back to no friends

Touch my body tender 'Cause the feeling makes me weak Kicking off the covers I see the ceiling, while you're looking down at me

Теодор Нотт потягивается в кровати, сминая и без того превратившуюся в ком простыню. Сегодня она спит рядом и мирно сопит у него под ухом. Сладкая, тягучая патока медленно растекается по венам, в которых долгое время плескался только яд — огневиски да никому не нужная чистая кровь. Теперь же, когда он смотрит на её умиротворённое лицо, тепло заполняет каждую клетку тела, норовя остаться там надолго, а то и навсегда. Но Тео ненавидит это слово: всё в его жизни, начиная с успехов в учёбе и заканчивая относительно спокойными отношениями с отцом, всегда задерживалось лишь на время. Он шевелится против воли — так сильно хочется заправить выбившуюся кудрявую прядку за ухо, на котором месяц назад насчитал три микрородинки, похожие на крошечное созвездие. Но будить её кажется кощунством. Капитальным фиаско. И всё же она медленно распахивает сонные веки, тут же переводя взгляд медовых радужек на зависший над головой палец. Тео замирает. Никогда нельзя угадать, каким взглядом она наградит его сегодня: прищуренным, хитрым, раздражённым или весёлым? Обиженным, колючим или… влюблённым. О последнем он только слышал. Или читал в книгах. Но знает — сам смотрит именно так и надеется, что она никогда об этом не спросит. И не догадается. — Ск… — бормочет она, но голос, к обеду становящийся бархатным, сейчас совсем охрипший. Ей приходится хорошенько прочистить горло, что вызывает на лице Тео невольную ухмылку. — Не смейся! — тычок в его оголённую грудь. — Семь тридцать утра, — медленно проговаривает он, заранее зная суть вопроса: можно ещё немного полениться или пора вскакивать и покорять мир на коротких звонких каблучках и в строгой юбке-карандаше, так выгодно подчёркивающей её бёдра. — Ещё… — Полчаса, — отвечает он прежде, чем она успевает договорить. Не желая терять ни секунды драгоценного времени, Тео крадёт поцелуй, заглушая жалобный стон, в котором чётко слышится: «Мы ещё даже зубы не чистили!». «Да чёрт бы побрал эти зубы», — думает Тео, когда ему вообще удаётся думать о чём-то, кроме неё. «Я хочу целовать тебя с утра до ночи. Прерываться на короткие перекусы, хотя и это не так важно, если ты здесь. Со мной!». Хочется кричать. Прямо в эти маленькие уши, идеальную форму которых он изучил вдоль и поперёк, пока она читала, лёжа у него на коленях. Это было лучшее время. Когда они, раскинувшись на диване его небольшой квартиры неподалёку от Министерства, смотрели магловские фильмы на современной плазме или просто говорили ни о чём, наедаясь «вредной, но вкусной» едой. А иногда — просто засыпали вместе. Она засыпала, мечтая прочесть «ещё хотя бы одну главу». Он — желая подольше слушать её голос. Пусть бы она несла белиберду, ему было плевать на детали. Голос. Никакая птичья трель не звучала ярче, чем девушка, ставшая его маяком в мире, сотканном из лжи и ненависти. Сначала это был просто секс без обязательств. Его всё устраивало, пока устраивало её. Он хотел большего, но даже не смел об этом заикнуться. Позже она начала оставаться на ночь, и Тео готов был засыпать рядом до скончания веков. Ну, или пока его бренное тело не истощится от бесконечных переживаний. — Двадцать минут, — поправляет она. — Десять, чтобы собраться. — Тебе нет необходимости долго собираться, ты уже потрясающе выглядишь, — убеждает он, — хоть и совершенно, абсолютно, чертовски голая. Новый тычок под ребро, и его кожа исходит волнами мурашек от каждого её прикосновения. Он одновременно любит и ненавидит то, что испытывает к ней, и то, каким становится в её присутствии. Сознание крошится на тысячи мелких фрагментов, врезающихся осколками в самые чувствительные части души. Тео никогда не представлял себя романтиком, готовым сделать предложение у Эйфелевой башни или в дорогом ресторане, засунув кольцо в десерт. Последнее казалось ему верхом непрактичности. Если предупредить, чтобы ела осторожнее — она заподозрит неладное, и весь сюрприз коту под хвост, в самое неприглядное место. А если не сказать ничего, она может и не наткнуться десертной ложкой на звон металла, а просто… проглотит его. И что тогда? Его мысли разгонялись со скоростью бладжера, летящего прямо в голову. Тогда… придётся становиться женихом (или нет), поджидающим её у двери уборной. Или подальше. За толстой звуконепроницаемой стеной где-нибудь в другом городе. — Меньше разговоров, Нотт, — соблазнительно шепчет она ему на ухо, отчего лоб, он уверен, покрывается испариной. Повторять дважды ей не приходится. Его рука высвобождает из плена одеяла сантиметр за сантиметром её тела — это почти ритуал. Когда на него смотрят два блестящих от желания глаза, он теряется. В ощущениях, в ней, в боли и наслаждении. Всё, что доктор прописал. Точнее — он сам. С ней впервые в жизни ему не хочется торопиться, чтобы поскорее утолить жажду и с чувством удовлетворения вернуться к рутине. Потому что она поселилась и там. Она теперь повсюду: в его любимой чашке, из которой вечно пахнет душистым травяным чаем, в ворсе ковра, где он нет-нет да и находит случайную шпильку. Тео больше не принадлежит себе. Даже в те часы, когда она в Министерстве, он ловит себя на том, что подсознательно ждёт стука каблуков или звука открывающейся двери. Её руки по привычной и такой важной для него траектории движутся к его макушке, зарываясь тонкими пальцами в непослушные кудри и запутывая их ещё больше. Ему хотелось бы так же запутаться в ней самой — остаться в этом каштановом коконе навсегда. Но время для него — не просто цифры, а зыбкая материя. Тео знает, что бродит по краю бесконечного обрыва. Он боится не просто перейти черту, за которой наступает привычное одиночество, а сорваться вниз. Выпасть