back to no friends

How can we go

Back to being friends

When we just shared a bed?

Она любит клубничное мороженое с шоколадной крошкой. Он заказывает его пачками — в холодильнике под это выделен целый отсек. Она ненавидит имбирный эль и терпеть не может колючие свитера. Он любит, как она хмурится, когда говорит о том, что ненавидит. Она не хочет до конца жизни разгребать бумажки и выдвигать реформы. Он готов положить мир к её ногам, лишь бы она больше ни дня не работала. Она не умеет делать яичницу. Он не ест яйца. Она не думает о том, каковы будут последствия, если идея изначально кажется ей выигрышной. Он не спорит. Она морщит нос, когда ей не нравится запах заказанного в баре модного напитка, но всё равно пьёт его. С долькой лимона — абсолютно всегда. Он знает её наизусть. Она может полтора часа наворачивать круги по квартире, пуская в ход самые нелицеприятные выражения, но стоит напомнить ей о смысле собственной затеи, то приходит в себя и смущённо благодарит. Он готов делать это всю жизнь. Она плачет, когда в «Титанике» показывают пожилую пару, готовящуюся к своей участи. Он успокаивает её и говорит: «Эти актёры сейчас наверняка попивают коллекционное вино на собственной вилле на вырученные с фильма миллионы». Она смеётся, когда щекочешь её под рёбрами, но стоит немного переборщить, может и двинуть. И он не уворачивается. Тео собирал Гермиону, как пазл из тысячи деталей, но последняя из них вечно терялась. Это раздражало до зубного скрежета, но пробуждало лишь ещё больший азарт. Он мог полюбить кого угодно, спать с кем угодно и разрушать себя ради кого угодно другого. Но выбрал её. Потому что осенний ветер — чёртов романтик — нашёптывал её имя в открытое окно. Потому что огни ночного Лондона напоминали о её сломанном каблуке, когда он нёс Гермиону на руках до самой двери после очередной затянувшейся полуночной пьесы. Потому что сложилось как сложилось. И менять этот расклад Тео не стал бы даже под дулом пистолета (так на нём отразился кинематограф) или под зелёным лучом Авады. Тео мерил шагами комнату, утопая в мягком ворсе — он специально выбрал такой ковер, чтобы её ноги после тяжёлых рабочих часов могли отдохнуть. Сигарета догорала в подрагивающих пальцах. Нет. Не из-за неё. Сегодня точно не из-за неё. Виной всему проклятая побрякушка из Риги. С виду — обычный кулон с изумрудом в золотой окантовке. Изящная вещица, за которой скрывалось нечто по-настоящему дрянное. Красотища. Письмо от загадочного мистера Каспарса было сухим и сугубо деловым: кулон матери, подарок жене, пять лет спокойной носки. А затем начались «странности», которыми мужчина предпочёл не делиться. Тео знал, что за такими короткими описаниями обычно скрываются самые грязные проклятия, но деньги перевесили осторожность. Он возился с этой дрянью второй месяц. Тёмная магия внутри кулона оказалась на редкость капризной — она не терпела суеты и торопливости. Тео приходилось окружать свою комнату тройным контуром защитных чар, превращая её в герметичный саркофаг. Один неверный взмах ресницами — и высвободившаяся энергия превратит его апартаменты в груду щебня. Тео концентрировал все силы только на защите этой зоны, чертовски надеясь, что его мастерства хватит, чтобы удержать потенциальный взрыв. Руки искрились в прямом смысле — избыток магии бежал по венам, точно электрический ток. Гермиона в тот день решила не оставаться: ей хотелось побыть одной, посмотреть какой-нибудь ромком и поесть китайской еды на вынос. Просто потому, что она так хотела. И могла. Его попытка уговорить её остаться была слабой и слишком вежливой. Одно «Нет, спасибо», и он закрыл тему, пряча разочарование за привычной маской. На самом деле, разбираться с артефактами всегда проще, когда ты один. Она — отвлекающий манёвр. Чертовски сексуальный, но отвлекающий. А Тео не был уверен, что мистер Каспарс из терпеливых. Чем медленнее продвигалась работа, тем больше прибыли утекало сквозь пальцы, а терять деньги сейчас совсем не хотелось. Особенно учитывая, сколько всего он планировал приобрести в ближайшее время. Не для неё, конечно же. Разумеется, всё это он покупал для собственного удобства. Подставка для ног? Просто чтобы её вечное ворчание на неудобный пуфик не отвлекало его от чтения. Проектор в спальню? Исключительно ради того, чтобы не тащиться в гостиную ради кино. — Романтика, — вкрадчиво шептал внутренний голос. — Херантика, — тут же парировал Тео.

