Немота слепого

Мариуполю кажется, что ещё чуть-чуть и он задохнëтся. Выжженные, давно сгнившие лëгкие больше не способны сделать и вздоха. Глаза не просто не могут видеть белый свет, а изрезаны и окровавлены до подступающей тошноты. Тело мертво. Его город мëртв. Душа мертва. Всë здесь мертво. Но, в отличие от непрекращающегося грохота в ушах, у него не получается глотнуть и грамма воздуха, чтобы ужаснуться от осознания того, что он ещё жив. И он задыхается. Расширенные от страха зрачки слабо мерцают в полутьме комнаты. Рука с подскочившим пульсом намертво вцепляется в чужое тело, царапая до оставления алеющих следов. Донецк тихо шикает под нос, не смея сказать и слова. Только пододвигается ближе и закатывает свой рукав кофты, давая на растерзание оголëнную кожу руки. Илья зажмуривается до пятен в невидящих глазах и впивается ногтями сильнее. Лишь бы это поскорее прошло. Лишь бы всë закончилось. Больно. Больно. И ужасно страшно было тогда умирать. Внезапный страх отступает, а видение исчезает. Мариуполь дышит рвано, уже в мыслях покрывая Богдана двухэтажным матом. Даже не совсем понимая, за что больше: за то, что в очередной раз дал оцарапать себе руку или из-за обычности в такие моменты, вроде обработки его ран, высказывать всë, что Илья о нëм думал все те проклятые месяцы? — Всë закончилось, — успокаивающие слова вновь произносятся в приглушëнном свете объятий. Приазовский вздыхает полной грудью, каждой клеточкой тела чувствуя растекание облегчения от возможности получения лëгкими кислорода. В голосе Донецка больше не мерещится фальшь, там даже можно попытаться найти надежду. — А это когда закончится? — лëгкая улыбка на веснушчатом, уткнувшемся лице выглядит слишком неуместной для такого вопроса. Мариуполь уже не помнил, сколько же времени ему тогда потребовалось, чтобы кошмары прошлой войны перестали приходить в его снах. Но он точно помнил, что таким, каким был до неë, он уже никогда не был. Тишина обволакивает комнату. Донецк молчит, отводя взгляд, не зная, что тут можно ответить. Война слишком многие годы не покидает его жизнь, она практически не является в его снах. Сама реальность и есть тот самый кошмар, от которого он никак не может проснуться. — Когда-нибудь точно должно закончиться.

***

На удобный диван в квартире Богдана Илья усаживается сразу и, весьма небрежно. Из раскрытого окна веет прохладой уличного воздуха. Домашние тапочки быстро спадают с ног, а сам он по привычке чуть не тянется к краю толстовки, если бы не свои сжатые до виднеющихся костяшек руки и слишком сверлящий взгляд человека, стоящего в коридоре. Макеевка долго медлит у распахнутой ветром деревянной двери комнаты. Стоит с зажатой в руке аптечкой, будто сильно колеблясь, но в конце концов всë-таки осмеливаясь войти. С характерным звуком аптечка стукается о тумбочку кровати, а окно захлопывают, надëжно закрывая от возможного просачивания осеннего мороза. Чужое присутствие ощущается от клеточек тела до пристального взора чужих глаз на себе. За всë это время Мариуполь успевает прокрутить озвученную им обоим просьбу Донецка больше нескольких раз и попытаться подсчитать, сколько раз это успел сделать Максим, добавив матерные словечки в сторону своего младшего брата. — Не выделывайся. Такая интонация его голоса кажется настолько знакомой, что лëгкая ухмылка моментально появляется на губах того, кому это было адресовано. Но тот молчит, готовя бинты и антисептик. Отводит взгляд, лишь краем глаза увидев кончик снимающейся толстовки. Потому что не готов. Не готов увидеть страшные раны, ожоги и искалеченность этого тела. Хоть