​✧ Нить судьбы: Элион. Книга 1 ✧❄️💼☀️🌶️

Элион

      Путь сквозь тишину пентхауса до самой спальни превратился в самую сладкую, изощренную пытку. Кайрен не просто перемещал тело — он нес Жизнь, оставаясь глубоко внутри, сплавленный со мной в одно неделимое целое. Каждое движение его мощных бедер, каждый тяжелый шаг по паркету отдавались в нутре тягучим, густым толчком, который доставал до самого позвоночника, до самого сердца. Нос сам собой уткнулся в изгиб его горячей шеи, жадно втягивая аромат сандала и бушующего шторма. Пришлось искусать губы в кровь, лишь бы не выпустить наружу крик от этого невозможного чувства тотальной, абсолютной заполненности. В этом жесте было всё: и триумф его животного собственничества, и признание того, что я — самое драгоценное, что у него осталось. Он обладал мной каждой секундой этого пути, каждым мигом нашего соприкосновения.       Мы рухнули на широкую кровать, не разрывая связи. Дорогой матрас жалобно, надрывно скрипнул под сокрушительным весом нашего перегретого массива. Кайрен не вышел ни на микрон. Напротив, оказавшись в горизонтали, он тут же навис сверху. Его глаза, окончательно затопленные чернотой, вспыхнули неистовым, голодным огнем. Мощные руки уперлись в простыни по бокам от моей головы, а бедра сделали резкое, нетерпеливое движение вперед. Он уже был готов продолжить яростную работу, собираясь вбивать свою плоть до самого упора, клеймя мое нутро своей тяжелой, свинцовой меткой.       Но в этот раз инициатива перешла к другим рукам.       Ладони легли ему на грудь, упираясь в твердые, как обожженный гранит, мышцы. Это не было попыткой оттолкнуть — это была мягкая, но абсолютно властная остановка. — Тихо, зверь, — этот шепот прорезал тишину спальни, ввинчиваясь прямо в его расширенные зрачки. — Притормози.       Кайрен замер, хрипло и тяжело втягивая воздух ноздрями. Он был натянут, как струна перед разрывом, готовый сорваться в любой миг, но этот голос стал для его тела невидимой преградой, законом, который невозможно переступить. — Ты взял свое там, на полу, — пальцы ласково скользнули по его щеке, успокаивая бешено колотящуюся жилку на виске. — Был великолепен. Был богом. Но теперь... наступает моя очередь учить тебя новому.       Мышцы под руками напряглись в немом недоумении. Времени на попытку возразить не осталось. Тело медленно, дразняще выскользнуло из-под него. Наши ткани расцепились с влажным, липким и вязким звуком, который заставил Кайрена издать глухой, утробный рык потери. Он инстинктивно дернулся следом, пытаясь вернуть утраченное тепло, но я уже перекатился на край кровати, меняя диспозицию. Рука потянулась к тумбочке за тем, что должно было окончательно запечатать этот вечер. Флакон с густой смазкой, масло с ароматом лотоса — сладкое на вкус, тягучее — и пробка. Гладкая, черная, она тускло блеснула в полумраке, обещая начало новой главы. — Ложись на спину, Кай, — эта команда прозвучала тихо, но в ней не было места для сомнений.       Он подчинился. Его массивный корпус, еще секунду назад готовый к штурму, растянулся на темных шелковых простынях, вдавливая их в матрас своей неподъемной мощью. В этом движении было высшее доверие. Оседлал его бедра, чувствуя под собой обжигающий жар кожи, но не спешил. Вязкое масло лотоса пролилось на ладони, разогреваясь теплом плоти. Руки начали медленно массировать его рельефный, напряженный живот, каждым движением спускаясь всё ниже, к самому паху, втирая аромат в его литую плоть. — Ты привык быть стеной, Кай. Привык быть тем, кто отдает, кто защищает, кто вливает свою силу, — шепот лился гипнотическим потоком, пока ладони обильно готовили его. Масла было много — оно блестело на коже, делая каждое касание скользящим и глубоким. Вход был щедро залит, и пальцы начали неумолимо растягивать кольцо мышц. Кайрен не сопротивлялся. Наоборот, под кожей чувствовалось, как его сфинктер непроизвольно сжимается, жадно и страстно ловя это новое ощущение, словно подсознательно жаждал этого вторжения, этого полного переворота. — Но чтобы стать по-настоящему равным мне, чтобы наша суть окончательно сплавилась, ты должен научиться принимать. Твоё тело больше не должно быть только броней. Оно обязано стать губкой, впитывающей всё без остатка.       