***

Потянувшись в кресле и потирая воспалённые от усталости глаза, он поднялся и вытянулся во весь рост. После пяти часов неподвижного сидения над кулоном блаженство разлилось по телу, возвращая конечностям чувствительность. Тео глянул на часы — четыре тридцать утра. Самое время для саморефлексии и самобичевания. Завтра. Завтра он точно закончит с этим чёртовым артефактом, получит деньги и уйдёт в самопровозглашённый отпуск. Как минимум на две недели. Тео тряхнул головой, разминая затёкшую шею, и направился к балконной двери — посмотреть на рассвет, до которого оставалось ещё добрых часа полтора. Прохладный воздух наполнил лёгкие, и дышать стало ощутимо легче. С высоты третьего этажа старинные улочки Лондона казались декорациями к какому-то нуару — город жил своей жизнью и по-настоящему оживал именно в эти часы. Где-то вдалеке манили огнями бары, завлекая дешёвым пойлом и музыкой из автоматов. По дорогам сновали машины, и только волшебник мог заметить, что их вдвое больше, чем кажется: маготакси работало без пауз, ловко ввинчиваясь в сумасшедший трафик. Люди тратили выходные на выпивку и посредственные стэндапы в пабе «У Билла». Ближе к утру вся эта толпа разбредалась по домам, чтобы провалиться в тяжёлый сон перед очередной рабочей сменой. Железные столбы светофоров возвышались над дорогой, бездумно диктуя правила движения пустому шоссе. Им было плевать, есть кто на дороге или нет: красный, жёлтый, зелёный. Этот цикл не прерывался ни на мгновение, напоминая, что мир продолжит вращаться, даже если кто-нибудь прямо сейчас шагнёт с балкона. И только Тео, которому не спалось просто потому, что она не осталась, бродил по собственной квартире как призрак. Он не любил эти апартаменты. В них ему нравилась только Гермиона. Не будь её в его жизни — страшно даже представить — он бы давным-давно переехал в какой-нибудь обветшалый домишко у моря. Сидел бы там в тишине и часами смотрел, как волны плещутся за пыльным потрескавшимся окном, перечитывая книги, которые удалось стащить из дома отца после его смерти. Скорее всего, этих томиков хватило бы ему до конца дней — если бы он, конечно, собрался умирать к тридцати с хвостиком. Тео не помнил, сколько простоял на балконе в ожидании рассвета, но когда ощутил, как мурашки бегут по коже от холодного, колючего ветра, наконец захлопнул дверь. Та издала премерзкий стон, эхом отозвавшийся в пустой квартире. Встряхнувшись, он отправился… Нет, не спать. Горячая вода, постепенно наполнявшая глубокую ванну цвета слоновой кости (пафос, да и только), исходила густым паром. Тео, полностью обнажённый, упёрся ладонями в бортик, позволяя теплу впитываться в кожу. Зеркало мгновенно запотело, по кафелю медленно потекли капли конденсата. Мозг окончательно размякал в душной, влажной атмосфере, и мысли становились похожими на желе. Тео медленно залез в воду по щиколотку, привыкая к покалыванию и болезненному жару. — Ссссс… Сука… — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Цепляясь пальцами за бортики, он медленно опустился в кипяток. Тело скрутило острой судорогой, но через пару секунд напряжение спало, оставляя после себя желанное облегчение. Мышцы, до этого натянутые как струны, наконец начали обмякать. Кожу тут же ошпарило. Яркие пунцовые пятна поползли от ступней к бёдрам и выше, захватывая всё тело. Саднящие костяшки обожгло резкой болью, но Тео даже не поморщился. Это не имело значения. Он знал, что привыкнет и к этому. Ко всему рано или поздно привыкаешь. Пар заполнил небольшую комнату полностью, превратив