно делал вид, что не замечаю.                             

***

На следующий день я с самого утра старалась занять себя чем-то, чтобы не думать о том, как Хенджин вчера вышел из комнаты так, будто я была чем-то… лишним. Чонин предложил пройтись по магазинам — просто отвлечься, обновить кое-что к академии. Я согласилась сразу. Лишь бы не сидеть дома и не слушать собственные мысли. Мы ходили уже почти час. Я перебирала худи, футболки, пыталась выбрать что-то «для осени», но всё раздражало. Ничего не нравилось. Всё падало из рук. И в какой-то момент Чонин просто посмотрел на меня поверх вешалок: — Ты дико злая сегодня. Это из-за него? Я закатила глаза, но внутри всё болезненно дёрнулось. — Я не злая, — пробормотала я. — Я… просто устала. — Харин, — он наклонился ближе. — Я тебя знаю. Давай, говори. Я шумно выдохнула и прислонилась к стойке с одеждой. — Он избегает меня, — наконец призналась. — Уже две недели делает вид, что всё нормально, но… он будто специально держится подальше. Чонин вытащил из рук худи и повесил обратно, чтобы я его снова не уронила. — И что он сказал вчера? — спросил спокойно. — Ничего. Абсолютно ничего. Я попросила помощи с чемоданами, он помог, но не ответил на мои вопросы и просто ушёл. Тихо. Быстро. Как будто ему лишь бы выбраться от меня подальше, — я сжала пальцы, пытаясь не показать, как неприятно это было признавать. — И даже не посмотрел назад. Чонин нахмурился. — Ты ему не безразлична. Это видно по нему. Но он же… Хенджин. Он любит всё через логику. Даже собственные чувства. Я фыркнула. — Так вот пусть объяснит свою логику. Почему он так делает? Почему говорит одно, а ведёт себя совсем иначе? — Ты спрашивала у него? Я опустила глаза. — Он не даст мне спросить. Он сразу убежит ещё дальше. Чонин вздохнул, взял меня за плечи и развернул к зеркалу: — Знаешь что? Ты не обязана гадать за него. Ты уезжаешь — да. Но ты всё равно имеешь право понять, что между вами происходит. — А если он скажет, что ничего? — тихо спросила я. — Тогда это тоже ответ, — спокойно произнёс он. Я отвернулась от зеркала, чувствуя, как внутри опять поднимается знакомая тяжесть. — Я просто… не понимаю, где мы. Что мы. И почему он делает вид, что ему всё равно, хотя я вижу, что не всё равно. Чонин улыбнулся криво: — Ну, тогда давай докупим нужное — и вечером поговори с ним. Хоть заставь. Он умный, но иногда ему нужен толчок. Я вздохнула. Да, толчок ему нужен… а мне — хотя бы раз услышать честный ответ. Мы вышли из очередного магазина, и я молча шла рядом, глядя на людей, витрины, на осенний свет, который начинал мягко золотить улицу. Всё это будто проходило мимо меня. Чонин остановился, держа в руках пакет с вещами, и обернулся ко мне. Его взгляд был слишком серьёзным для обычной прогулки. — Харин, — начал он, — ты должна понять одну вещь. — Какую ещё? — устало спросила я. Он вздохнул и чуть наклонился, чтобы смотреть мне прямо в глаза. — Хенджин тебя любит. Сильнее, чем ты вообще можешь представить. Я замерла. Даже шагнуть дальше не смогла. — Не… — я покачала головой. — Он так не выглядит. Он вообще ведёт себя так, будто… — Будто ты ему безразлична? — перебил Чонин. — Вот именно. Он так выглядит. Но это не значит, что это правда. Я поджала губы. — Тогда почему он отдаляется? — Потому что так он пытается тебя отпустить, — сказал он спокойно. — По-своему. По-хенджиновски. Ты уезжаешь — и он уже заранее готовится к тому, что будет больно. Я слишком хорошо знаю его. Он тяжелый человек, и на это есть свои причины. Я отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё дрожит. — Но я же здесь, — произнесла тихо. — Я ещё никуда не уехала. Я рядом. Почему он не может… просто быть со мной нормально? Чонин легонько пожал плечами. — Потому что когда речь касается тебя, он теряет контроль. А он из тех, кто должен держать всё в руках. Даже если для