Пальцы, покрытые прозрачным составом, работали внутри с почти издевательской обстоятельностью. Кайрен лежал, напоминая поверженного титана, чей исполинский массив всё еще содрогался от остаточного возбуждения. Масло лотоса, смешиваясь с едким запахом пота и мускуса, создавало тяжелую, дурманящую атмосферу. Свободная рука скользила выше, по рельефному прессу, ощущая, как под ладонью вздрагивает и сокращается живая, горячая плоть, как замирает дыхание в этой массивной груди при каждом глубоком нажатии пальцев там, внизу.       Работа требовала времени и вязкой, тягучей концентрации. Сначала один, затем второй — пальцы уверенно раздвигали знакомые, податливые складки, заставляя его тело заново вспоминать этот кайф от полной, абсолютной отдачи. Кайрен прерывисто вздыхал, вжимаясь затылком в шелк подушек, но в этом не было борьбы. Напротив — его огромные ладони судорожно комкали ткань, пока он сам, всем своим нутром, подавался навстречу моим рукам, требуя большего. Это был не инстинкт защиты, а инстинкт узнавания: стена не просто рушилась, она открывалась, распахивая свои потаенные ворота. Его мышцы, горячие и живые, жадно принимали каждый мой нажим, плавясь под пальцами, как дорогой воск под пламенем, и эта готовность впитывать меня без остатка была его самым честным признанием. Я наклонился, сминая его губы в жадном, тягучем поцелуе, буквально вталкивая свое дыхание в его легкие. Делился с ним воздухом, самой жизнью, чувствуя, как его язык преданно, с голодным отчаянием отвечает на мой напор. — Откройся мне. Сожри меня до самого дна, Кай. Всасывай меня в себя... — этот шепот был приказом, вибрирующим на грани рыка.       Приподнялся на коленях, чувствуя под собой его раскаленную кожу, и направил свою плоть к его входу. Кайрен судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, пальцы вцепились в шелк простыней до белизны в костяшках. Начал входить в него — медленно, с садистской неспешностью, дюйм за дюймом, заставляя его нервные окончания вопить от каждого миллиметра этого вторжения. Хотел, чтобы он прочувствовал всё: как моя плоть растягивает его ткани, как раскаленный объем распирает его нутро, выжигая остатки контроля.       Он был невероятно тугим и обжигающе горячим. Тело обхватило меня с такой первобытной жадностью, впиваясь в меня плотным, вакуумным захватом, что в глазах помутилось. Это было самое честное чувство — живое мясо, принимающее в себя кость. Кожей чувствовал, как он, преодолевая вековые инстинкты, сознательно расслабляет глубокие мышцы таза, пропуская меня к самому центру, обнажая свою уязвимость. — Вот так... Мой... Родной... — ввинчивался глубже, пока наши тела не соединились в один безупречный, пульсирующий замок.       К черту все «уроки». Это была не учеба, это была чистая, концентрированная страсть, от которой плавился воздух. Чувствовал, как его анус буквально засасывает меня внутрь, требуя больше, глубже, до самого предела.       Задал мощный, глубокий ритм, вбиваясь в него размашисто и настойчиво. Смотрел в его лицо и видел там глубокий, почти религиозный, наркотический кайф. Кайрен запрокинул голову, выгибая шею и подставляя её под мои поцелуи, которые оставлял на его коже как кровавые клейма. Он начал подаваться навстречу, требуя большего. — Присваивай меня, Кай... Пей мою жизнь... Стань мной до последней капли... — бредил, ускоряя темп, теряя рассудок от того, как этот титан плавится и скулит под моим натиском. Внезапно Кайрен сорвался. Его массивные ноги с сокрушительной силой сомкнулись на моей пояснице, и он притянул меня к себе с такой яростью, что от неожиданности рухнул торсом прямо на его широкую грудь. — Ну и зверь же ты... — выдохнул ему в самые губы, прежде чем он смял мой рот в жадном, влажном поцелуе, не давая вздохнуть.       