Руины

Весь вечер Эми ходила по дому с нахмуренным лбом и плотно сжатыми губами. Легкая, но отчетливая обида висела на ней, как промокший плащ. Она механически готовила ужин, избегая его взгляда, но ее плечи были напряжены, а движения — резкими. Она не выносила этого чувства — физической неудовлетворенности, оставшейся после дневного наказания у дерева. Оно жгло изнутри, смешиваясь с унижением от того, как он ее использовал и бросил в полуобморочном состоянии. Шедоу, конечно, все видел. Он наблюдал за ней из-за газеты (какую чертову газету он читал в лесной глуши? Она никогда не узнает), и в уголках его губ играла едва заметная искорка. Он не стал ничего говорить. Не стал оправдываться или дразнить. Он просто выждал. Ночь опустилась густая и черная. Эми легла спать на самый край кровати, спиной к нему, демонстративно укутавшись в одеяло. Она слышала, как он вошел в спальню, как раздался шелест одежды, как пружины кровати прогнулись под его весом. Она зажмурилась, изображая сон. Его рука легла на ее бедро поверх одеяла. Тяжелая, теплая. — Перевернись, — сказал он тихо. Не приказом. Но и не просьбой. Она не двинулась. Он вздохнул, и в следующее мгновение одеяло исчезло, сорванное невидимой силой Хаос Контроля, а его руки перевернули ее на спину. Она вскрикнула от неожиданности и попыталась оттолкнуть его, но он уже был над ней, зажав ее запястья по бокам от головы. В лунном свете его лицо было серьезным, без тени дневной насмешки. — Ты злишься, — констатировал он. — Нет! — выпалила она, но ее дрожащий голос выдавал ее с головой. — Врешь, — он наклонился, и его губы коснулись ее шеи, но не для страсти. Для тихого, почти шепчущего разговора. — Ты злишься, потому что я не дал тебе кончить. Потому что оставил тебя… недоудовлетворенной. Она закусила губу, отворачиваясь. Признавать это было еще унизительнее. — Хорошо, — произнес он, и в его голосе зазвучала новая нота — не извинения, а решимости исправить «оплошность». — Тогда сегодня будет иначе. Он отпустил ее запястья, но не дал ей уйти. Вместо этого его руки скользнули под нее, и он перевернул ее так, чтобы она оказалась сверху, оседлав его бедра. Она сидела на нем, ошеломленная, чувствуя под собой его мощный торс и его уже набухшую, твердую плоть, упирающуюся ей в промежность. — Твоя очередь, — сказал он просто, положив руки за голову. Его взгляд в полумраке был вызовом. — Возьми то, что хочешь. Покажи, на что ты способна, когда не прижата к стене. Или к дереву. Эми замерла, ее обида смешалась с растерянностью и внезапно вспыхнувшим азартом. Он предлагал ей контроль. Или проверку. Она не была уверена. Дрожащими руками она приподнялась на коленях, нащупала его член и, не сводя с него глаз, медленно, очень медленно опустилась на него, впуская его в себя с долгим, дрожащим выдохом. Он не помогал. Он только смотрел. И его взгляд, полный одобрения и темного любопытства, был сильнее любых слов. Она начала двигаться. Сначала неуверенно, робко. Потом, почувствовав, как знакомое удовольствие начинает разливаться по жилам, смелее. Она положила ладони на его грудь для опоры и нашла свой ритм — медленные, глубокие погружения, за которыми следовали резкие, отрывистые подъемы. Она откинула голову назад, и ее розовые шипы рассыпались по спине. Она смотрела не на него, а куда-то в потолок, полностью погрузившись в ощущения. Именно тогда он начал свои «новые методы». Его руки, до этого лежавшие неподвижно, поднялись. Но не чтобы направлять ее. Одна рука потянулась к ее груди, но не для грубого сжатия. Его пальцы стали играть с ее сосками, описывая легкие круги, щипая, перебирая — изощренно, почти научно, наблюдая, как ее движения становятся более резкими в ответ. Другая рука соскользнула вниз, между их тел, и его большой палец нашел ее клитор. Но он не стал просто тереть его. Он начал ласкать его с той же методичной точностью, с какой разбирал механизмы ловушек в храме — нажимая с разной силой, меняя ритм, кружа вокруг. Каждое новое движение его пальца заставляло ее вздрагивать и терять ритм, издавать сдавленные звуки. — Вот так… — прошептал он, его голос был хриплым от наслаждения и концентрации. — Не торопись. Чувствуй каждое движение. И моих рук тоже. Он довел ее до грани, а затем замедлился, заставляя отступить, только чтобы снова нарастить темп, но уже иначе. Это была пытка. Блаженная, изощренная пытка. Эми уже не управляла своим телом. Она была игрушкой в руках виртуоза, который знал каждую ее струну. Ее стоны превратились в непрерывный, жалобный вой, а движения стали хаотичными, отчаянными. Когда он почувствовал, что она вот-вот сорвется в пропасть, он резко перевернул их снова, оказавшись сверху, не выходя из нее. Он вогнал ее в матрас, и его финальные толчки были глубокими, неистовыми, точно направленными. И в этот раз он не остановился. Он довел ее до оргазма первым, наблюдая, как ее лицо искажается экстазом, как ее тело бьется в конвульсиях вокруг него. И только тогда, захваченный волной ее наслаждения, позволил себе собственное, громкое, освобождающее извержение, заполняя ее снова, но на этот раз — до самого конца. Позже, когда дыхание выровнялось, он лежал рядом, не отпуская ее, одна рука все так же лежала на ее животе. — Удовлетворена? — спросил он, и в его голосе не было ни капли насмешки. Был лишь спокойный, почти профессиональный интерес. Эми, все еще не в силах говорить, лишь кивнула, прижимаясь лицом к его плечу. Обида испарилась, сожженная в огне этой новой, пугающе глубокой близости. Она поняла, что дневное наказание было лишь прелюдией. А этот вечер — уроком. Уроком того, что его власть над ее телом не ограничивается грубой силой. Она простиралась куда глубже, в умение давать и лишать, доводить до исступления и миловать. И этот урок был куда страшнее и соблазнительнее, чем все, что было до него.