этого приходится делать вид, что ему всё равно. Он говорил спокойно, но каждое слово попадало точно в ту часть груди, которую я всё это время пыталась не трогать. — Послушай, — продолжил он мягче. — Если кажется, что Хенджин отдалился, это не значит, что ты стала ему не нужна. Это не так. Ты для него… слишком важна. Может, поэтому он и делает глупости. Я медленно вдохнула. — Но почему он не может просто сказать это мне? Чонин рассмеялся тихо, почти тепло: — Потому что он Хенджин. Он умеет командовать армиями демонов, но сказать «я люблю тебя» вслух — вот это для него реально страшно. Я не удержалась и впервые за день улыбнулась. Очень слабо, но искренне. — Думаешь, он правда… — Харин, — перебил он, — он тебя любит. И если ты сама этого ещё не видела — увидишь. Очень скоро. Я опустила взгляд на свои пакеты и нахмурилась. Если он действительно меня любит… Почему же тогда так больно? Мы ещё немного походили по торговому центру. Я старалась отвлечься, спрашивала у Чонина мнение о свитерах, обуви, но мысли всё равно возвращались к Хенджину. К его взгляду. К тому, как он выходил из моей комнаты, будто от меня нужно было бежать. — Давай позовём Лилит, — вдруг предложил Чонин. — Тебе нужно развеяться. Я кивнула. — Давай. Он набрал её номер, и уже через двадцать минут Лилит буквально влетела в торговый центр, размахивая руками. — А вот и я! — она захватила меня в обнимку. — Ну что, мои два любимых грустных существа, чем занимаетесь? — Покупаем мне вещи для академии, — ответила я. Лилит закатила глаза: — Академия? Прощай, домашняя Харин, здравствуй — умная, успешная и офигенная! Пошли, покажу тебе нормальные магазины. Она тут же ухватила меня под руку и потащила вперёд, пока Чонин шёл рядом и лишь смеялся. Мы ходили так несколько часов — смотрели одежду, спорили о стиле, Лилит ругалась на цены, Чонин таскал пакеты и выглядел так, будто смирился со своей судьбой. В какой-то момент я даже поймала себя на том, что смеюсь. Настояще, легко, как давно не смеялась. — Вот, — сказала Лилит, подсовывая мне платье, — это на первое выступление в академии. Чтобы все поняли, что ты не просто учиться приехала, а блистать. — Я же не звезда, — фыркнула я. — You will become a star , — уверенно сказала она. — Твой брат тебя задушит, если ты не будешь. Мы ещё долго ходили, фотографировались, пробовали напитки из киосков. Солнечный свет начал слабеть, и торговый центр заполнился мягким тёплым светом ламп. День пролетел быстро, намного быстрее, чем я ожидала. Когда мы уже выходили на парковку, Чонин зевнул: — Ладно, sweet, пора домой. Завтра у тебя ещё сборы. — Да-да, — Лилит кивнула. — И мне ещё нужно подготовиться к заседанию. Если Хенджин меня спросит, почему я ничего не успела — я скажу, что ты виновата. — Отличный план, — проворчала я. Мы сели в машину, и всю дорогу Лилит болтала без перерыва. Я смотрела в окно, слушала её голос и думала: “Интересно… дома он вообще заметил, что меня нет весь день?” Когда мы подъехали к особняку, уже темнело. Чонин открыл передо мной дверь машины. — Давай, — мягко сказал он. — Не думай много. Просто отдыхай. — Попробую, — ответила я, хотя сама знала, что не смогу. Мы вошли в дом, и я на секунду задержалась в коридоре, прислушиваясь. Тихо. Слишком тихо. И почему-то сердце у меня дрогнуло. В коридоре было полумрачно, лишь тёплый свет от бра стоял на стенах, делая дом похожим на спящую зверюшку. Я сняла обувь, поставила пакеты возле стены и тихо вдохнула. — Я тебя провожу, — сказал Чонин и прошёл чуть вперёд, проверяя, всё ли спокойно. — Да ладно тебе, — улыбнулась я. — Ты же не телохранитель. — Ага, — хмыкнул он. — Просто у нас глава семьи иногда ведёт себя так, будто его стоит бояться ровно так же, как и любые угрозы снаружи. Я вздохнула и слегка закатила глаза. Мы поднялись на второй этаж — и тут услышала тихий звук. Как будто кто-то