Воспрявшие средь тьмы межзвездной. Книга первая: Металлический Рай.

Волны накатывали на берег, покрытый крупной галькой и каждый раз приносили с собой шум, что громом раздавался в оглушительной тишине береговой линии. Даже крики летающих зверей были тут не слышны. Где-то в небе, среди туч, прятались два солнца, но море все ещё отливало зеленым, изумрудным цветом. Огромное, занимающее весь горизонт, море едва уловимо становилось неспокойным. Необузданная, неукротимая, внушающая трепет стихия, несравнимая ни с одной легендой, готовилась обрушить сокрушающий удар на земную твердь в надежде, пускай и тщетной, урвать себе больше пространства. Штормы на Невыразимости, на Мернптахе были грозным явлением особенно в северном полушарии. Огромные волны поднимались на десятки метров и обрушивались на берег. Лишь благодаря линии каменистых островов, окаймлявших единственный континент вдоль береговой линии на севере и юге подобно волнорезам, море не могло зайти дальше тысячи локтей. Отсюда, с берега, этих молчаливых стражей континента было не разглядеть, но на каждом из них был вырезан глиф имени в знак почтения к их стойкости, к их службе на протяжении шестдесяти миллионов лет. Иногда земная твердь не выдерживала и остров раскалывался и тогда Хепс запускали свои машины, формируя на месте павшего стража нового. Вот и сейчас, где-то там вдалеке, на месте павшего острова поднимался из моря его наследник. Новая волна захлестнула бронзовые ноги и Ор’Хатак опустил свой взгляд на мальчика, что держал его за руку. За их спинами, в абсолютном молчании, при полном вооружении стояла фаланга лич-стражи, чьи нагрудные пластины скрывали чешуя и перья. Мальчик вздрогнул, когда волна смочила его босые ноги: он боялся моря, так как видел его впервые, но стремился к тому, чтобы побороть свой страх. Пальцы его слабой руки сжимали ладонь Ор’Хатака, но уже не так сильно, как в тот момент, когда они ступили в воду. — Что ты чувствуешь? - Спросил фаэрон. — Мокро. Вода теплая. - Проговорил мальчик, — Она тянет на себя. — Как думаешь, куда она тебя тянет? — Туда, где не будет мамы и деда. Туда, где не будет света. Будет только вода. Где не будет тебя. — И тебе интересно? — Да. Мне интересно, пока ты со мной. Я боюсь, но мне не так страшно, пока ты рядом. Ор’Хатак отпустил руку мальчика. Тот вздрогнул, но, сжав кулачки, засопел, подавляя страх. — А сейчас? — Страшно. Но ты все ещё рядом. Я хочу взять тебя за руку, но это неправильное стремление. Ты говорил, что я должен побороть свои страхи сам. Удовлетворенно кивнув, Ор’Хатак потер свой острый подбородок и вернул взгляд на море. Ему нравилась вода. Она была неспешна и, в сути своей, была вечностью. Постоянно в движении, непостоянна в намерениях. Ласковая и разрушительная. Дающая жизнь и забирающая её. Хепс не просто так наносили на себя глиф воды, означающий «Вечность в Изменениях». Глеар-Менха, достигший возраста в восемь циклов, нравился фаэрону - живой и любознательный, он был научен Лептаной и Дреггом почтению и внимательности к словам фаэрона. Беседовать с ним было любопытно - мальчик задавал много вопросов, жаждал ответы, впитывал их и рассуждал, нередко проговаривая вслух мысли, которые противоречили мыслям Ор’Хатака. Свои прогулки они совершали вдали от разросшегося города людей, что окончательно достиг допустимых фаэроном границ и втсупил в неравную схватку с агрессивной флорой, отныне и на века ставшей естественной преградой расширению. Людям надо искать новое место для дальнейшего расселения, проявить смекалку, провести анализ. Адаптироваться. Он щедро давал им право жить в своих владениях в обмен на знания за пределами Ста Миров. Он простер свою руку, взяв их под защиту и обеспечив покой самостоятельного развития. Прикрыв глаза, Ор’Хатак позволил себе улыбнуться в разуме: люди, сами