из этой реальности, где она сонная в его руках. Вылететь к чертям без права на возвращение. Каждая секунда в этой постели ощущается как украденный артефакт, за который рано или поздно придётся платить. И чем слаще патока в его венах сейчас, тем горше будет яд, когда время — этот невидимый палач — всё-таки опустит свой топор, объявляя начало рабочего дня. Подъём, кудрявый идиот! Тебе пора на эшафот. Их тела сплетаются в порыве нежности и страсти. Влажные звуки и сдавленные стоны разлетаются по спальне, то нарастая, то затихая в холодном утреннем свете, пробивающемся сквозь штору. Он намеренно не торопится, смакуя каждое мимолётное касание, но её просьба ускориться бьёт наотмашь, заставляя сердце буквально выпрыгивать из груди. Тео лелеет их хрупкую близость всеми фибрами расколотой души, которую она умудряется склеивать даже без помощи Репаро. Но заклинания здесь бессильны. Чувства к ней для него что-то вроде фундамента. И их нельзя уничтожить, не разрушив его самого до основания. Тео двигается в ней, подстраиваясь под её рваные выдохи и тихие стоны, которые действуют на него сильнее любого возбуждающего зелья. Он не в силах оторвать взгляд от капель пота, скользящих по её лбу и щекам, от влажных кудрей, разметавшихся по подушке каштановым нимбом. В этот момент она кажется ему чем-то средним между святой и грешницей, и он готов молиться на каждый её вздох. Черти пляшут на его израненном любовью сердце и не планируют останавливаться. Как же он любит её. Ох, у великих классиков никогда бы не исчерпались идеи для трагедий, будь у них перед глазами такой яркий пример страдальца, смело зовущего себя «другом с привилегиями». Тео сам выстроил эту клетку, наложил запирающее и теперь старательно делал вид, что наслаждается видом сквозь прутья железной решётки. Только вот для него это было смыслом. Просыпаться по утрам лишь потому, что точно знал: даже если она не ночует у него, то всё равно в это время собирается на работу, проделывая практически те же ритуалы. Ну, разве что, без секса. Да и то, это было редкостью. Они спали, когда ей хотелось получить разрядку, но свидания на одну ночь казались ей каторгой и источником «грязных эмоций». Спали, когда раз или два в месяц, после её особенно тяжёлых дней, они опрокидывали в баре по паре кружек пива или — что помогало лучше — несколько шотов чистого виски. Спали просто потому, что однажды, когда она лежала на его груди под аккомпанемент бешено бьющегося сердца, спросила, не хочет ли он «скрасить вечерок». Он всё чертовски хорошо понимал. Ей было одиноко. Тео осознавал, что весело шагает по тонкому лезвию, и упрямо не замечал окровавленных следов, которые оставляли собственные ступни. Но ничего не мог с собой поделать. В самом начале он, конечно же, отказался. Сделал вид, что выше этого, выставив щит из логичных аргументов: «Это неправильно с этической точки зрения!»; «У меня есть выпуклые родинки! Это… некрасиво!»; «Я не хочу разрушить то, что у нас есть. Нашу дружбу!». На что она безапелляционно отреагировала своим самым строгим тоном: «Мы никогда не перестанем быть друзьями. Я не из тех, кто использует людей в таких целях, Тео. Ты один, я одна — почему бы и нет? К тому же, мы давно дружим и знаем друг друга вдоль и поперёк. Мы сможем прекратить в любой момент, как только…». Он знал, как только ЧТО. Как только кто-то из них — и этим «кем-то» точно будет не он — найдёт себе пару. Однажды он уже это пережил, думал Тео про себя, переживёт ещё раз. Или, наконец, исполнит задуманное и отправится на вечный покой в своём молодом и здоровом теле умирающего душой человека. Когда они сдружились на пятом курсе, она целый год была уверена, что он гей. Не говорила об этом исключительно из чувства толерантности, как сама объяснила позже. Тот шквал эмоций, который вызвало её признание на дополнительном восьмом курсе, окончательно подкосил и без того хрупкую самооценку Тео. Не то чтобы его самолюбие было смертельно задето, но он ещё долго ходил за ней по пятам, записывая в подаренный ею же блокнот пункты, породившие в ней эту странную уверенность. Она смущённо скривилась, пытаясь одновременно дожевать сэндвич и вчитаться в параграф, но всё же ответила: — Я никогда не видела тебя с девушкой. И ты… очень нежный, Тео. Это не плохо! Просто в моём окружении таких парней нет. Ты выбиваешься. Ты как диссонанс в моей вселенной, понимаешь? Понимал, и это добивало его. А что, если ему просто не хватало той мужской прямолинейности, граничащей с грубостью, чтобы походить на её крутых дружков, планировавших стать аврорами? «Никогда не видела с девушкой». Ну, разумеется. Он не любил светиться, как тот же Драко, который вплоть до конца войны не особо заморачивался поиском пары — они просто шли к нему сами, привлечённые статусом и… откровенным пофигизмом. Но ему не нужна была просто оболочка. Ему нужен был кто-то, кто знает не только парочку поз из Камасутры, но и умеет думать. Говорить. Слушать. Слышать. Чувствовать. Всё в этом его личном, бредовом романтическом духе. Тео тошнило от пустых диалогов и поверхностных касаний. Ему требовалась глубина, в которой можно захлебнуться. И вот тогда, по привычке делая ей массаж головы и мягко перебирая пряди, он сделал выбор, ставший для него роковым. В ту секунду последствия казались чем-то призрачным и далёким. Не имело значения, как именно это ударит по нему позже, когда придётся хлебнуть сполна собственного решения. Не имело значения, что расплачиваться придётся жизненно важным органом, без которого он вряд ли протянет дольше нескольких секунд, пока будет хватать ртом воздух хриплыми глотками, шепча её имя. Всё это было неважно. Даже знание того, что Драко Малфой маячит где-то на периферии, не мешало ему методично исполнять свой план «дружеских привилегий».