быстро спрятался. Шаги? Скрип кресла? Чонин заметил это тоже, мельком посмотрел на меня: — Он дома. Это он сказал таким тоном, будто… будто знал, что я переживаю именно за это. Я подошла к своей двери. Чонин остановился чуть позади. — Если что — зови, — сказал он. — Было бы кого звать, — пробормотала я, но он услышал и усмехнулся. Я толкнула дверь и вошла. В комнате было темно, только тёплый свет с коридора слегка освещал пол. Я поставила пакеты, собралась включить лампу… И замерла. На кресле у окна сидел Хенджин. Тихо. Сложив руки. Как будто ждал. Он даже не пошевелился, когда я вошла — только медленно поднял взгляд. В груди у меня что-то болезненно дернулось. После всего игнорирования. После недели дистанции. После того, как он даже не хотел смотреть на меня… Он сидит у меня в комнате. Сейчас. Я осторожно закрыла дверь и прошла чуть вперёд. — Ты… давно здесь? — спросила я тихо. Он не сразу ответил. — Немного. Только это. Я опустила взгляд на пакеты, потом снова на него. — Я думала, ты… занят. — Был занят, — сухо сказал он. — Но ты ушла на весь день. Он сказал это так, будто… это его задело? Хотя сам же не хотел даже говорить со мной. — Я не обязана была отчитываться, — тихо сказала я. Он провёл рукой по лицу, будто устал. — Не обязана. Мы снова замолчали. Тяжело. Густо. Я чувствовала этот воздух между нами — натянутый, болезненный. Будто одно слово — и он порвётся. Наконец я выдохнула: — Хенджин… почему ты здесь? Он поднял глаза. И в них — не холод. Не раздражение. А что-то другое. Слишком живое. Слишком честное. Слишком… моё? — Потому что, — сказал он тихо, — два дня — это слишком мало. Моё сердце упало куда-то в живот. Он медленно встал — и впервые за последние две недели не отступил. Не спрятался. Просто стоял передо мной, немного ближе, чем нужно. — И я понял, — продолжил он глухо, — что если так и не поговорю с тобой… мне будет хуже, чем если поговорю. Я даже не заметила, как руки у меня дрогнули. — Тогда… говори, — прошептала я. Он сделал шаг ближе. Ещё один. И остановился так, что между нами осталось меньше дыхания. — Харин… — он выдохнул моё имя так, будто держал его в себе слишком долго. — Я устал от того, что отдаляюсь от тебя. И ещё больше — от того, что ты думаешь, будто мне всё равно. Я не дышала. Это был тот момент, когда мир закрылся вокруг нас. Только он. Только я. И ничего больше. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание — тёплое, неровное, будто он тоже волновался. Хотя Хенджин и волнение… вещи несовместимые. Я сглотнула. — Ты… отдалялся, — выдохнула я, стараясь не дрогнуть голосом. — Каждый раз, когда я пыталась подойти. Ты даже глаза на меня не поднимал. Он закрыл глаза на секунду, будто собираясь с собой, и сказал: — Потому что слишком легко поднимаю. Я замерла. Он открыл глаза — и впервые за долгое время в них не было бронзового холода. Только тишина. Только честность. — Когда ты рядом, — сказал он низко, — я веду себя неправильно. Чувствую неправильно. Думаю неправильно. Это… — он сжал пальцы, будто признавать было физически тяжело. — Это мешает… Я тихо выдохнула: — Я? Он качнул головой. — Мне самому. Мои пальцы сжались в кулак. — Тогда… — я сделала шаг назад, хотя сердце вопило не делать этого. — Если я мешаю, если тебе так трудно… почему ты вообще пришёл? Он тут же поймал мой взгляд. Быстро. Резко. Слишком точно. — Потому что ты уезжаешь. Эти слова ударили больнее, чем я ожидала. Он продолжил, глухо, будто через силу: — И я ненавижу эту мысль. Но не имею права просить тебя остаться. У меня перехватило дыхание. — Почему? — тихо спросила я. Он приблизился снова — медленно, будто опасаясь спугнуть. — Потому что я не должен так к тебе чувствовать. Потому что слишком долго притворялся, что ты для меня никто. Потому что… — он опустил взгляд на секунду. — Потому что всё это стало слишком далеко от