её в плотный белый кокон, словно туман, в котором хотелось раствориться, став частью этого марева. Влажный воздух сделал своё дело: и без того кудрявые волосы Тео завились пуще прежнего, липкими кольцами прилипая к вискам. Пока он медленно расслаблялся, горячая вода уже дошла до уровня груди. — Достаточно, — хрипло шепнул он самому себе. Тео лениво повёл кистью, посылая невербальный импульс. Кран послушно перекрылся, обрывая звук льющейся воды, и в ванной воцарилась звенящая тишина. Мысли, занимавшие голову целый день — каждый день — потихоньку рассеивались, уступая место блаженному неведению. Казалось, даже кости становятся мягкими, пластилиновыми, и сам он делается податливее безвольной тряпичной куклы. Но, как и всегда, вопреки его воле, разум заполняла она. Гермиону было не отогнать, не выветрить, не вытравить. Девушка занимала почётное место в сердце и не планировала покидать пост. Тео откинул голову на бортик ванной и шумно выдохнул. Дыхание становилось ровнее, пульс замедлялся, веки тяжелели. Казалось бы — закрой глаза и вздремни, пока вода не остыла. Но нет, сон не шёл как назло. Непрошеные мысли начали скрести черепную коробку изнутри, вытаскивая на свет всё то, что днём ему удавалось с переменным успехом скрывать даже от самого себя. Он вспомнил тот злополучный, чёртов восьмой курс. Гермиона Грейнджер — «Золотая девочка» и героиня войны. Драко Малфой — бывший Пожиратель с херовой репутацией. Кто бы мог подумать? Старосты школы? Уморительно, Минерва, мать твою, Макгонагалл! Башня старост? М-м-м, превосходно. Просто идеально. Конечно, она действовала исключительно из благих побуждений, но не учла одного: двое заядлых врагов в тесной и удушливо напряжённой атмосфере общей гостиной очень быстро найдут общий язык. И сплетутся ими. Тео опустил руки, и прохлада тут же сменилась жаром. Он не хотел об этом думать. Не хотел помнить, но один-единственный момент выжегся на сетчатке. Как и всё то, что случилось «до». Гермиона жаловалась на Драко каждый божий день. По дороге на занятия или в Большом зале, когда они обедали позже всех из-за её вечной загруженности. Даже по пути в Хогсмид с Джинни, куда Тео неизменно тащили «за компанию». Везде. «Хорёк» занял её кудрявую, умную голову целиком, от и до. Каждый крошечный отсек, который Нотт отвоёвывал годами, Малфой забрал штурмом за считанные недели. «Я не понимаю его стремления постоянно ходить в одном набедренном полотенце! В конце концов, это общая гостиная!»; «Он опять пришёл за полночь и пел похабные песни! Поговори с ним!»; «Мне кажется, его пора отправить в Мунго. Я не понимаю этой тяги к разговорам с самим собой!». Однако Драко не жаловался. Он знал, что она — его подруга, и слишком хорошо усвоил ещё с пятого курса: при Тео о ней лучше помалкивать. Поэтому Нотт стал делать то, что всегда умел лучше всего на свете — наблюдать. Малфой всё реже появлялся в подземельях. Чаще обычного отмахивался от посиделок с их привычной компанией, пропадая либо в своей тесной комнатушке в Башне старост, либо на поле для квиддича, где тренировался до состояния выжатого аристократа. Близкий друг, с которым они вместе прошли через ад, стал избегать его с грацией лучшего слизеринского ловца. Но однажды он напился. О, да. Тео до сих пор помнит ту дату — двадцать третье ноября. Ночь, когда Драко завалился в мужские спальни и перебудил их с Блейзом своими пьяными выкрутасами. — Ты что, совсем больной, блять?! — ворчал тогда Забини, направляя на Драко палочку, с кончика которой вырывалось тусклое