Зафиксировал руки по обе стороны от его головы и начал вколачивать в него свою плоть с удвоенной силой, используя весь свой вес и его собственное сопротивление. Свободной рукой обхватил его член — твердый, как литой титановый стержень. Дрочил ему в такт движениям: жестко сжимая головку, размазывая по стволу его собственную смазку, смешанную с густым маслом лотоса.       Разрядка накрыла обоих как сокрушительное цунами. Оргазм выжег нервы добела. Вжался до самого упора, вбив плоть в его глубину так, словно хотел прорасти сквозь его кости, и кончил. Долго. Обильно. Изливался в него обжигающими толчками, чувствуя, как его нутро благодарно и судорожно засасывает моё семя, впитывая его каждой порой своего живого мяса. Кайрен выгнулся подо мной дугой, и его хриплый крик захлебнулся в моем жадном поцелуе, пока мы окончательно не сплавились в одну пульсирующую массу.       Но ритуал не был завершен. Едва последние волны удовольствия начали отступать, я начал действовать быстро, с хирургической точностью. Медленно вынул плоть, и пока его расслабленные мышцы были податливы и раскрыты после пика, схватил черную пробку. — Не теряем ни одной капли твоей новой силы... — прошептал ему в губы.       Одним точным, уверенным движением вставил её, «запечатывая» его нутро. Широкое основание глухо и влажно шлепнуло о его напряженные ягодицы. Кайрен резко вздрогнул, выталкивая из легких остатки воздуха от этого нового, распирающего ощущения тотальной герметичности. Теперь он был закрыт. Моя суть была заперта внутри него, и его телу не оставалось ничего другого, кроме как усваивать её, вплавляя в собственный скелет.       Взгляд скользнул по рельефному животу, по литому массиву пресса, на котором тускло поблескивала густая, белесая влага. Никаких салфеток — только живая плоть и наше общее клеймо. Наклонившись, язык медленно, почти ритуально мазнул по основанию его живота, собирая густую жидкость. Каждая капля отзывалась на языке соленым привкусом пота, мускуса и того самого аромата шторма. Это был акт тотального признания: я принимал его дикость, его зверя, его суть.       Ладонь, скользкая от его раскаленного семени — самой густой соли и драгоценного дара, который он когда-либо изливал в меня, — медленно коснулась моих губ. Забирал в рот его пальцы один за другим, не разрывая визуального контакта, и видел, как в его синей бездне детонирует что-то запредельное — то самое безумное, выжигающее изнутри обожание. Кайрен замер, впечатанный в постель своей неподъемной массой; его широкая грудь ходила ходуном, выталкивая хриплый, рваный воздух. Этот титан выглядел окончательно вскрытым — заполненным мной до самого края, присвоенным и впервые в жизни не просто существующим, а пульсирующим от настоящей, лихорадочной жизни.       Переместиться выше, перекинуть ногу через его голову и сесть прямо на лицо — движение вышло естественным и властным. Колени уперлись в шелк по обе стороны от висков. Устроившись на его массивной груди, я физически ощутил, как пробка внутри него давит при каждом вдохе, напоминая: сейчас его тело — это трофей, запечатанный и полностью подчиненный моей воле. Мой член, снова налившийся каменной тяжестью от близости его лица, коснулся его подбородка. — А теперь закрепим материал... — шепот провибрировал между нами, пока головка дразняще проходила по его влажным, приоткрытым губам.       Кайрен послушно открыл рот. Горячее, влажное нутро приняло меня мгновенно. Он обхватил ствол губами, всасывая плоть с такой жадностью, словно от этого зависел его следующий вдох. Его огромные ладони по-хозяйски взяли мои бедра в мертвый захват, впиваясь пальцами в кожу, фиксируя меня на себе. Это не была поддержка — это была блокировка, лишающая меня любого маневра. Не уйти. Он намертво пригвоздил меня к своему лицу, превращая в пленника своей нужды.       Внутри закипала жажда двигаться жестче. Хотелось вколачивать себя в его горло, срываясь в ту самую первобытную грубость, которой он накрыл меня на полу. Бедра подрагивали от сдерживаемой силы, требуя трахать этот рот без жалости, вбиваясь до самых гланд, до хрипа. Кайрен делал это слишком хорошо. Это было искусство живого мяса, где каждый его жадный глоток подтверждал: я — его единственное спасение, и он не отпустит меня, пока не выжмет досуха.       