того не ведая, обучали его подданных. В залах гробницы говорили о звездах, что увидели Бессмертные, уничтожившие генетическую мерзость на одном из человеческих кораблей. Сами Хепс, сбросив эоны оцепенения, начали развиваться. Развивая все вокруг себя, династия казалась водой, застывшей во льду, но стремление, что принесли с собой люди, растопило лед и вода, пока что ручьями, побежала по истосковавшимся путям. Пока что старым, забытым, но за миллионы лет забвения ставших новыми для восприятия Хепс. — Почему так тихо? - Спросил Глеар-Менха, посмотрев на фаэрона. — Шторм приближается. Никто не хочет умирать. Звери уходят от берега, они знают о том, что волны опасны. Они хрупки. — А мы? — Мы нетленны. — А... Я? — Угасание - естественно для тех, кто способен чувствовать. Но созидание умно - оно дало память для того, чтобы о тех, кто стремится создавать, разрушать, познавать или властвовать помнили. — Стремление? — Да. Важный итог стремления - созидание своего образа в памяти окружающих. — Как Император? Фаэрон кивнул. Он не знал, кто такой Император, но если люди говорили о нем со слезами на глазах и страстью в голосе, то этот человек, вне всякого сомнения, был удивительным. Фаэрон поймал себя на мысли, что хотел бы поговорить с ним. Не ради познания, а ради самой сути разговора. — А ты? Ты сказал, что не тлеешь. Ты стремишься? — Да. Угасать можно не только внешне, но и внутренне. Просто у нас более высокие стремления. Грудь фаэрона заискрилась чуть ярче - он сдерживал смех, вспомнив Креопса, что жадно вчитывался в бумажный человеческий носитель информации с историями про людей, игравших в мяч. Возможно, именно это и есть величие: знать о своей безупречности и стремиться к мелочам. Фаэрон посмотрел на небо: тучи постепенно темнели, низко нависали над землей и там, далеко за горизонтом, Ор’Хатак глазами каноптековых пауков, формировавших форму поднятого из воды острова-стража, видел молнии, слышал слуховыми датчиками гром. Ещё во времена Воссоздания первым созданным погодным явлением была гроза, длившаяся десять тысяч оборотных циклов, обрушивая потоки воды, электризуя поверхность, создавая атмосферу. Тогда Ор’Хатак шагал по каменистому, мертвому миру, имея лишь надежду, что его получится восстановить. И даже сейчас, будучи отголосками той долгой, созидательной мощи, грозы были величественны и поражали своими масштабами. Силы природы, пусть и укрощенные, подчиненные мысли, словно понимая свое положение, боролись против невидимых оков терраформирующих машин, стремясь стать на йоту сильнее, проверяя крепость того, что связывало их, заставляло не только существовать, но и работать вместе. Ор’Хатак протянул руку перед собой и сжал пальцы в неполный кулак. На ладони появилась проекция планеты, небольшая и мерцающая, но улучшенное зрение некронов могло разглядеть миллионы отметок погодных явлений на всей поверхности огромного мира. Право творить. Право править. Великое и низменное одновременно. Фантазия и властолюбие. Сочетание, присущее тому, что могло бы называться богом. Настоящим богом, а не лживым существам, опьяненных собственной безграничной силой и созидающих только для себя. Ирония. Ор’Хатак тоже создал все вокруг для себя. Но время шло и он начал править, продолжая творить, но уже не для себя, но для созданного им и мыслью, и делом. Опустив взгляд от неба на человеческое дитя, фаэрон позволил себе спроецировать улыбку за металлической посмертной маской ничего не выражающего, кроме властности, лица. Людское понимание божественного ему нравилось: это было обожествление правителя, простершего свою волю среди звезд. Это была идея, фантазия, воплощенная через власть. Мимолетная, по меркам некронов, но стоящая того, чтобы прожить в ней короткую человеческую жизнь. И стоящая того, чтобы погрузиться в неё и