облачко света. — Какого хера?! — Тсс-с-с, мальчики, спокойно! — весело пропел Малфой, отшвыривая туфли в разные стороны. Одна из них с глухим стуком врезалась в чью-то кровать. — У меня прекрасные н… — Ик! — н-новости! Полусонный Тео с бешено скачущим сердцем поднялся на локтях, взирая на друга — рубашка навыпуск, вся в грязных и кровавых пятнах. Брюки порваны, волосы растрёпаны, лицо в непонятного цвета разводах. И только глаза… глаза, полные слёз вопреки бодрому голосу. Тео понял — это истерика. Самая настоящая истерия. И ещё он прекрасно знал, как с этим справляться. Не дав Блейзу задать очередной вопрос, а Драко — вывалить свои «прекрасные новости», Тео вскочил с постели и направился прямиком к Малфою, на ходу шепча невербальное Оглушающее. Нотт вовремя подставил руки под обмякшее тело друга, ловя его у самого пола, и коротким кивком велел Блейзу помочь оттащить эту тушу на кровать. — А просто отлевитировать его мы не можем? — с долей раздражения спросил Забини, всё же вставая с постели. — Он пьян. Ты же знаешь, что нет, — сухо констатировал Тео. Блейз помог молча. Больше они не обмолвились ни словом. Наутро Нотт отправился в Лютный переулок. Скрытый чарами невидимости, он скользил между облезлых витрин, пока не узнал истинную причину «веселья» Драко. Его отцу достался преждевременный поцелуй дементора. Мать оказалась под домашним арестом, и связаться с сыном могла разве что через Кингсли, который был слишком, запредельно занят министерскими делами, чтобы возиться с семьёй бывшего Пожирателя. Тео ощутил, как кипяток становится просто тёплой водой, и рванул кран на себя, пытаясь вырваться из корявых лап воспоминаний. Но далеко уйти не удалось: они накрыли с новой силой, не давая ни единого шанса на отступление. — Почему ты не пришёл ко мне вместо того чтобы опять нажираться? — спокойно поинтересовался Тео. Он знал: Драко ненавидит, когда им помыкают или указывают на ошибки, даже самые очевидные. — Потому что… — Малфой потёр лоб так яростно, словно хотел стереть самого себя, начав с верхушки. — Хер его знает, Нотт, почему… — Драко замолчал, уткнувшись взглядом в пляшущие всполохи в камине. — Мне жаль, дружище, правда жаль, — выдохнул Тео так тихо, что звук почти утонул в треске камина, но Драко его услышал. — Это ему за то, что мать сидит в грёбаном заточении собственного дома, — выплюнул Драко, и пламя, словно в знак поддержки, вспыхнуло ярче. — Мне всё равно жаль, и ты всегда можешь высказаться мне, — продолжил шептать Тео. — Я могу даже отвернуться, если твоей чистокровной стеснительной заднице так будет легче изливать душу. — Дебила кусок, — прыснул Драко и слегка повернул голову вбок. — Спасибо. Спасибо. Тео ненавидел и одновременно любил своего лучшего друга за то невинное, полное боли и самоотдачи «спасибо». И жалел. Бесконечно его жалел. Тео всерьёз думал, что Драко становится только хуже, что он не справляется. Боялся, что тот сорвётся и натворит ужасных дел — с собой или с кем угодно другим. Именно поэтому Нотт панически часто ошивался рядом с Гермионой, постоянно выискивая повод быть к ней поближе. Тео приходил к ним в Башню якобы за тем, чтобы вместе поделать уроки и поболтать. Но он почти никогда не заставал там друга, а когда заставал — Драко лишь пренебрежительно отмахивался от «пижамной вечеринки», не желая наблюдать за приторной дружбой этих двоих. Малфой обязательно изображал рвотный позыв и удалялся в свою спальню, почти никогда не хлопая дверью громче, чем того требовали приличия. Гермиона никак это не