на секунду представить, что же ему пришлось пережить. Илья приподнимает руки и чувствует как приливает тусклая злость. — Хах… — нервный смешок вырывается сам по себе. Снятая верхняя одежда оказывается на другой стороне кровати. Чëртовы бинты со скрытой уродливостью увечий кажутся ещë большей оголëнностью, чем само нагое тело. Но карие глаза будто смотрят на него сквозь. И больше всего на свете в эту минуту Мариуполю хотелось видеть. Увидеть его реакцию, прочитать все эмоции по лицу. Но единственное, что ему получается понять — застывшее удивление, расплывающееся в атмосфере комнаты и шëпот губ, произносящих лишь одно слово. «Странно» Все ужасные шрамы выглядели слишком странно. Они были непривычными, неподходящими и вообще совершенно неуместными на его теле. Они были… Максим насильно отрывает свой взгляд. Он берëт антисептик, отдающий холодом в пальцах, и смачивает им старую повязку. Все приливы ощущений превращаются в яркость чужих касаний и лишь редкую слабую боль из-за прилипших бинтов. Но, не смотря на всю грубость в его отношении, это даже можно назвать заботливой нежностью. Конечно, гораздо хуже помешанной осторожности Донецка, но не настолько болезненно. Бинты на руке старательно заматывают, а рядом с собой чувствуется спокойное дыхание. Приазовский тихо вздыхает на последнем штрихе, особенно почувствовав лëгкое прикосновение задержавшихся на секунду пальцев. Макеевка немного отходит от него и спрашивает: — А глаза? — Что? — переспрашивает Илья, ещë не придя в себя. — Повязку на глазах тоже менять надо? Увидев кивок головы, он берëтся за белые концы ленты. Илья тянется ещë быстрее, желая снять еë самому, но встречает быстрое опережение. Повязка оказывается в чужих руках. Выж-же-но. Ткань падает из рук на простынь. Мариуполю уже в сотый раз хочется отвернуться. Выжжено. Выжжено. Его глаза — ожог страшной степени, но больше всего больно от слепоты белой радужки глаза. И от того, насколько же хорошо он помнит, как и от чего ухудшалось его зрение. Выжженности своей души стыдиться нечего. Он берëт в охват чужие пальцы и чувствует весь спектр ошарашенности. Сжимая руку ещë сильнее, чтобы глядел прямо в невидящие глаза. Не отворачиваясь и не отводя взгляда, прямо в душу. «Что же ты на самом деле чувствуешь в этот момент?» Максим всë-таки отворачивается. Илья не знает, как у него получилось почувствовать это настолько ясно, будто увидев. Тот снова тянется за антисептиком и берëт ватные диски. Движения настолько аккуратные и трепетные, что становится тошно. Этому человеку никогда не шла нежность. Даже если Мариуполю когда-то это в нëм нравилось. Он пододвигается поближе и водит диском по ожогам. Чужое плавное дыхание чувствуется около щеки и уха, а глаза иногда моргают, показывая белизну зрачков, в надежде увидеть белый свет хоть на секунду. Словно искра. Мариуполь слегка отшатывается, будто ударившись током. С Макеевкой, кажется, происходит тоже самое. Место касания подушечки пальцев жжëт огнëм, а прошедшие секунды мелькают светом вспоминания совершившихся событий. Он коснулся. Максим коснулся, аккуратно и практически неосознанно, будто специально не подумав, коснулся до лица, чуть не пододвинув голову поближе, чтобы было удобнее обрабатывать глаза. Внезапно жечь продолжает не место касания чужих рук, а горло. Сводит до судорог и мерцания в глазах. Мариуполь кашляет ужасным задыхающимся кашлем, от которого переворачиваются лëгкие, а ладонь, закрывающая рот, будто становится кровавой. Человека напротив нехило флешбечит, и Илья, вспоминая своë состояние из-за отвратительной экологии города в прошлом