познать, потратив время, которого у некронов целая бесконечность. — Нам пора уходить. Звук развернувшейся в идеальной синхронности фаланги лич-стражи нарушил безмятежную, но грозную тишину. Фазовые врата распахнулись, поглощая воинов строй за строем, перенося атом за атомом. Мальчик не двинулся: он знал, что отсюда их, его и фаэрона, заберет летающий корабль. Ему нравилось на нем кататься. Зелгерг брел по улице, освещенной несколькими слабо мерцающими фонарями: в этом районе всегда было недостаточно энергии по ве, а когда в эксплуатацию ввели новый мануфакторум по выплавке металла и штамповке деталей к тяжелой технике, то прилегающие кварталы стали напоминать мерцающие лампы космопорта - они то вспыхивали ярким светом, то гасли и сливались с ночью, становясь темными, едва различимыми силуэтами на фоне затянутого тучами неба. Конечно, техноадепты говорили, что скоро введут в эксплуатацию новые плазменные генераторы, но Зелгрег не верил в это «скоро». Он вообще не верил ни в одно из заявлений промытых верой в далекого божка людей. Они врали всем вокруг и самим себе и он, Зелгерг, чувствовал это. Его дар позволял общаться с существами, находящимися выше понимания человеческого разума и они открыли ему много тайн. Слишком много, чтобы диспетчер космопорта смотрел на мир наивным взглядом. Подняв взгляд в небо, он уставился туда, где обычно видел едва заметное пятно ярко-лилового цвета. Недавно развернувшийся разлом в реальности, названный «Гневом Императора» был достаточно далеким, чтобы несведущие не обращали на него внимания, но Зелгерг тянулся к нему, как мотылек к огню. Мимо него прошли два проктора с электродубинками на поясе, в чистой форме, кивнув в знак приветствия. Он был частым гостем этого района из-за пары хороших, злачных мест, где люди предавались удовольствиям. Прокторы тут были вежливы, прикормлены тронами и старались не препятствовать людям, вроде Зелгрега и не задавать лишних вопросов: форма диспетчера прямо говорила о его статусе, о его принадлежности к персоналу, обслуживающему Флот. С деньгами у него не было проблем. Конечно же, приходил он сюда не ради плотского удовольствия: скользнув в один из проулков и постучав условным стуком в металлическую дверь, он оказался в помещении борделя, обставленного броско и безвкусно: слишком много желтого и красного, слишком много вычурной дешевой мебели, слишком много разодетых девиц и парней, раскуривающих обскуру и ожидавших своего часа, когда их тело будет продано для удовлетворения низменных потребностей тех, кто имел достаточно денег или власти. Да и что скрывать - Зелгерг любил проводить время с местными девицами, какими бы искалеченными психостимуляторами разумы у них ни были. Простота притягивала. Да, он был женат, имел двух детей, но в этих отношениях не было никакого счастья. Обязательство. Нависшая угроза раскрытия его дара. Иногда он задумывался о том, чтобы устранить его жену. Избавиться от детей. Но тогда начнутся вопросы, а вопросы - первый шаг к раскрытию. Империум не любил тех, кто был одарен психическими силами, но лицемерно пользовался ими, санкционируя использовавших их. Но тех, кто избежал санкционирования, тех, кто стремился к свободе, Империум ненавидел и, по возможности, уничтожал. Зелгерг обнаружил дар поздно. Достаточно поздно, чтобы скрыть его и не выставлять напоказ. Это давало много преимуществ, но и накладывало отпечаток вечного беспокойства: он чувствовал сильнее, чем обычный человек, он знал больше, чем ему полагалось знать и, самое главное, он никогда не был одинок. Сущность, явившаяся ему много лет назад, была прекрасным собеседником. Она была свободной в мыслях, в рассуждениях. Она свела его с такими же, как он. — Ремару. - Бросил  Зелгерг, обращаясь к жирной стареющей женщине, сидевшей за столиком из местного вида