комментировала. Лишь закатывала глаза — привычный жест, ставший её единственным ответом на присутствие Драко. Ни он, ни она не посвящали его в подробности своих ночных дежурств. Гермиона молчала — скорее всего, берегла его нервы. А Драко просто не считал нужным жаловаться на «кудрявую занозу», понимая, что Тео не стал бы этого терпеть. Их отношения, какими бы они ни были на самом деле, оставались территорией, закрытой для посторонних. И его это бесило. Жутко бесило. Вымораживало. Хотелось устроить допрос с пристрастием, а заодно записать всё в блокнот. Но не мог, чёртов джентльмен. Бррр. А потом… наступил день, который он запомнит на всю оставшуюся жизнь. Запомнит в самых жутких деталях, в самых мучительных подробностях. Тео стёр из памяти точную дату — он слишком старательно выжигал этот день из головы, но вызубрил, выклеймил само воспоминание на подкорке. Поздним вечером, через несколько дней после рождественских каникул, Тео направлялся в Башню старост. Он шёл привычным маршрутом — скоротать время со своей всезнайкой и другом, который в последнее время избегал его с поразительной частотой. Гермиона по-прежнему оставалась рядом: активно участвовала в разговорах, завтракала с ним в Большом зале и, казалось, делилась всем на свете. Кроме, разве что, самого главного. Того самого «кое-чего ещё», о чём они оба предпочитали молчать. Он до сих пор помнит тот холод, сопровождавший его всю дорогу до Башни. Несмотря на то, что школу отапливали куда лучше, чем до войны, мороз всё равно пробирался под кожу, клацая своими ледяными клешнями по нервным окончаниям. Сознание буквально вопило: не ходи туда, оставь её в покое, дай ей немного пространства. Но Тео до боли хотелось выяснить, что происходит с Драко. Тот больше не ночевал в подземельях, и, кроме как на занятиях, встретить его было практически невозможно. Блейз на все расспросы лишь равнодушно пожимал плечами — его мысли без остатка занимала Джинни Уизли. Попытки ухаживания за рыжей ведьмой жёстко пресекал мистер Избранный, и Забини был слишком увлечён этим противостоянием, чтобы заметить исчезновение друга. И вот Тео почти дошёл до тяжёлой дубовой двери, охраняемой портретом сонной дамы в чепце, и вдруг замер. Сердце, всегда чувствовавшее больше, чем молчащий разум, вопило, требуя остановиться. Развернуться, пойти по своим делам, которых у него не было. Начать жить свою жизнь, которой у него не было. И это казалось страшнее всего: остаться одному или, скорее, остаться без неё, что пугало его куда сильнее, чем… Он не успел додумать. Предательский язык уже выдал пароль, и портрет бесшумно отъехал в сторону, открывая проход. Внутри… было пусто. Тео на секунду выдохнул, надеясь, что интуиция — хвала Мерлину — на этот раз дала осечку. Он замер, затаив дыхание, словно партизан в засаде, и невольно прислушался. И в ту же секунду возненавидел себя за то, что услышал, а мгновением позже — за то, что увидел. Едва уловимый шелест ткани. Влажный звук поцелуя. Тихий стон. Сердце рухнуло куда-то в пятки. На миг Тео показалось, что он сходит с ума. Разум начал лихорадочно генерировать тысячу и одну идею о том, кто бы это мог быть — кто угодно, только не Гермиона. Не его Гермиона. И не Драко. Не его лучший друг… О, нет. Сука! Нет-нет-нет! Голова шла кругом. Тео продвигался вперёд шаг за шагом, с трудом переставляя ноги, которые внезапно стали свинцовыми. Они тянули вниз, всё глубже и глубже. Тогда он мечтал лишь об одном — провалиться сквозь землю, исчезнуть в подземельях или в другом измерении, лишь бы