Руины

Ничего не длится вечно. Даже этот странный, порочный рай в лесу. Мысль вернулась к Эми постепенно, как просочившийся сквозь щели холодный воздух. Сначала это были мимолетные воспоминания о Тейлзе, о Крим, о запахе печенья на ее кухне. Потом — более настойчивое чувство: ей нужно было делать что-то. Тренироваться, помогать, быть не просто пленницей в объятиях вечности. Вопрос созрел за завтраком. Она сидела, ковыряя вилкой омлет, который он приготовил с той же безэмоциональной эффективностью, с какой делал все. — Шедоу, — начала она, не глядя на него. — Когда мы… планируем вернуться? Тишина, наступившая после ее слов, была густой и внезапной, будто в комнату вылили ведро ледяной воды. Звук его ножа и вилки, разрезающих еду, замер. Он медленно поднял на нее взгляд. В его темно-красных глазах не было ни удивления, ни гнева. Было что-то более опасное — ледяное, мертвенное спокойствие. — «Вернуться»? — повторил он слово, будто пробуя его на вкус и находя его отвратительным. — Куда именно, Роуз? В ту самую жизнь, где тебя ждали только погони за призраком и битвы за чужие идеалы? — Домой, — выдохнула она, набираясь смелости. — У меня там есть друзья. Обязанности. Жизнь. — Жизнь? — он отодвинул тарелку, и этот простой жест звучал громче хлопка двери. — Это — твоя жизнь сейчас. Здесь. Со мной. Все остальное было подготовкой. — Не говори так! — она вскочила, ее стул с грохотом упал назад. Все накопленное за эти дни напряжение, смешанное с растущей тоской по нормальности, вырвалось наружу. — Ты украл меня! Запер здесь! Я не могу вечно быть твоей… твоей игрушкой для постели! Слово «игрушка» повисло в воздухе, ядовитое и резкое. Шедоу тоже поднялся. Он был невысокого роста, но в этот момент казался, что заполняет собой всю комнату. — Игрушкой? — его голос был низким и ровным, но в нем вибрировала стальная струна ярости. — После всего, что было между этими стенами, после того, как ты сама приходила ко мне, просила, требовала, ты называешь это игрой? Ты была не игрушкой, Эми. Ты была… откровением. Моим. И ничьим больше. — Я не твоя собственность! — закричала она, топая ногой, и в ее глазах блестели слезы гнева и беспомощности. — У меня есть своя воля! — Да? — он шагнул к ней, и она инстинктивно отступила. — А где была твоя воля, когда ты стонала подо мной? Когда сама вела меня в лес, зная, что может случиться? Твоя воля избирательна, Роуз. Она удобно засыпает, когда тебе что-то нужно, и просыпается, когда ты решаешь, что пора играть в героиню снова. Его слова били точно в цель, каждое — как удар кинжалом, обнажая ту самую внутреннюю противоречивость, которую она боялась признать. Она чувствовала, как краснеет от стыда и ярости. — Я хочу уйти! — выпалила она, сжимая кулаки. — Верни меня! Или я… я сама найду дорогу! Он рассмеялся. Коротко, сухо, без капли веселья. — Найдешь? В тридцати километрах от ближайшей тропы? Через лес, полный оврагов и хищников, о которых ты не имеешь понятия? Удачи. Но прежде чем ты сделаешь шаг за порог, вспомни: ты уходишь не от тюрьмы. Ты уходишь от единственного места, где тебя принимали всю. Не только твою улыбку и твой молот. А ту самую темную, жадную, слабую часть, которую ты так тщательно прячешь ото всех. Включая себя. Он повернулся к окну, спиной к ней, словно уже потерял интерес к спору. — Возврата нет, Эми. Ты перешла черту. Мы оба перешли. Ты можешь злиться, можешь плакать, можешь пытаться сбежать. Но домой? Ты уже не впишешься в тот старый пазл. Ты изменилась. И виной тому — я. И ты сама. Он вышел из комнаты, оставив ее одну посреди кухни с разбитой тарелкой на полу (когда она упала?), с комом в горле и с его словами, которые эхом отдавались в ее черепе, звуча правдой — страшной, неудобной, но правдой. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Они поругались. Но это была не ссора о возвращении. Это была битва за реальность. И она только что проиграла первый раунд. Она не собиралась сдаваться. Если он мог быть холодным и манипулятивным, то и она найдет свой способ сопротивления. Ее тактика была изощренной в своей простоте: стать тенью. Не отвечать на его прикосновения. Лежать под ним безвольной, молчаливой куклой, глядя в потолок, пока он совершал над ней свой властный ритуал. Ее пассивность была лезвием, направленным против его гордости. И это действовало. Шедоу злился. Он видел, как его отражение гаснет в ее пустых глазах, как ее тело, обычно такое отзывчивое, лежит холодным и инертным под его руками. Его движения становились жестче, почти грубыми, но он не мог пробить эту стену молчаливого неповиновения. В его глазах зажигалось знакомое алое раздражение, смешанное с чем-то новым — досадой и холодной решимостью сломать ее. Однажды ночью, после очередной безмолвной, напряженной схватки под простынями, он понял, что силой или требованием тут не победить. Ее дух закалился. Но у него оставалось оружие, против которого у нее не было защиты — знание ее тела, куда более глубокое, чем у нее самой. Он отстранился, глядя на нее, лежащую с отведенным в сторону взглядом. В его взгляде мелькнул расчет. — Хорошо, — тихо сказал он. — Играем по-твоим правилам. Он не стал пытаться снова овладеть ею. Вместо этого он скользнул вниз по кровати. Его сильные руки обхватили ее бедра и резко раздвинули их шире, прижав к матрасу. Эми вздрогнула от неожиданности, но сохранила каменное выражение лица, не понимая, что он задумал. Пока не поняла. Его голова опустилась между ее ног. Его дыхание, горячее и влажное, коснулось самой интимной, спрятанной части ее. И прежде чем она успела среагировать, он приложился к ней… языком. Не поцелуем. Не нежным касанием. А плоским, широким, влажным движением, которое покрыло всю ее сокровенную плоть от низа до верха. Эми ахнула, как от удара током. Все ее вымученное безразличие разлетелось в прах. Ее тело вздрогнуло всем существом, будто ее ударили током в самый чувствительный нерв. Она вскинулась, пытаясь отодвинуться, сжать ноги, вырваться. — Нет! Стой! Что ты делаешь?! — ее голос сорвался на визг, полный паники, шока и невыносимого смущения. Это было… слишком. Слишком интимно, слишком унизительно, слишком действенно. Но борьба не длилась долго. Его руки, державшие ее бедра, были железными. Он не дал ей сомкнуть ноги, прижав ее еще крепче к постели. Он игнорировал ее отчаянные попытки вырваться, ее слабые удары по его плечам и спине. Его внимание было полностью сосредоточено на своей цели. А затем он начал по-настоящему. Его язык стал орудием невероятной, хирургической точности. Он не просто ласкал. Он исследовал. Находил каждую складку, каждую точку, вызывающую вздрагивание, и задерживался на ней, меняя давление, ритм, тип касания. Он обходил ее клитор, дразня пространством вокруг, прежде чем коснуться его кончиком языка быстрыми, отрывистыми движениями, заставлявшими ее выгибаться и кричать. Эми боролась отчаянно, но ее сопротивление было бесполезно. Каждое движение его языка посылало по ее телу новые разряды огненного удовольствия, парализующего волю. Ее крики протеста постепенно смешивались со стонами, рыданиями — от унижения, от невозможности контролировать нарастающую волну. Она пыталась зажать рукой себе рот, чтобы заглушить звуки, но это не помогало. Она чувствовала, как ее тело, предательское тело, начинает отвечать — нагреваться, увлажняться, готовиться к тому, от чего ее разум в ужасе отворачивался. — Перестань… пожалуйста… — она уже не кричала, а плакала, захлебываясь слезами и наслаждением. Ее руки бессильно упали на простыни. Он поднял на нее взгляд, не прерывая своего занятия. Его губы и подбородок блестели от ее соков. В его глазах горел холодный, торжествующий огонь. — Нет, — прошептал он, и его голос, приглушенный ее телом, звучал невероятно соблазнительно. — Ты хотела игры. Ты ее получила. А теперь кончай. Кончи от моего языка, как хорошая девочка. И он удвоил усилия. Его язык сфокусировался на том маленьком, сверхчувствительном узле, нажимая, вибрируя, доводя ее до состояния чистого, животного экстаза. Она уже не боролась. Она просто лежала, содрогаясь в его руках, ее крики превратились в один протяжный, разбитый стон, когда оргазм накрыл ее с такой силой, что на секунду померк свет. Ее тело выгнулось дугой, а затем обмякло, безвольное и полностью побежденное. Только тогда он поднялся. Он смотрел на нее — заплаканную, растрепанную, дышащую прерывисто, с ярким румянцем стыда и наслаждения на щеках. Он медленно облизал свои губы, не сводя с нее глаз, подчеркивая ее полное