крепкого дерева, отливавшего красным в свете слишком ярких ламп, и небрежно бросая в её пальцы, жирные, как личинки местных насекомых, увитые перстнями вульгарного вида, пачку тронов. — Что-нибудь ещё, господин? Может хотите... — Ремару. И все. Ничего больше. Немедленно. - Отрезал диспетчер, презрительно посмотрев на женщину. Отойдя от стола, Зелгерг осмотрелся, ожидая, пока его, как обычно, не подхватит под руку выбранная им спутница. Все лица гостей были одинаково возбужденными. Все они были разодетыми в служебные одежды старших чинов, кто-то пребывал в состоянии наркотического опьянения, кто-то жадно пожирал глазами девиц и парней из служащих борделя. Взгляд скользнул на скамью для ожидающих гостей и остановился. Он встретился взглядом с человеком, закутанным в нечто, напоминавшее саван, выполненный из очень хорошей, плотной ткани цвета индиго. Его глаза были оранжевого цвета и, казалось, в них отражалось само время. В голове немного помутилось и Зелгерг поспешил отвести взгляд. — Заждался? - Раздался елейный голос и кто-то подхватил его под правую руку. Тонкая в талии, красивая, с ненастоящей, но большой грудью, претерпевшая ряд хирургических вмешательств, чтобы быть ещё более желанной, Ремара вела его на третий этаж, в одну из комнат. Они почти не говорили, лишь смотрели друг-другу в глаза, предпочитая общаться образами. Она тоже была псайкером. Ведьмой. Одной из тех, с кем свел его голос. Одной из тех, кто знала план. Когда дверь за ними закрылась, Ремара поправила копну своих синих волос и сбросила блузу на пол, облегченно вздохнув. — Я нашла нам несколько жертв, милый Зел. Они готовы отдать жизнь добровольно ради того, чтобы пустить нашего покровителя сюда. В этот мир. Она повернулась, взяла Зелгерга за руки и потянула за собой, к кровати, обмениваясь образами. — Значит, скоро все произойдет? — С твоей помощью, милый Зел. С твоей помощью... Когда ты сказал, что смог освободить одно из помещений рядом с астропатическим узлом, я не могла поверить! Так скоро, так быстро! Наш господин так благодарен! Так благодарен возможности явить себя! — Жаль, я не ощущаю его так ярко, как ты. — Ощутишь. Ощутишь, милый. Хочешь ощутить его через меня? Погрузись в мой разум. Обними меня. Прижми к себе. Стань одним целым со мной. Он похвалит тебя. Он очень хочет сделать это. Улыбнувшись, диспетчер открыл свой разум для Ремары и сплелся с ней в объятиях, рухнув на кровать. Они предались путешествию в Эмпиреи. Варп бурлил вокруг них, открывался сознанию в невозможном переплетении красок, одни образы сменяли другие. Будь они более умелы, они бы могли заглядывать в них и видеть будущее. Прорицать и пророчествовать. Подчинять себе само течение Варпа и стать правителями. Они предстали перед существом невероятной красоты, невозможной гарции, безумной опасности. Оно смотрело на них, оскалив пасть в нежной, отческой улыбке и шептало на тычсяче языков, которые они, смертные, не должны были знать, но прекрасно понимали их. Оно благодарило. Возвещало о радости, что оно принесет им. Обещало дары. Когтистые пальцы коснулись голов Ремары и Зелгерга, огладив их, выражая признательность их стараниям. Их служению. Их вниманию. А затем пришла темнота. Болезненная, неожиданная, заставлявшая стонать от боли. Зелгерт открыл свои глаза и обнаружил, что на него смотрит человек в одежде, похожей на саван, цвета индиго. Его оранжевые глаза проникали в саму душу, подавляли её. Зелгерт пытался пошевелиться. Не вышло. Тело не слушалось. Он посмотрел одними глазами на Ремару. На лице девушки был запечатлён ужас. Она дышала, но не могла пошевелиться, как и Зелгерт. Их господин все ещё пребывал на границе их сознания, все ещё объединенного, но быстро терящего связи, прерываемые инстинктами, чувствами реальности. Он кричал. Он злился. Не на них. Он злился