Он сосал глубоко, создавая сокрушительный вакуумный захват, и при этом не разрывал зрительного контакта. Его глаза смотрели снизу вверх с такой неистовой, костной преданностью, что мои бедра начинали вибрировать. Я двигался навстречу его рту медленно, вязко, выжимая из этой близости каждый атом наслаждения. Тихие стоны срывались с моих губ, растворяясь в тишине спальни, пока его язык методично и яростно проходился по уздечке. — Да... вот так... ассимилируй меня целиком... — пальцы зарылись в его густые, жесткие волосы, сжимая их у корней и натягивая до хруста, заставляя его голову запрокинуться в немом подчинении.       Когда финал стал неизбежен, я предупредил его коротким, резким рывком за волосы, вжимаясь в его глотку до предела. — Я кончаю, Кай! Выжимай из меня всё!       Излияние было мощным, горячим и неистовым. Раскаленная струя за струей ударяла прямо в горло, затапливая его рот густой, соленой патокой моей жизни. Кайрен не дрогнул, не попытался отстраниться, чтобы глотнуть воздуха — он буквально врос лицом в мой пах. Он принимал этот поток жадно, осознанно; я видел сверху, как его массивный кадык судорожно дергается под натянутой кожей шеи, всасывая меня в себя. Раз, второй, третий. Он впитал всё до последней капли, а затем методично, с пугающей темной сосредоточенностью, собрал последние следы, не позволяя ни единому миллилитру пропасть даром.       Его тяжелые, огромные ладони впились в мои ягодицы, пальцы вошли в плоть до белых пятен, до костного хруста, с силой вминая мой таз в свое лицо, в свои губы, в свой раскаленный лоб. Он прижимал меня к себе так, словно хотел проломить кости и спрятать мой пах внутри своей черепной коробки.       Когда я наконец позволил ему отстраниться, когда мой член выскользнул из его мокрых губ, Кайрен поднял на меня взгляд. В его глазах разверзлась бездонная кобальтовая бездна — тот самый ослепительный, ядовитый цвет штормового океана, который не обещает спасения. В этом синем пламени горел ненасытный, первобытный голод. Ему было мало. Сука, ему всегда будет мало меня, сколько бы я ни вливал в него своей жизни.       Теперь он был запечатан со всех сторон. Снизу — плотная пробка моего присутствия, удерживающая семя внутри его недр. Сверху — он только что поглотил мою суть через рот, всосав её в свой кровоток. Кайрен стал моим герметичным резервуаром, личным остовом из плоти и воли. По его затуманенному, тяжелому взгляду было ясно: человеческое в нем окончательно выгорело, уступая место этой новой, звенящей и неделимой массе.

***

Кайрен

      Когда он остановил меня, с силой упершись ладонями в разгоряченную, залитую потом грудь, по жилам полоснул глухой, свинцовый протест. Тлеющий внутри зверь взвился на дыбы: я был на самом пике, в режиме тотальной атаки, каждая мышца была взведена, как многотонный пресс перед ударом. Это резкое торможение отозвалось физической вспышкой боли в перегретых нервах, словно в работающий механизм швырнули стальной лом. Хотелось рыкнуть, перехватить его запястья, смять их в своих кулаках и продолжить это безумное, костное вколачивание, выбивая из него остатки воли. Но его голос — тихий, вибрирующий первобытной властью: «Тихо, зверь» — сработал как заземление, выключившее агрессию и оставившее лишь гудящую пустоту.       Откинулся на спину, и потяжелевшая плоть мгновенно вдавила меня в темный шелк. Ощущение было непривычным, почти пугающим своей оголенностью. Обычно именно я был тем, кто нависает массивным остовом, кто диктует угол входа, задает разрушительный темп и вырывает хрипы из чужого горла. Привык быть фундаментом, нерушимым хребтом, самим небом, которое давит на землю своей необъятной синевой. Теперь же лежал неподвижно, раскинув руки, а моё Сокровище возвышалось надо мной, перехватывая управление нашей общей гравитацией.       