Ничего.

Из этого.

Не было.

Важно.

Ведь сама Гермиона Грейнджер шла к нему в раскрытые объятия. И ради этого мгновения, когда её сопротивление ломалось, а рациональность уступала место его рукам, Тео был готов гореть в своём персональном аду столько, сколько потребуется. Он не был слабаком. Слабые не выживали в доме его отца, где за разбитую вазу или любую другую осечку можно было получить Круциатус быстрее, чем успеешь извиниться. Старик Нотт не воспитывал сына, он дрессировал его, как породистого пса, выбивая любые эмоции до тех пор, пока лицо Тео не стало куском безупречно отшлифованного мрамора. Эта привычка контролировать всё вокруг стала его профессией. Работа оценщика тёмных артефактов не прощала ошибок: одно лишнее касание к проклятому кольцу или сбой в защитном заклинании — и ты труп. Тео привык работать в тишине, с холодными руками и пустыми мыслями. Единственное место, где он сбивал с себя спесь — боксёрский клуб. Он и она, груша — его вторая спутница, на которой он вымещал невысказанные чувства к другой. Посредством битья. Его отношения с Гермионой не грозили падением в пропасть. Он не был дурачком, который не видит, что им пользуются, чтобы заглушить боль. Притупить. Он всё видел. Но… Ему было проще сгорать рядом с ней, чем медленно покрываться плесенью в одиночестве своей пустой квартиры. Это был честный бартер, и Теодор Нотт принимал условия без лишнего нытья.