на то, чего не видел даже глазами своих слуг. Человека с оранжевыми глазами для него будто бы не было. Лишь жалкий, как искра, огонек внутри глаз, горел хоть как-то заметно, обозначая наличие души. Такую душу невозможно наполнить чем-то стоящим и все же... И все же душа этого человека была обжигающей. Безумное количество неструктурированных чувств и эмоций. Древних и лишенных человеческих страстей. Зелгерг моргнул. Открыв глаза, он понял, что идет по лесу. Идет против своей воли. Мышцы ног и спины ужасно болели. Человек с оранжевыми глазами шел рядом, прямой, слишком высокий для того, чтобы быть человеком. Разум Ремары горел позади него. Он был пропитан ужасом. Слабой ненавистью. Зелгерг попытался обратиться к ней, успокоить, поговорить, выстроить план, но что-то в голове мешало это сделать. Что-то путало мысли. Наркотик? Возможно. Но почему лес? Потому что о них узнали? Их ведут на допрос? Мысли снова пропали. Мир снова погрузился во тьму. В последний раз Зелгерг очнулся во тьме. На него то и дело смотрел оранжевый глаз, подобный одному из солнц этой системы. И больше Зелгерг не засыпал. Никогда. Нечто изучало его, причиняя ужасную боль на уровне самого начала творения. На уровне мыслительных процессов. Безжалостно и бесстрастно. На уровне необходимости. До самой смерти, которая пришла только тогда, когда его разум сжег сам себя от перенапряжения и невыносимой боли, от которой он не мог уйти в грезы, спастись, он больше не засыпал. — Данные. - Хаптура передал стоящему у столов с расчлененными людьми фаэрону чернокаменные таблицы, исписанные глифами. Конечно же, Ор’Хатак получил данные с помощью инфосети, но Хаптура знал, что фаэрон любил материальные носители. Да и сам Хаптура любил их и заносил в них все, что мог. — Связанные с эфиром люди? — Да. Сильная связь с Эфиром. А ещё я заметил отклик в их энграммах. — Отпечатки? — Верно. Пытались призвать к одному из них. Возможно, хотели создать проход в Эфир. Сигнатуры их разумов пульсировали призывными формулами. Жест презрения, отстранение таблицы от себя, брезгливое движение большим пальцем по одному из глифов на черной поверхности. Величественный. Отторгающий саму суть Эфира. Хаптура запечатлел это - фаэрон редко проявлял такое яркое выражение ненависти в отношении информации. Эоны назад, когда эльдары расползались по космосу, некроны давно погрузились в свои гробницы, а Воссоздание Мернптаха подходило к завершению, рядом с планетой открылся разлом реальности. Случайность. Всплеск Эфира, который невозможно предсказать. Из него высыпалась орда гротескных тварей, рухнувших на обновляемую планету в поисках... Чего-нибудь. Фаэрон встретил их один в те дни. Возмущение. Возмущение от того, что нечто, не имеющие ничего, ни чести, ни гордыни, ни идей, явилось в его мир, предъявив на него права, кипело внутри правителя. Фаэрон воспринял это, как вызов его власти. Его правлению. Хаптура тогда был одним из тех, кто был избран, чтобы наблюдать за поединком. Один фаэрон против орды существ, которых нельзя было назвать частью реальности. Частью материального мира. Но и технологии некронов шагнули далеко за грань разумного. Фаэрон вышел против созданий эфира, держа в руках Распад. Клинок, выкованный из черного металла, сопряженный с пустым полем, созданным из осколка К’Тан. Из несуществующей души. Лучшего оружия нельзя было подобрать. Двенадцать сопровождающих встали за фаэроном, что молча двинулся на демонов. Сверкающий бронзой в обжигающем свете двух солнц, ступающий по лаве, он казался древним героем из некронтирских легенд, что выходил на битву со змеем. Прямоспинный, великолепный, он двигался в бою так быстро, что лучи солнца не могли достичь его тела, отчего он стал виден точкой абсолютной черноты. Создания эфира смеялись недолго. Смех перешел в рычание. Затем