того, что я контролирую. Сердце у меня заколотилось так сильно, что стало больно. — Хенджин… Он поднял руку — не касаясь, лишь почти дотронувшись до моей щеки. Миллиметр. От этого почти-касания у меня по коже прошёл дрожащий ток. — Я пытался отстраниться, — сказал он, едва слышно. — Чтобы тебе не было хуже. Чтобы мне не было хуже. Чтобы… — его голос стал глуже. — Чтобы не привязываться сильнее, чем уже привязан. Я почувствовала, как что-то внутри меня просто ломается. Не от боли. От того, что я так долго хотела это услышать. — Тогда почему ты ничего не говорил? — спросила я, глядя ему прямо в глаза. — Я ходила и думала, что сделала что-то не так. Что ты злишься. Что ты… что-то во мне не хочешь видеть. Он почти коснулся моей щеки — но всё же не позволил себе. — Я не злился, — прошептал он. — Я боялся. Я выдохнула коротко, почти сломано. — Ты? — Да, — тихо. — Потому что то, что я чувствую… неправильно. Моё сердце билось как безумное. — Хенджин… — я сделала шаг ближе, не думая, просто инстинктом. — Скажи прямо. Пожалуйста. Он смотрел на меня несколько секунд. Долго. Глубоко. И наконец сказал: — Я не хочу, чтобы ты уезжала. Слова вышли не резкие. Не командные. Не холодные. А почти… раненые. Я почувствовала, как дыхание сорвалось. И тогда он тихо, почти боясь ответа, спросил: — А ты… хочешь уезжать? Я вдохнула глубже, чтобы успокоить себя — чтобы слова не дрогнули. — Я… — начала тихо. — Я не хочу это лето пропустить просто так. Он чуть приподнял брови, будто не ожидал такого ответа. — Поэтому я хочу поехать в академию, — продолжила я, не отводя взгляд. — Для подготовки. Чтобы нормально подтянуть всё, что мне нужно. А осенью… я хочу поступить в университет. Хенджин медленно выпрямился, словно мои слова — не просто план, а удар, который он заранее пытался подготовиться выдержать, но всё равно получил слишком сильно. Он молчал. Смотрел. Слишком пристально. Я отвела глаза. — Мне это нужно, — тихо сказала я. — И… это правильно. Я же не могу всё время сидеть у вас дома и зависеть от вас. Он сжал челюсть, будто хотел что-то возразить, но не знал что именно. — То есть… — его голос стал чуть ниже. — Ты решила. Окончательно. — Да, — ответила я, и сама услышала, как дрогнула. — Решила. Мы стояли так близко, что расстояние между нами казалось почти болезненным. Он чуть качнул головой, будто принимая. — Понятно, — выдохнул он тихо. — Академия. Университет. Новая жизнь. Я подняла взгляд, и впервые за всё время увидела — не злость, не раздражение, а… усталую, тихую боль. Он почти шепнул: — И ни слова обо мне, да? Моё сердце дернулось. — Это… не так, — выдохнула я. Он сделал один шаг. Один. И я почувствовала, как он собирается сказать что-то ещё — что-то важное, слишком близкое, слишком честное. Но он остановился. — Ладно, — сказал он глухо. — Если это то, чего ты хочешь… тогда я не буду мешать. Он отвернулся — впервые за разговор. Но я услышала, как меняется его дыхание. Как будто с каждым моим словом он терял что-то, что держал внутри слишком долго. И всё равно делал вид, что ему всё равно. Он больше ничего не сказал. Просто развернулся — резко, будто иначе не смог бы — и направился к двери. Его шаги звучали ровно, почти хладнокровно, но плечи… они были напряжены так, будто он удерживал что-то внутри из последних сил. Я смотрела ему вслед, даже не пытаясь остановить. Он открыл дверь. На секунду задержался в проёме — не поворачиваясь ко мне, но будто колеблясь. Ни единого слова. Ни одного взгляда. И затем, будто ставит точку между нами, вышел. Дверь мягко закрылась за ним. И в комнате стало так тихо, что я услышала собственное дыхание — рваное, прерывистое. Я стояла посреди почти пустой комнаты, среди чемоданов и сложенной одежды, и не понимала… почему внутри всё так сжимается. Почему было такое чувство, будто я что-то потеряла. Хотя он всего лишь вышел. И всё.