веке, понимает, что это было гораздо лучше того, с чем он мучается сейчас. — Всë хорошо? — он поднимает взгляд, встречаясь со слишком уж нервным и беспокоящимся, отчего удивлëнно кивает. — Да, хорошо, продолжай, — хрипота и прижатая ко рту ладонь очень выдают его, а глаза так и хотят заслезиться. Уже обоих заебавшая процедура заканчивается. Все ожоги обработаны, Макеевка берëт в руки повязку. Ему вновь пытаются помешать, но он победно завязывает узел еë концов у затылка, случайно касаясь кудрей рыжих волос. На всеобщее удивление, тот, кому это всë делают, даже не отскакивает. Никому из них ненужное, слишком близкое взаимодействие окончено. Он вздыхает свободно, перестав ощущать напряжение и покалывания тревоги в груди. Им с Максимом недопустимо много находиться вместе, иначе кто-то точно не выдержит и… Нет, нет, нет. Мариуполь лучше спрыгнет с последнего этажа, сойдëтся с его младшим братом или опять подсядет на наркотики, чем снова заведëт с ним хоть какие-то отношения. Тем более, в такое конченное время, когда даже внутри Республики все готовы перегрызть друг другу глотки. Он уже молчит про свою репутацию, дружбу Макеевки с Горловкой, которая мечтает перерезать ему горло (что уже чуть не сделала), и то, насколько близко тот находится к верхушке, являясь братом Донецка и вторым в регионе. Да и во всех подозрениях и недоброжелательности Илья успел убедиться ещë в их прошлой встрече наедине. Им нельзя сходиться. Это звучит слишком бредово. Никому из них сейчас не до выяснений отношений лет пятнадцати назад. Пустота задумчивых взглядов сталкивается до мелких искринок. Мариуполь ничего не может видеть, но чувствует дуновение ветра и отсчëт над своей головой. Это тягучее внутри, словно что-то предсказывающее. И он оказывается совершенно прав, когда чужая рука, ранее бывавшая на узле повязки, мягко проводит по его кудрям. Губы обжигаются теплом. Неожиданный вихрь, повлëкший за собой яростное столкновение. Тепло, тепло, тепло. Илье хочется остановить это также сразу, как и то, насколько сильно и грубо его прижали к кровати. Ему хочется оттолкнуть с отвращением и послать к чëрту осознание этой гребанной ситуации, но он не делает ничего из этого. «Макеевка, ты ебанулся?» За эти жалкие десяток секунд, он успевает пройти всё стадии отрицания и принятия, начиная от желания обматерить или ударить, и заканчивая притянуть поближе и углубить поцелуй. К счастью, Мариуполь не делает ничего из этого. Он не делает и вздоха, боясь, что может произойти от его действия. Макеевка отстраняется. Но Илья успевает лишь облизать губы, желая избавиться от сухости, и вздохнуть обычным вздохом. Обманчивое чувство, что ему дали передышку, улетучивается уже через несколько секунд. В губы вцепляются с новой силой, а руки так и тянутся к нежной шее. Только затем, чтобы оставить там поцелуи, а не угрожать удушением, как в прошлый раз. Он чувствует горящие щëки и участвишееся дыхание. Мариуполь всë чувствует, но не смеет и двинуться, чтобы отпихнуть или притянуть поближе. Нет, нет, любая реакция на это в принципе опасна, лишь бы Максиму хватило хоть капли мозгов не говорить о том, что происходит в эту минуту. Последний поцелуй приходится носу с веснушками. Он выходит таким смазанным и нежным, что в порыве Илья протягивает руку, понимая, что тот сейчас остановится. Макеевка обхватывает своей рукой чужую ладонь, медленно отходя всë дальше и дальше. Руки расцепляются, безвольно падая. В комнате стоит громкая тишина. Мариуполь приподнимается на руки и слепым взглядом смотрит на человека, открывающего балкон, сразу же переводя взгляд на