оглохнуть. Эта симфония боли, ставшая для Тео мучительнее отцовского «Круцио», резала по ушам, скручивала в узел желудок и препарировала мозг заживо, без анестезии. Звуки доносились из приоткрытой двери её спальни. Это её комната, сукин ты сын! — хотелось заорать Тео во весь голос, но его хватало лишь на беззвучное, безумное шевеление губами. Он едва передвигал ноги, которые теперь бессмысленно волочились по мягкому ворсу ковра. Шаг за шагом приближался к полоске света, совершенно не боясь быть обнаруженным. Напротив, ему отчаянно хотелось, чтобы его заметили. Чтобы это заставило их немедленно прекратить то, чем они… Об этом даже думать было тошно. Щель приоткрытой двери давала достаточный обзор, и Тео застыл как вкопанный, не в силах отвести взгляд от того, что предстало перед его глазами. Мир сузился до крошечного пространства её спальни. Секунда — и невербальные чары невидимости привычно покалывали на теле. А потом он увидел то, что всем нутром жаждал избежать. Драко, нависший над Гермионой на её кровати. Они были в одежде, и Тео даже не за что было зацепиться — он не мог устроить другу разнос за то, что тот пользуется девушкой, пытаясь затащить в койку. Видно было, что она… была вполне себе не против. И эти двое просто, Салазар бы их побрал, самозабвенно целовались. Девушка его мечты лежала в короткой шёлковой пижаме бежевого цвета. Идеальные ноги согнуты в коленях, расставлены широко и грациозно, а лучший друг и по совместительству предатель устроился… прямо между. Тео запомнил всё до мельчайших подробностей: то, как её ладонь скользила по его спине, задирая рубашку и слегка сминая ткань, при этом безжалостно постанывая; то, как ворох каштановых волос разметался по подушке мягкими волнами, и то, как Драко нежно, почти бережно гладил их и зарывался в них рукой. Тео чувствовал себя грёбаным сталкером, но оторвать взгляд не мог. Ему было досадно и больно, но вместе с тем — до ужаса радостно за них, и особенно за Драко. Чёртов мозг Теодора даже в момент, когда на тысячи осколков разбивалось его собственное сердце, не мог перестать чувствовать тепло оттого, что Малфой позволяет себе — именно в данный момент — быть по-настоящему счастливым. Их губы сплетались в нежности и страсти одновременно. В их движениях не было животной энергии — только вопиющая, всепоглощающая, тошнотворная нежность. Тео внезапно погрузился куда-то вглубь себя, и двое, представшие перед его невидимым взором, словно перестали существовать. Ему казалось, что он всегда это знал или подозревал, просто раньше не было доказательств — одни лишь наблюдения, в которых ему не было равных. Драко говорил о ней всю жизнь. С самого первого курса. Яд, вылетающий из его рта при виде неё, всегда граничил с тем самым зарождающимся чувством, которое он не мог до конца принять. И, видимо, на это ушло долгих семь лет. Нотт понятия не имел, что именно Малфой думал об их с Гермионой дружбе. Был ли его друг так же проницателен, как и язвителен? Мог ли он видеть, как взгляд Тео становится расфокусированным, стоит ей появиться рядом и начать болтать без умолку о руне, которая никак не поддаётся её логике? Замечал ли он, как дрожат в полуулыбке уголки его губ, когда мимо них с Драко по коридору проносится кудрявый вихрь? Видел ли друг хоть что-нибудь из этого, а если и да, то… Был ли он на самом деле другом? Тео выкручивал своё сознание, выжимал его до последней капли, не в силах остановиться перед этим сладким, дурманящим саморазрушением. Или Драко всё же был слеп? Слеп к меланхоличным