***

Тео глухо постукивал носком туфли по полу, ожидая Драко в кабинке частного клуба «Чёрный дельфин». Стакан с огневиски медленно нагревался в его ладони, и, как бы ему ни хотелось напиться перед встречей с другом, алкоголь не лез. Вообще. — Давай, Нотт, один глоток, жалкий глоточек спасительной жидкости, и ты перестанешь чувствовать себя оголённым проводом, — бурчал он себе под нос, стараясь дышать ровнее и не смотреть на колышущееся янтарное пойло. Малфой частенько звал его в этот клуб — обсудить новости, выпить хорошего алкоголя и просто расслабиться. Но они не виделись уже два месяца: Драко гостил у матери в Сан-Франциско. Нарцисса переехала туда год назад и, по его словам, ещё ни разу об этом не пожалела. Драко был единственным, кто видел Тео без масок — не просто оценщиком и «нежным» мальчиком, а тем, кто выживал после отцовских заклятий в холодных коридорах поместья. Они срослись костями ещё на первом курсе, когда вместе прятались в нишах подземелий от старшекурсников, подслушивая «взрослые сплетни». Драко делил с ним всё: от контрабандных сладостей до ненависти к миру, который ждал от них только повиновения. Тео помнил, как друг вытаскивал его из депрессии после смерти матери, просто сидя рядом часами и не произнося ни слова. Они были не просто друзьями — они были выжившими в одной и той же мясорубке. И мысль о том, что эта связь трещит по швам из-за неё, была для него почти физически невыносимой. И вот теперь, после долгой разлуки, у Тео накопилось столько невысказанного, чем отчаянно хотелось поделиться, но страх сжимал горло при мысли, что Драко снова спросит о ней. И что ему отвечать? «О, да ничего серьёзного. По-прежнему дружим. Очень, очень близко. Да-да, иногда спим вместе. Я — потому что по уши влюблён, она — чтобы забыть тебя, идиота». Бред. Полный бред. Тео шепнул охлаждающее на стакан и сделал глоток, тут же обжёгший гортань. — Первый пошёл. Сегодня он был одет просто: изумрудная водолазка и чёрные джинсы. Гермиона как-то сказала, что в них его задница выглядит так, словно всю жизнь томилась взаперти, а теперь её внезапно позвали на модный показ. Тео тогда долго смеялся. Она всегда умела рассмешить его одной фразой, бьющей точно в цель. И сейчас её смех эхом отозвался в грудной клетке, обдавая внутренности предательским жаром. Тео чувствовал себя влюблённым мальчишкой и оттого — чертовски уязвимым. Его сердце во всей красе лежало на операционном столе Гермионы Грейнджер, а насколько умелый она хирург, только предстояло выяснить. А что насчёт Драко? Она о нём не говорит. Почти. Разве что посредством песен, которые слушает, делая лёгкий завтрак. Или то, как её медовые глаза вдруг темнеют и переливаются всеми сортами шоколада из «Сладкого королевства», когда она видит очередную статью о холостяцкой жизни бывшего Пожирателя. Или когда лежит на его плече, смотря в экран телевизора пустым взглядом. Тео всегда знает, когда она думает о Драко. И это превращает жизнь в сплошную полосу препятствий, где Гермиона ждёт его в конце каждого, обещая недолгую передышку на короткое время. Но нельзя забывать — они просто друзья. С привилегиями. Она никогда не полюбит его, а он никогда не перестанет любить её. Банальщина? Да пожалуйста, дайте две. Ну не смешно ли? Взрослый парень, почти мужчина, у которого есть всё, страдает даже тогда, когда девушка его мечты буквально под боком. Может, ему просто нравятся страдания, а может, он так и не научился чувствовать иначе. Мысли Тео были далеко, он так и завис с тёплым стаканом в руке, когда в кабинку вошёл Драко и уставился на него, слегка приподняв бровь. — Малыш Нотти, ты успел накачаться ещё до моего прихода? — его спокойный, с привычной насмешкой голос вырвал Тео из оцепенения. Он поднял голову и взглянул на друга: идеальный, с иголочки чёрный костюм, накрахмаленная белая рубашка и взгляд — как всегда слегка игривый, но всё такой же ясный (до третьего стакана огневиски). Платиновые волосы аккуратно уложены набок, и только одна прядка, выбившаяся из причёски, выглядела как молчаливый бунт против геля для укладки. — Ты какой-то дёрганый. Магловского ящика пересмотрел? — Драко вальяжно опустился в мягкое кресло напротив, однако Тео казалось, что сам он сидит на чёртовых углях, которые вот-вот поджарят ему задницу. Он сделал глоток, огневиски был на вкус как извёстка. В горле стало сухо, как в пустыне, и хоть он понятия не имел, какой там воздух, ощущение песка на языке не отпускало. Тео насколько мог незаметно вдохнул поглубже, стараясь переключиться в режим «просто друга Драко». Не парня, который баюкал в руках заплаканную Гермиону с разбитым сердцем. Не парня, который спит с любовью всей своей жизни, пока она грезит о другом. Просто друг. Лучший друг с привкусом застарелой обиды. Тео поднялся и вышел из-за круглого стола. Драко, ухмыльнувшись, последовал его примеру. Они обменялись короткими, крепкими объятиями, и Тео поймал себя на мысли, что почти не хочет его задушить. Стало… легче. То ли подействовали остатки эндорфинов, которыми его обычно накачивала близость с Гермионой, то ли дело было в Драко. В конце концов, больше ни от чего легче становиться не могло. Когда они снова расселись по местам, на столе материализовалось мясо средней прожарки на дощечке с гравировкой клуба и дополнительный стакан. Огневиски был налит в идеальной пропорции — на два пальца. Идеально для кого угодно, но не для Тео. Он бы предпочёл на два пальца великана. Разговор шёл легко и непринуждённо — обычная светская беседа с дружеским налётом. Обсудили новости от Блейза и Пэнси, которые вдвоём укатили в Китай на поиски приключений. Поговорили