поражение. — Пассивность, — произнес он тихо, садясь рядом и проводя пальцем по ее влажному внутреннему бедру, — это тоже ответ. И я всегда нахожу ключ. Помни это. В следующий раз, когда захочешь со мной поиграть. Он лег рядом, повернувшись к ней спиной, оставив ее одну с дрожью в коленях, огнем внизу живота и горьким осознанием: она пыталась бороться на его поле, по его правилам. И проиграла сокрушительно, потому что он знал ее тело и ее слабости лучше, чем она сама. И этот урок был куда более унизительным и эффективным, чем любая ругань или сила. После того как ее тело перестало биться в последних судорогах, наступила короткая, звенящая тишина, нарушаемая только ее прерывистыми всхлипами и тяжелым дыханием. Она лежала, разбитая, чувствуя, как ее бедра все еще мелко дрожат, а между ног пульсирует жаркое, влажное послевкусие унизительного экстаза. Шедоу не дал ей прийти в себя. Он ждал этого момента — момент максимальной уязвимости, когда ее защита была сметена, а тело еще не остыло от навязанного наслаждения. Он снова навис над ней, и на этот раз его собственное напряжение, сдерживаемое все это время, было ощутимо в каждом мускуле. Его член, твердый и требовательный, нашел ее вход, все еще влажный и чувствительный от его языка. Он вошел в нее одним плавным, но неумолимым движением, заполняя до предела. Эми вскрикнула — не от боли (ее тело было слишком подготовлено), а от нового, шокирующего витка ощущений. Ее измученное, перегруженное лоно, только что пережившее одну волну катарсиса, тут же было захвачено новой. И на этот раз молчать было невозможно. Ее пассивность испарилась, сожженная двойным огнем — остаточным от оргазма и новым, нарастающим от его глубоких, размеренных толчков. Звуки начали вырываться сами — тихие, хриплые стоны при каждом его погружении, сдавленные выдохи, когда он выходил почти полностью, только чтобы снова вогнать себя в самую глубину. — Ах… нет… — бормотала она, закусывая губу, но это было не отрицание, а бессознательная реакция на переизбыток чувств. Ее руки, до этого лежавшие безвольно, впились ему в плечи, цепляясь, пытаясь найти опору в этом море ощущений. — Говори, — приказал он, его голос был хриплым от напряжения. Он сменил угол, и следующий толчок задел что-то внутри, от чего у нее вырвался громкий, звонкий стон. — Я хочу слышать. Хочу слышать, как ломается твое молчание. И оно ломалось. С каждым движением, с каждым новым приступом удовольствия, которое он выбивал из ее податливого тела. Ее стоны становились громче, связнее, превращаясь в сбивчивую речь: — Шедоу… пожалуйста… Медленнее… я не могу… Но «не могу» звучало как мольба продолжить, а не остановиться. Он слушал, и его собственное дыхание срывалось. Видеть, как ее гордая, упрямая маска рассыпается, уступая место этой животной откровенности, было для него сильнейшим наркотиком. Он наклонился, прижавшись губами к ее шее, и его слова смешивались с ее стонами: — Вот так… Всегда так… Ты должна быть такой… громкой… настоящей… Его темп участился, стал более неистовым. Он отпустил одну руку, чтобы схватить ее за бедро, поднять его выше, открыть ее для еще более глубокого проникновения. Эми закричала, ее ногти впились ему в спину. Новые, еще более мощные волны удовольствия начали копиться там, внизу, угрожая снести последние остатки ее рассудка. — Я… я снова… — успела выдохнуть она, глаза ее закатились. — Да, — прохрипел он в ответ, и его финальные толчки стали короткими, резкими, точными. — Кончай. Кончи со мной. И они сорвались вместе. Ее крик, полный абсолютной, безудержной капитуляции, смешался с его низким, победным рыком. Он влился в нее, горячий и обильный, в тот самый миг, когда ее внутренности снова схватили его в спастических объятиях. Он рухнул на нее, и на этот раз не перевернулся. Просто лежал, прижимая ее к матрасу своим весом, чувствуя, как ее грудь бурно вздымается под ним, как ее слезы — от переизбытка, от поражения, от чего-то еще — катятся по вискам и смачивают подушку. Тишина снова воцарилась в комнате, но теперь она была наполнена эхом ее голоса, ее стонов, ее признания поражения. Он выиграл эту битву. Не силой, а терпением, знанием и умением довести ее тело до состояния, где молчание было физически невозможно. И оба они это знали.