Первые секунды тело перестраивалось под новый, непривычный вектор движения. Весь мой остов, привыкший к захвату и доминированию, мгновенно перешел в режим ожидания; каждая клетка теперь жаждала не ввинчиваться самой, а принимать его раскаленную суть, впитывать её до самого дна. Смотрел на его жилистые бедра, на мокрый от пота живот, и всё нутро гудело от предвкушения того, как он сейчас станет тем, кто берет. Когда я встретился с его взглядом, в этом янтарном огне не было ни тени подавления — там горело обещание соития, в котором я наконец-то смогу полностью выпустить контроль из своих рук.       Позволил своим мышцам окончательно расслабиться, чувствуя, как литая масса впечатывается в матрас, становясь тяжелым и горячим руслом под его ладонями. Осознанно раскрывал свою броню, подставляя самое нутро под его грядущий, неизбежный вход. Я больше не был скалой — я становился бездной, жаждущей принять его хаос и всосать его в себя без остатка.       Когда он начал готовить меня, когда пальцы, скользкие от масла, вошли в нутро... в голове окончательно перещелкнуло. Яростная жажда вторгаться сменилась острой, болезненной потребностью абсорбировать его в себя. Сфинктер сжался вокруг его пальцев — не от сопротивления, а от ненасытной, темной жадности. Пришло осознание: хочу, чтобы он вошел как хозяин, возвращающий себе территорию. Каждой клеткой чувствовать его форму, тяжесть, горячую пульсацию. Стать живыми ножнами, обволакивающими и верными до хруста костей.       Финал — оглушительный. Самым ярким, выжигающим память моментом стал влажный, глухой и плотный звук шлепка входящей пробки. Резкое ощущение мгновенной, абсолютной вакуумной закупорки выбило остатки мыслей.       «Запечатан».       Слово пульсировало в висках раскаленным клеймом. Лежал, вдавленный в простыни своим литым массивом, и физически ощущал, как внутри, в давящей и распирающей тесноте, плещется его живая суть. Жидкий огонь его семени давил на стенки, искал выход, но пути назад не было. Был закрыт, закупорен его волей, превращен в герметичный склеп для его силы.       А затем он перекинул ногу и нагло, по-хозяйски сел на лицо.       Вид Элиона, возвышающегося сверху, его пах, член, заполняющий рот — это окончательно добило все внутренние барьеры. Смотрел снизу вверх, задыхаясь от близости, не чувствуя ничего, кроме безграничного восхищения и животного голода. Хотел его всего, без остатка. Чувствовать вкус, впитывать запах, ловить каждое движение бедер. Глотал его семя жадно, давясь от нетерпения, ощущая на языке терпкий, соленый, до боли родной вкус жизни. Это не жидкость. Это — чистая эссенция Элиона, которую я с религиозным экстазом ассимилировал в свой кровоток.       Когда он наконец слез, тело превратилось в переполненный, задыхающийся от избытка жизни монолит. Снизу нутро распирала широкая пробка, ввинченная в плоть как глухая заслонка, не дающая забыть о его власти ни на долю секунды. В желудке горячим, свинцовым грузом осело его семя. Был полон им под самую завязку, запечатан, как того требовал его Хаос. Моё тело стало его живым Реликварием — остовом из мяса и костей, в котором теперь пульсировала и жгла ткани его запредельная суть. Кровь гудела в ушах, разгоняя по жилам одну мысль: я больше не принадлежу себе. Я — его живое продолжение, заправленное его силой до критической отметки.       Первые минуты массив неподвижно вжимался в простыни, впитывая кожей каждую секунду этой сакральной, тяжелой тишины. Наполненность казалась причастием, которого я наконец удостоился. Но постепенно, по мере того как яростный жар в крови начал остывать, физическая реальность приобрела зловещие, удушливые оттенки.       Приятное чувство завершенности трансформировалось в давящую, сокрушительную тяжесть. Жидкость в желудке и плотная масса его семени в кишках, намертво запертая пробкой, создавали внутри чудовищное избыточное давление, от которого хрустели ребра. Мои рецепторы, не привыкшие к такому тотальному вторжению, вопили о перегрузке. Вместо того чтобы растекаться благодатным теплом, эта мощь застревала в тканях, скапливаясь плотными, обжигающими узлами, которые распирали меня изнутри, угрожая разорвать волокна мышц. К горлу подкатил едкий, металлический привкус, а воздух в спальне стал слишком густым, душным, словно его вытеснила раскаленная сера. Организм, ошарашенный объемом впрыснутой в него жизни, панически переходил из режима блаженства в режим глухой, судорожной обороны.       