о Нарциссе: она окончательно обосновалась в Сан-Франциско и, к огромному удивлению сына, вовсю общалась с каким-то профессором из Мюнхена, приехавшим преподавать в местном вузе. Сам Драко успел объездить полмира, наслаждаясь местами, где о нём никто никогда не слышал. Он смаковал эту возможность — отдохнуть от собственного имени среди совершенно незнакомых лиц. — Подожди, а как у тебя с теми, ну… — Тео на секунду замялся, но, встретив пронзительный взгляд серых глаз напротив, быстро закончил: — С долгами? Драко хмыкнул, словно только и ждал этого вопроса. — Продал бесполезные портреты. Мать всё равно ненавидела этих предков, да и они смотрели на неё свысока — если такое вообще возможно, когда ты в раме, — уголки губ Драко дрогнули. Тео позволил себе немного расслабиться. Узел, завязанный в три погибели на его бледном сердце, чуть ослаб, и он негромко хохотнул. — И что, теперь копии Малфоя-старшего мозолят глаза где-нибудь в музее «Старых упырей»? — Лучше. В одной из самых посещаемых галерей магической Вены, — торжественно заявил Драко. В этот момент он напоминал самого себя на первом курсе, когда взахлёб рассказывал, какую подлянку устроил младшему Уизли или Поттеру. — Там никто не понимает, о чём они щебечут. Посетители только диву даются, почему предки такие хмурые и так часто грациозно сваливают из рам подальше от сотен глаз. — Ну даёшь, дружище, — искренне усмехнулся Тео. Его наконец попустило. — А что с работой? Всё ещё в свободном плавании? Драко планировал открыть собственное дело, как только вернётся из бесконечных путешествий. — Планы изменились, — хмуро бросил Малфой и сделал щедрый глоток огневиски. По его лицу было ясно: он… делает вид. Притворяется недовольным тем, что собирается сказать. Тео слишком хорошо знал этот взгляд. «Я вру, чтобы сгладить углы». «Я вру, потому что другим так будет легче». «Я вру, потому что иначе кто-то из нас сломается». — О чём ты? — Тео отложил приборы, и пустая дощечка тут же испарилась, а стаканы вновь наполнились. Он не чувствовал себя пьяным. Недолгое затишье, скользнувшее нежным пёрышком по кипящей лаве внутри, бесследно исчезло. Стоило взглянуть на чуть охмелевшего друга, как последняя капля алкоголя вышла холодным потом на лбу. — Я бы не приехал в Лондон ещё месяца два как минимум, если бы не Кингсли. О, Салазар милостивый… День казни Теодора Нотта оказался куда ближе, чем он предполагал. Министру нужны были люди, знающие «тёмную кухню» изнутри, чтобы продвигать новые реформы. Драко предложили стать кем-то вроде консультанта по связям с чистокровными семьями. Гениально и паршиво одновременно. Малфой — идеальный мост между старым миром и новым порядком Бруствера. Проблема была лишь в том, что этот мост вёл прямиком в Министерство магии, где каждый коридор был пропитан духами с запахом хвои и цитруса. А это значило только одно: их встреча с Гермионой не просто была «не за горами», она, чёрт возьми, уже маячила на горизонте затягивающейся удавкой, которая не просто перекроет кислород, а вырвет гортань, не оставив ни одного живого места. А сердце, полудохлое, но всё ещё живое, будет биться только ради того, чтобы она была последней, кто ощутит его предсмертные, конвульсивные толчки. — Это же здорово! — выдавил из себя Тео, уже полностью трезвый и в здравом уме, включая привычный режим «театра одного актёра». — Да и к тому же, министерские связи вряд ли будут бесполезными, когда ты наконец решишься открыть своё дело. Драко горько усмехнулся и покачал головой, откидываясь на спинку кресла и вытягивая ноги под столом. — Нотт, ты сейчас так неудачно шутишь или просто прикидываешься идиотом? — без тени озлобленности или сарказма спросил Малфой, чуть приподнимая бровь. Тео лишь нахмурился, разыгрывая полное непонимание. Он прикидывался идиотом — эталонным, самым законченным. А может, действительно им был. Он не стал отвечать, лишь молча развёл руками, приглашая своего умнейшего противника продолжать этот монолог. — Если меня загребут в Министерство, я ещё долго не смогу вылезти из этого дерьма, понимаешь? — жаловался Драко так искусно, что Тео почти поверил, будто тот не рад возможности быть поближе к Гермионе. Но они об этом не говорят. Конечно же. Негласное табу. — Кингсли с его грёбаными бумажками и мелкий шрифт, который не разглядит даже хренов гоблин. «Вы в полной жопе, мистер Малфой. Если решите уволиться, мы вас либо прикончим, либо заставим совершить самоубийство». Здесь Тео не сдержался — хохот прокатился по звуконепроницаемым стенам, отделанным тёмно-бордовыми панелями, и эхом отскакивал ещё несколько секунд после того, как он замолчал. — Но ты ведь можешь отказаться, разве нет? — уже серьёзно спросил Нотт. Он прекрасно знал, что Драко долго не выдержит: ему нужно было выговориться, сорвать пластырь с животрепещущей темы, и Тео услужливо подталкивал его к краю. — Разве могу? — иронично отбился Малфой. — Чёрт, он предлагает внушительную сумму и заманивает тем, что помощь Министерству — лучшая возможность искупить свои грехи и окончательно восстановить репутацию, — последние слова Драко выплюнул с особым пренебрежением. — Лучшее место для искупления грехов — исповедальня, — философски заметил Тео, но тут же добавил: — Или бордель. Теперь не выдержал и прыснул уже Драко. У Тео была потрясающая манера: выдавать уморительные вещи с абсолютно каменным выражением лица и не краснеть. — Салазаровы яйца, ну почему мы больше не студенты? Когда самым сложным и страшным в жизни было пропустить тренировку по квиддичу, — запричитал Малфой. Тео отметил про себя — тот впадает в ностальгию, только когда начинает