неувиденную стену напротив. Тишина. Он чувствует, как слова застревают в горле, а рот делает огромные усилия, чтобы не издать и звука. В этот момент странная и невиданная ранее потребность говорить накатывает неистовой волной. Он не может сказать и слова. Илья молчит, но молчание это больнó, как бесчисленные раны на его теле. Молчание солëно, как слëзы и его море. Он молчит, и ему кажется, что Максим испытывает то же самое. В комнате слышится тихий вздох. Кальмиуссов облокачивается на перила балкона, чувствуя на себе обдувающий холод осеннего ветра, трепавший волосы и лицо. Но больше всего этого ощущался холод в сердце и невидимая горечь на языке. Сереющий пейзаж города бросает в сильную тоску, и он делает усилия, чтобы отогнать это взявшееся из ниоткуда, постоянное желание закурить. Илья даже не шелохнулся от звука закрывающейся двери балкона. Его фигура остаëтся такой же неподвижной и каменной. Максим подходит к нему обратно и, будто попытавшись посмотреть в глаза сквозь повязку, берëт за подбородок. «Если не хочешь разбирать последствия, то просто молчи» Он ничего не говорит, но Мариуполю кажется, что он слышит его голос. Он не может его увидеть, но Макеевке кажется, что он всë видит, иначе не знает, как объяснить такое выражение лица, появившееся вместо вечного спокойствия. Губы сталкиваются так сильно, что чуть ли не до зубов. Илья тянет всë ближе и ближе, словно зная, кто на самом деле может помочь от постоянного чувства удушья. Он впивается так сильно, желая этим сказать всë то, что сейчас не может. Сердце бьëтся, дыхание частое. Но вздохи впервые ощущаются настолько лëгкими. Он дыши-он дышит. И чувствует, что ещë чуть-чуть и просто задохнëтся от переизбытка ощущений. Они отстраняются одновременно. Отцепляются друг от друга, насильно отдирая, чувствуя необратимые последствия от последующих действий. Понимая, что ещё чуть-чуть и вцепятся так, что будет уже не отцепить. Максим отодвигается на другой конец кровати. Он также смотрит, не отрывая глаза, и Мариуполь чувствует этот взгляд на себе. Он глядит осознанием всей ситуации и жалкими попытками подключить здравый смысл. На самом деле это прощальный взгляд. Илья видит это яркое желание за что-то зацепиться. Остаться подольше, чтобы получить ещё, ещё и ещё… — Спасибо… — тихим голосом благодарит он. Мариуполь не знает, за что именно его благодарит. За перевязку ран, поцелуи или такое большое количество полученных эмоций? За то, что его сердце наконец почувствовало себя более живым, или за горестный остаток, который останется с ним до тех пор, пока они не заговорят. Спасибо, что промолчал. Словно минувшая буря, обошедшая стороной, коснувшаяся лишь на секунды. Илья чувствовал себя так, будто его заткнули. И самым смешным было то, что человеком, который это сделал, был он сам. Ещë смешнее было то, что слов у него не было и нет, а значит, никто его и не затыкал. «Пожалуйста, поговори со мной. Скажи мне хоть что-то, выслуши хоть одно единственное слово, но только не…» Уходи. Макеевка уходит. За стëклами окон тихо завывает ветер. Он уходит, и Илья пытается воспроизвести эту картину у себя в голове. Напрягая слух и фантазию, он ещë не знает, что возвращаться Максим собирается в свой собственный город, а не в другую комнату квартиры. Щëлканье замка ставит жирную точку. Мариуполь понимает, что возможно просто ошибся в своëм мнении и что Макеевка и вправду просто пошëл погулять, в магазин и так далее, но просто не может подумать иначе. Потому что слишком хорошо его знает. Они оба слишком хорошо друг друга знают. «Ты же когда-нибудь всë-таки поговоришь?»