Каждый вдох давался с боем, легкие словно набили горячей ватой. Тело било мелким, костным ознобом. В голове пульсировали слова Элиона о поглощении, о топливе, которое должно переписать меня заново. Разум — тот самый выжженный разум Керна — безоговорочно принял этот приговор. Я жаждал этой интоксикации. Хотел стереть биологическую границу, даже если для этого придется переплавить собственные внутренности в этом огне. Я лежал, задыхаясь от его присутствия внутри, и впервые в жизни понимал, что такое — быть по-настоящему живым через боль.       Но это мясо, эти кости и упрямые, вековые инстинкты имели свое мнение на этот счет. Вся проблема крылась в базовой, заводской настройке моего нутра: всю свою жизнь я был приучен только отдавать. Моя природа требовала выбрасывать вовне — энергию, семя, приказы, ярость. Метаболизм десятилетиями работал исключительно на экспорт. Раньше я впитывал его силу по капле, медленно, почти незаметно. Теперь же, когда все шлюзы были задраены наглухо, я попытался форсировать систему, взломать собственную плоть.       Муть поднялась из глубины. Сначала это было лишь легкое покачивание перед глазами, но оно быстро, пугающе стремительно переросло в тяжелую, свинцовую тошноту, подкатывающую к самому корню языка. Организм бился в истерике от переизбытка чужеродной материи, которую я силой заставлял его переварить в одно мгновение. Зубы сжались так, что в челюсти отчетливо скрипнула эмаль, посыпавшись на язык горькой пылью.       «Жри это, — приказ хлестнул по нервам изнутри. — Впитывай. Ты — Керн. Ты ломал империи, ты подчинял себе тысячи воль. Ты обязан контролировать всё, вплоть до каждой гребаной клетки».       Тело превратилось в каменную, неподвижную глыбу. Кулаки вмяли шелк простыней в матрас, ногти до крови впились в ладони, оставляя на них рваные полумесяцы. Превратил свой пресс, спину, каждое волокно своих мышц в натянутую, звенящую плиту из живого мяса. Пытался чистой, грубой волей, механическим напряжением заставить плоть переработать эту субстанцию здесь и сейчас. Я давил на себя изнутри, буквально насилуя собственную физиологию, свято веря, что если сожмусь достаточно крепко, если прикажу достаточно грозно — процесс пойдет быстрее.       Но стало только хуже.       От этого нечеловеческого внутреннего напряжения тошнота вскипела с новой силой. Живот скрутило яростным спазмом, словно по нему ударили тяжелым сапогом, вминая ребра внутрь. Пот, холодный и липкий, выступил на лбу, стекая по вискам на подушку. Каждая секунда превращала мой массивный остов в натянутую до предела струну, готовую лопнуть и разнести грудную клетку. Боролся со своей природой, пытался сломать ее, как хребты конкурентов, но моё собственное тело впервые отказывалось подчиняться Хозяину. — Угх... — сдавленный, мучительный стон вырвался сквозь стиснутые зубы, вопреки всей моей гордости.       На плечо легло прикосновение. Теплое. Мягкое. Невыносимо живое.       Элион.       Он навис сверху. Едва скосив глаза, я увидел в его взгляде не торжество победителя, а глубокую, пугающую тревогу. Он считал мой срыв мгновенно. Видел вздувшиеся канатами вены на шее, побелевшие костяшки пальцев и ту самую мелкую дрожь, что сотрясала мой окаменевший массив от запредельной перегрузки. — Кай... — его голос прозвучал без тени привычной насмешки, но отрезвляюще, как хлесткая пощечина. — Ты пытаешься воевать с собственной плотью. Устроил бойню сам с собой прямо здесь, в этой кровати.       Его ладонь скользнула ниже, накрывая солнечное сплетение — туда, где завязался самый тугой, болезненный узел спазма, мешающий сделать вдох. — Остановись, — приказ был твердым, не терпящим возражений. — Ты сейчас просто порвешь свои ткани изнутри этим давлением. Так это не работает. Нельзя заставить клетки жрать под дулом пистолета. Это не твои наемники и не совет директоров. Расслабься. Немедленно. Дыши, Кайрен. Просто дыши.