действовать алкоголь. Главное — не дойти до эпизодов, которые жуть как не хотелось обсуждать. Отвлекающий манёвр? Есть, сэр. Вам повторить, сэр? Ошеломительный эффект, правда, сэр? — Я не любил квиддич, — честно признался Тео, хотя Драко знал это и так. — Ты у нас нежная конструкция, Малыш Тедди, — ехидно ухмыльнулся Драко. Его голос всё ещё резал, как осколок разбитой бутылки, но едва ли мог оставить хоть одну стоящую царапину. Тео нарочито обиженно закатил глаза, складывая руки на груди. — Я о том, что у тебя другие таланты, более, — Драко поиграл бровями, — возвышенные. — Давно ты виделся с Блейзом? — съехидничал Тео. — Чую, этот баламут тебя забинировал! Как зомбировал, только… — Опустился до каламбуров? И кто ещё понахватался от Блейза, — беззлобно буркнул Драко, сверля его взглядом своих ледников. — Ты сам сказал — возвышенные таланты! — Тео наградил его искренней улыбкой первосортного актёра. В глубине души он надеялся, что Драко достаточно пьян — или хотя бы достаточно расслаблен, — чтобы не заметить фальшивых нот в его голосе. — Ладно, чего мы всё обо мне прекрасном. Расскажи, как поживаешь ты, — он сделал такой явный упор на последнем слове, что у Тео противно засосало под ложечкой. — А чего рассказывать, всё… то же самое, — постарался напустить тумана Нотт, уворачиваясь так же ловко, как боец от прямого удара в челюсть. — Всё так же занимаешься этими своими… артефактами? — Звучит так, словно в твоём личном хит-параде чистокровных занятий это стоит где-то между чисткой котлов и рытьём могил, — попытка защитить своё достоинство. — Я не об этом, — притворно нахохлился Малфой. — Просто ответь. Просто ответь. Просто. Ответь. Взглянул в глаза друга в тысячный раз за вечер и теперь безошибочно распознал в его голосе ничем не прикрытую ложь. Он тоже вёл свою игру, пока Тео самонадеянно рассчитывал, что ведёт счёт и играет в одни ворота. — Да. Заказов хватает, артефакты присылают из самых разных уголков мира. Недавно вот была заколдованная расчёска из Греции, — хмыкнул Тео, заметив, что Драко слушает его внимательно. — Одна дамочка два года кряду расчёсывалась проклятым предметом и обратилась ко мне только тогда, когда собственные волосы попытались задушить её во сне. — Вот это интересная история, — улыбнулся Драко, делая глоток. — Куда лучше того древнего фолианта, который передразнивал своего владельца. — Тот мужичок, между прочим, перепугался до смерти! Учитывая, что он сквиб и ничего не мог сделать, — Тео яростно защищал честь клиента, хотя тот до колик напоминал ему Филча. — Ой, да и хрен с ним. Главное, что тебе это нравится, — с какой-то непонятной ему теплотой ответил Драко, затем небрежно махнул рукой и опрокинул в себя остатки огневиски. — Мне очень нравится. Я… — Тео замялся, чувствуя, как внутри всё предательски сжимается. — Я боюсь потерять эту работу. Она — всё, что у меня есть. Это прозвучало настолько двусмысленно, что Малфой, только что пребывавший в расслабленном забытьи, заметно подобрался. Тео обратил внимание на то, как напряглись его плечи, но продолжал смотреть на него совершенно пустым взглядом — словно и не имел в виду то единственное, по-настоящему дорогое, что ещё удерживало его на плаву. Тео мысленно обозвал себя придурком за то, что не удержал язык за зубами, хотя сотню раз зарекался не говорить о ней ни слова. Даже намёками. И-д-и-о-т. Но, вопреки его опасениям, Драко вдруг оттаял: плечи снова опустились, а взгляд стал привычно расфокусированным. — Поверь, проклятые вещи никогда не переведутся, — ухмыльнулся Драко, отодвигая от себя новую порцию огневиски. — К тому же, ты всегда можешь устроиться в Министерство. Такие умы там нужны, в отличие от… — Не неси херню, Малфой, — фыркнул Тео. — Ты ничуть не тупее меня. Заносчивее? Да. Наглее? Конечно. Но тупее? Да ты даже под бухлом выдаёшь такое, до чего я в трезвом уме не додумаюсь. Подливать уверенности Драко было одним из негласных правил их дружбы. Иногда он чувствовал себя «хранителем» его эго. — Не подхалимничай, Нотт, я знаю, что ты считаешь меня самым последним идиотом на планете, и… Тео спрятал ухмылку в стакане огневиски, но пить не стал. — И ты прав. На самом деле прав, — Драко уронил голову на спинку кресла, глядя куда-то в потолок. Если бы Нотт не умел держать под контролем каждый нерв, его эмоции сейчас вспыхнули бы на лице так ярко, словно сбоящая гирлянда на громадной ёлке, у которой нет выключателя. Но рука под столом, до этого расслабленно лежавшая на потряхивающемся бедре, вдруг сжалась в кулак. Только не говори о ней. Только не говори. Только не о ней. — Я знаю, что ты ненавидишь меня. Из-за неё, — голос Малфоя разнёсся по комнате, как гром среди ясного неба. Тео показалось, что стены сужаются, идут трещинами и рушатся грёбаным бордовым хаосом прямо ему на голову. И вот он уже не здесь, а где-то далеко — там, куда не достанут эти серые пронзительные глаза лучшего друга. Друга, которого он сейчас и правда ненавидит. Иногда он и сам не знает, за что именно. Но стоит ему прийти на встречу с Нэнси — так он зовёт боксёрскую грушу, — как перед глазами всплывает заплаканное лицо Гермионы. А следом… А что он видит следом? Лицо Драко. И Тео спрашивает его: «Зачем? Зачем ты поступил так и сломал то единственное, что держало тебя? Ту единственную, кто стал твоим лучом света в непроглядной тьме?». Лицо его лучшего друга — пустое. Ничего не выражающее. А затем — удар. Раз. Два. Три. До стёртых в кровь костяшек, до ноющих локтей и разбитых коленей. Тео вколачивал свою ненависть в плотный брезент груши до тех пор, пока собственные лёгкие не начинали гореть. — КАКОГО ХЕРА, МАЛФОЙ?