в визг ужаса. Распад крошил не материю, но души. Это было великолепно. Кичившиеся бессмертием существа внезапно столкнулись с понятием смерти и стали молить о пощаде, желая уберечь свое жалкое существование. Но оставлять им жизнь - значит наделить знаниями. Фаэрон не допустил этого. Целый дневной цикл он истреблял их одного за другим. Семнадцать тысяч триста шестьдесят две единицы не вернулись в Эфир. Вся орда тварей прекратила быть. В этом бою не было величия, не было утонченности. Абсолютная безжалостность. Хаптура не помнил о Войне в Небесах ничего, кроме скорби и боли. Ненависти к своему новому телу из металла, к своему безволию. Оно точно было, его отголоски звучали в энграммах, как шелест солнечного ветра. Но, просматривая бой фаэрона, его движения, его безмолвную ярость без тени наслаждения собственными умениями, он думал, что именно такими они и были, повергая К’Тан: одержимыми пустотой на месте души, движимые лишь яростью. — Люди борются с подобным или потакают ему? - Вопрс фаэрона звучал бесстрастно. Ответ Хаптуры прямо сейчас решал судьбу их существования на Мернптахе. — Нам известно, что таких сородичей люди умеют подчинять и применять для своих целей. Эти образцы скрывали свою порчу. Обычно подобные объекты отправляют кораблями к их родному миру, где они подвергаются вмешательству. Помните исследование объекта тысяча шестьсот четыре? — Астропат, так он назывался среди людей. — Да. Он обучен. Укрощен. Мой фаэрон... - Хаптура на мгновение умолк, зная, какой получит ответ, но вопрос все равно следовало задать, — Если бы они потакали подобному... — Я бы их истребил. — Это было бы печально. Но безопасность династи превыше всего. — Разес. - Фаэрон обратился к стоящему в тени рослому варгарду. Облаченный в ткань цвета индиго, он выступил из тени, низко склонившись в церемониальном поклоне. Именно ему было поручено привести этих людей в гробницу и, заодно, испытать устройство, мешающее воспринимать образ носителя, как чуждый. Оранжевые глаза давно стали белыми, как и подобает тем, кто состоит в страже Немых Светил. Он готов был вернуться к исполнению необходимого долга. — Оно работает? Разес кивнул. — Хорошо. Ты что-то хотел у меня попросить? Разес снова кивнул и вытянул перед собой правую руку, на которой лежал мозговой скарабей: маленькое, едва видимое на ладони существо черного цвета с заметным оранжевым глазом. Именно такие, как он, залезшие в голову людей, контролировали и их опасные способности, и их движения. Фаэрон посмотрел на скарабея, после чего протянул к тому палец. Короткий обмен энграммами и скарабей ожил, восстановив невидимые внутренние повреждения. Отправив сигнал благодарности, он соскочил с руки Разеса и исчез в рое таких же, как он, текущих по стенам лаборатории криптека, формируя живые волны на них. — Его сжег эфир. Человек отчаянно взывал к тому, с чем он общался. И он пытался прийти. - Произнес Хаптура, воспроизводя в разуме процесс жизни скарабея. Разес выказал жест почтения и поклонился. — Иногда я задумываюсь о правильности своих решений, криптек. - Произнес фаэрон, жестом отпуская варгарда и тот скрылся в тенях, — О том, какое, на самом деле, это несет благо династии, а не потакает моему эгоизму. Возможно, опасность людей гораздо выше, чем та польза, которую мы извлекаем, однако... За кое-что я готов отринуть многие опасности, исходящие от них. Хаптура молчал, глядя на фаэрона, который устремил задумчивый взгляд в потолок, исписанный предписаниями и наставлениями. — Мы снова смотрим на звезды. - Ор’Хатак потер свой подбородок, — А что в галактике есть притягательнее звезд? — Много ч... — Это был риторический вопрос, Хаптура. - Ответил фаэрон веселым тоном, возвращая на него свой взор, — Избавься от тел. Даже мёртвые, они оскорбляют меня своими искажёнными Эфиром разумами.