улыбкам друга-неудавшегося-поэта, к его молчаливым дебатам с самим собой и долгим взглядам в окно, туда, где тихая гладь Чёрного озера раз за разом нашёптывала её имя. Малфой никогда не был романтиком и уж тем более человеком, способным на откровенные душевные разговоры на трезвую голову. Даже с достаточным количеством выпитого огневиски он всё ещё оставался типичным представителем чистокровных снобов. И тут Тео, приняв поражение, ретировался. Было так… по-человечески грустно, словно… Он не знал, словно что. Гермиона никогда не проявляла к нему того рода симпатии, о которой он мечтал. Симпатии, которую испытывал сам. Тео не планировал, да и близко не помышлял о том, чтобы пригласить её на свидание. Это казалось немыслимым бредом. Они — два сапога пара, и ему было кристально ясно, что в гипотетических отношениях с ним ей будет скучно, пресно, слишком спокойно. Он никогда бы не стал агрессивно спорить о чём бы то ни было до умопомрачения, не позволил бы себе грубости в её адрес, не смог бы отказать ей. Ни в чём. И теперь понимал, почему они с Драко… спелись. Тео был простым парнем с кучей жужжащих пчёл в голове. В нём не было той искры, которая обычно притягивала девушек. А Малфой был сложной личностью, которая желает, чтобы её приняли. И она… принимала. Активно. Мысли завели его далеко, настолько, что, казалось, выбраться из этой ямы уже невозможно, но… — Оу, так вот почему ты не открыл дверь… Нежный голос Гермионы лёгкой щекоткой прошёлся по его сознанию. Она всегда знала, как вытащить его из процесса самокопания. Глаза открывать не стал, решил подождать и включить свой безупречно отточенный навык наблюдения изнутри. — Зачем пришла? — игриво спросил Тео. Он чувствовал, как после её слов плечи расслабляются, а кровь отливает от головы, устремляясь к одному небезызвестному месту. — Идиотские вопросы, как обычно, — ворчит Гермиона. Нотт слышит шорох расстёгиваемой молнии и то, как куртка с глухим стуком приземляется на пол. Предвкушение затапливает всё существо, пока оптимально прогретая вода расслабляет мышцы. Мысль, намерение — и кран снова перекрыт. Далее на пол летит её шёлковая рубашка, и Тео ведёт носом: цедра, хвоя. Всё, как он любит. Бюстгальтер — в ту же кучу. Знать, с каким звуком она снимает что-то из своей одежды, — его собственный идеально сданный экзамен. Правая рука со всплеском ударяется о воду, как магнитом притягиваясь к члену, готовому пуститься в очередное приключение с любимой кудрявой всезнайкой. — Ты ужасно нетерпеливый. Не мог позвать меня пораньше, чтобы я не раздевалась так суматошно?! — всё ещё бурчит она, когда последний элемент — кружевные трусики — падают в общую кучу белья. Он хмыкает — Гермиона его веселит. Вся нервозность испаряется вместе с остатками здравомыслия. — Люблю эффект неожиданности, милая, — заговорщически бормочет Нотт, растягивая слова. Его напускная уверенность даёт трещину, и он замирает, когда её ноги одна за другой опускаются в воду. — Горячо, — констатирует она, но всё же опускается дальше. — Согни колени, Тео, мне нужно сесть, — а вот это уже приказ. Нотт послушно двигается, освобождая место для её тела и наслаждаясь тем, как она властно распоряжается их общим пространством. — Командирша кудрявая, — заявляет Тео и тут же получает приличную порцию брызг прямо в лицо. — Ай! — Молчи и наслаждайся, пока я не ушла, — снова командует она, и Тео благополучно закрывает рот. За закрытыми веками мечутся тени, световые блики и цветная пыль. Гул его собственных мыслей наконец затихает, уступая