УДАР.

— ОНА РАЗБИТА! ИЗ-ЗА ТЕБЯ! ТЫ ЗАВАРИЛ ЭТО ДЕРЬМО! КАКОГО ХЕРА?!

УДАР.

— Когда она узнает меня настоящего…

УДАР.

— То сама сбежит…

УДАР.

— Я просто её опередил.

УДАР.

И тишина… Тео ненавидел слово «жалость». Ненавидел это чувство и всё, что с ним связано. Ведь любой влюблённый мужчина — будь он трижды серьёзным, брутальным и строгим — стоит ему влюбиться по-настоящему, превращается в идиота. И Тео был им. Самым настоящим, эталонным идиотом. Он не считал это постыдным, не прятал за накрахмаленными воротничками. Это была его правда, его добровольное падение. Искать выход, разбираться, копаться в себе Тео не планировал. Может, боялся, что любовь к Гермионе — фикция? Глупости. Глупости ведь? — И теперь ты смотришь на меня, как на человека, который сжёг твой дом. Только вот дом был моим, Тео. И сжигать его — тоже было моим правом. — Я не хочу об этом, Драко. Пожалуйста, — шепнул Тео, обессиленный настолько, словно только что провёл несколько часов изнурительной тренировки. Он опустил взгляд на свои костяшки, где всё ещё виднелись едва заметные синеватые разводы. Тео не умел лечить раны так, как это делала Гермиона. А она… она в корне не одобряла его «увлечение» боксом и уже неоднократно читала ему нотации о том, что лучше бы он занялся писательством. — Чёрт, Ми, ты думаешь, я настолько нежен, что гожусь только в писаки?.. — уязвлённо бормочет Тео, пока она осторожно гладит его разбитые костяшки. — Дуралей ты, Нотт. «Нотт» — только когда она хочет заняться любовью. Точнее, она — сексом, он — любовью. Или когда она злится и хочет помочь, но заранее знает, что не сможет. — Ты очень быстро увлекаешься чем бы то ни было, — говорит она мягко, стараясь сгладить углы. Но ему плевать на «сглаживание». От неё он готов принять любую дозу боли, если только это не касается… — Я боюсь, что однажды ты пересечёшь черту и… — И что? Отправлюсь на бои без правил? — хмыкает Тео, точно зная, что попал в яблочко. Она опускает глаза, и морщинка на её переносице углубляется, прорезая явную черту — недовольство. Гермиона выпускает его руку и откидывается на спинку дивана, глядя в потолок, где мерцают волшебные звёзды — вечное напоминание о Хогвартсе. И молчит. Он знает, что должен что-то ответить. Но врать не хочет, ведь уже думал об этом. — Однажды, возможно. Но я этого не хочу, — собственнически заявляет она. Гермиона переводит на него обречённый взгляд, который, кажется, готов просверлить его ухо насквозь вместе с бесполезным мозгом. Тео поворачивается к ней, не отрывая головы от спинки дивана, и вглядывается в беспокойные медовые радужки. В них плещется тревога, искренняя забота — всё, что угодно, кроме любви. Он сканирует каждую её веснушку, читая их как шрифт Брайля. Мышечная память до сих пор хранит текстуру нежной кожи. Тео не в силах сдержать порыва: он протягивает руку и едва ощутимо скользит большим пальцем по её щеке. Она не плачет, но глаза на мокром месте — и ему кажется, что мёд вот-вот растает. — Почему? — тупо спрашивает Тео. Он замечает, как она внимательно, почти заворожённо следит за его рукой, поглаживающей её щёку. — Не хочу и всё. Разве этого мало? — Гермиона поджимает губы, а глаза становятся такими огромными и беззащитными, что она начинает походить на домовика, который только что разбил любимую вазу хозяина и теперь ждёт приговора. — Да, зря это я, — холодно произнёс Малфой, в очередной раз вытягивая Тео из болотной топи его мыслей. — Я просто… э-э… Грейнджер в порядке? ДА ТВОЮ Ж МАТЬ! — Если ты к тому, не аваднет ли она тебя при встрече, то нет… возможно, нет, — пространно пробубнил Тео, разглядывая дно своего стакана. — Но… — Но? — Драко не оставил ему ни секунды, повторил за ним мгновенно. Жаден до любой информации, касающейся её. Только вот он, чёрт бы его побрал, ни хрена её не знал. Нотт шумно сглотнул и выдохнул, больше не намереваясь скрывать свои истинные эмоции. Вся эта ситуация доконала его настолько, что он остро ощутил нехватку Нэнси. Только теперь хотелось врезать не по набитому брезенту, а по этому самодовольному идеальному лицу. — Но я не знаю, как она здесь! — Тео с силой ударил себя в грудь сжатым до побелевших костяшек кулаком. Дыхание сбилось с ритма, пульс зашкаливал и оглушительно стучал в висках, почти перекрывая крик боли от рвущегося на лоскуты сердца. Драко с минуту смотрел на него немигающим взглядом, а затем его лицо исказилось в жалобной гримасе, которую так и хотелось стереть с этого заносчивого сноба. — Мерлин, — Малфой сощурился и подался вперёд, всем телом наваливаясь на стол, отчего тот угрожающе пошатнулся. — Да ты влюблён. Если бы это был фильм, причём явно второсортного качества, сейчас бы заиграла эпичная музыка, возвещающая о роковом моменте, кульминации, высшем пилотаже спонтанности! Зрительские трибуны затаили бы дыхание, охнув в свои вспотевшие ладони! Кто-то упал в обморок, не выдержав накала страстей, а кто-то вскочил с места, рассыпав попкорн и заработав себе репутацию главного зашиканного зрителя в зале. Но самое, пожалуй, абсурдное во всей этой и без того сюрреалистичной картине то, что он не был влюблён в Гермиону Грейнджер. Он любил её. Он любит её. И он остро, до боли в стёртых костяшках, знает разницу между влюблённостью и любовью. Но совершенно не представляет, когда стоит остановиться и закрыть рот, а когда — начать разглагольствовать о смысле жизни в такое тяжёлое для всех время, бла-бла. — Ты, сука, влюблён в Грейнджер… — обречённо пробормотал Драко, словно эта фраза — его личная мантра, ставшая экзекуцией. — Всё-таки затащил её в койку своими глазками-кнатами? — сквозь зубы процедил Малфой. Он медленно поднялся, возвышаясь над столом и буквально меча в Тео молнии. Нотт молчал, только пальцы так яростно вцепились в джинсовую ткань, что та, казалось, вот-вот порвётся вместе с кожей. Обнажая кости, на которых будет плясать тот, кто его угробил. — Вот что ты обо мне думаешь, Драко, — прошептал Тео, глядя в одну точку. Мимо друга, сквозь него, сквозь пространство и время. В памяти вспыхивали и тут же гасли моменты, проведённые с ней. С любимой кудрявой проблемой, ставшей его ахиллесовой пятой. И плевать он хотел на банальность этого опасного чувства, захватившего всё нутро. События мчались, поблёскивая тысячами огоньков: то вызывая подрагивающие уголки губ; то судороги, вытягивая тело по струнке; то боль, которая не похожа ни на что другое. Тео зажмурился до вспышек за закрытыми веками. Глаза предательски защипало, но он не планировал сдаваться. При нём — никогда. Проявить слабость рядом с Драко Малфоем значило только одно — упасть в его глазах до отметки «тюфяка, не умеющего совладать с собой и контролировать ситуацию». Вот только сам блондин носил не одну маску, и Тео знал это как никто. Вся его бравада таяла, словно мороженое на палящем солнце. Его натура оголялась и трещала по швам, стоило лишь раз напомнить о ней. Вот вам и великий слизеринский принц. — Ты жалок, Драко, — тихо бросил Тео и наконец осмелился поднять взгляд на друга. Ноздри Малфоя раздувались так знакомо, так привычно… Он никогда ещё не злился на Нотта так сильно. Никогда. Тео приподнялся, уперев вспотевшие ладони в столешницу, чтобы оказаться на одном уровне с этим чёртовым огнедышащим драконом. — Ты знаешь меня с тех пор, как был мелким засранцем, возомнившим себя королём школы. Ты знаешь меня как облупленного и всё ещё думаешь, что я способен на такое дерьмо? — Нотки отчаяния против воли прорвались наружу, и голос предательски дрогнул. Его самый близкий друг, деливший с ним всё с самого детства, всерьёз говорил такие вещи. Тео ожидал удара. В спину или по лицу — неважно. Да чего уж там, он сам хотел врезать ему, сбить эту спесь и идиотское выражение «мне всё можно». Но Драко, прожжённый актёр, которому досталась главная роль, отыграл её на отлично. Он медленно выпрямился. Туман вокруг его серых льдин развеялся, и лоб прорезали морщины. В этот миг Малфой выглядел просто человеком. Всего лишь человеком — точно так же потерявшимся в этом мире, как и сам Тео. — Прости меня, Тед, — выдохнул он. Нотт решил, что ему послышалось, но переспрашивать и искушать судьбу не стал. — За то, что она пережила по моей вине. — Хватит, — попытка остановить его. Корявая, но всё же. — За то, что она полюбила меня, холодного и сломанного, — он опустил взгляд, — вместо тебя — доброго и тёплого. — Хватит, — вторая нелепая попытка. — За то, что она всегда будет выбирать меня где-то на задворках сознания. А я всегда буду выбирать её, даже если нам не суждено… ничего не суждено. А ты… — ЗАТКНИ СВОЙ ГРЁБАНЫЙ РОТ! — голос всё-таки сорвался, переходя на визг. И прежде чем рука Тео взметнулась, чтобы вцепиться в этот идеально выглаженный воротник и смять его вместе с аристократическим гонором владельца, Драко испарился. Растворился в воздухе, словно его здесь никогда и не было. А ведь и не было. Это всего лишь чёртово воспоминание о недавнем разговоре. Тео прокручивал его снова и снова, намеренно расчёсывая раны. Это помогало разозлиться настолько, чтобы выместить всю скопившуюся злобу на ни в чём не повинную Нэнси. БАХ — и из обмотанной руки вырывается столб искр. Единственный источник света меркнет, тая в гнетущей тишине. — Прости, Нэнс, — шепчет Тео остаткам боксёрской груши, валяющимся перед ним на полу. А может, это было не воспоминанием, а просто проекцией воспалённого сознания. Ведь единственным настоящим в его жизни была только Гермиона. И она ускользала. Призрак его несостоявшегося счастья.

***

— Ты сегодня припозднился, — без укора шепчет Гермиона, лёжа головой на груди Тео. Она водит ладонями по его рукам, и напряжённые мышцы под её пальцами получают такое необходимое им расслабление. — Прости, пришлось объяснять Хэнку, куда делась одна из груш, — хмыкает Тео в её кудри. — Мне нужно напомнить тебе ещё раз, почему я так не люблю эту твою затею? — мурлычет Гермиона, и он обращает внимание на её межбровную морщинку. — Это единственное, что держит мои эмоции в узде, милая Всезнайка. Это… способ не перегреться, понимаешь? — Угу. И тут она целует его, кладя тёплую, родную ладонь на его горячую щёку. — У тебя жар, — её рука плавно перемещается на лоб, прижимаясь вплотную. — У меня — ты, — с хитрой улыбкой произносит Тео. Внутри закипают органы, по венам струится раскалённый свинец, и всё его существо вибрирует от невыносимого жара, грозящего вот-вот спалить этот мир к хренам собачьим. Но пока её кожа касается его, пока она здесь, одетая или обнажённая, Тео готов гореть. Пусть органы плавятся, пусть он сгорает до костей, всё равно будет возрождаться снова и снова, как Феникс. Пепел оседает на развалинах души, а Тео смеётся. У него жар. Но ему так хорошо… Пока она здесь.