место ощущениям. Он чувствует, как она меняет положение, двигаясь к нему с грацией, которая заставляет воду идти волнами. Ещё чуть-чуть — и её поясница встретится с его эрегированным «обстоятельством». Сдавленный стон всё же вырывается из его горла. Гермиона строго шикает на него, и это означает только одно — он должен заткнуться. И никаких «но». Тёплая спина прислоняется к его груди. Тео закатил бы глаза от удовольствия, но они всё ещё закрыты — для полного погружения в ощущения. Гермиона молчит. Её голова ищет удобное положение в ложбинке его шеи, а руки обнимают его колени. Больше они не разговаривают — это бессмысленно. Она ждёт действий, и он действует. Медленно, дюйм за дюймом, Тео скользит левой рукой по её нежной коже: от локтя к плечу, по тёплой шее, где пульс барабанит по его пальцам. Оглаживает линию подбородка на ощупь и движется к уху, в который раз изучая карту этого родного до боли лица. Он чувствует её прерывистое дыхание. Пар, исходящий от воды, мягко обволакивает кожу. Гермиона гладит его колени, и от этого хочется вздрогнуть, но Тео замирает — боится, что она исчезнет, выскользнет из его рук, словно призрак. Возбуждение затапливает его, прибивая к прохладной поверхности ванны выпирающие лопатки. Она слегка ёрзает, отчего член буквально пульсирует, и Тео готов кончить в ту же секунду. Но мозгу отдана команда не дёргаться раньше времени, и тот безропотно подчиняется. — Нотт, — вновь звучит её томный голос. — Да?.. — У тебя две руки. — Ценное замечание, Грейнджер, — усмехается Тео и тут же получает шлепок, на этот раз — по икре. — Меньше слов. Ты знаешь, что делать. Действуй. Сердце уходит вскачь от её голоса, а понимание накрывает внезапно, как удар по яйцам голове. В этой темноте за закрытыми веками что-то с треском лопается, и Тео наконец-то позволяет себе сорваться с цепи. Он тянется к набухшему члену и обхватывает его, зажмуриваясь до рези в глазах. Гермиона тут же отодвигается, лишая его грудь своего тепла, но всё равно остаётся предельно близко. Свободной ладонью Тео, ведомый клокочущим внутри голодом, находит мягкую округлость её груди. Он обхватывает её целиком, чувствуя кожей податливый жар, и начинает массировать — сначала жадно, по-собственнически, а затем переходит на едва ощутимые круговые движения. Когда большой палец находит выпирающий сосок, он принимается дразнить его, то слегка придавливая подушечкой, то оттягивая, пока Гермиона с тихим стоном не выгибается навстречу. Мысль о том, что он ещё никогда не занимался этим в ванной, покалывает внизу живота дурманящим азартом. Пока Тео медитативно сминает её грудь, свободная рука движется в такт рваному дыханию, плотно обхватывая и потирая ствол. Всплески воды и специфическое, влажное трение кожи о кожу заполняют пространство, эхом отскакивая от кафельных стен. Эти звуки бьют по ушам, усиливая возбуждение до предела. Стон против воли вырывается из груди Нотта, когда он ускоряет темп, но Гермиона молчит, лишь сильнее выгибаясь. Его ладонь, оставив в покое её грудь, скользит по мокрому животу вниз — туда, где заканчиваются приличия и начинается чистая, первобытная похоть. Горячий источник во плоти. Пальцы настигают чувствительный бугорок, и даже сквозь толщу воды Тео ощущает исходящий от неё жар. Он начинает массировать клитор круговыми, настойчивыми движениями, преодолевая мягкое сопротивление воды. Гермиона шумно выдыхает и шире разводит бёдра, подаваясь ими навстречу, словно пытаясь нанизать себя на его пальцы. Каждый её толчок, каждый всплеск заставляет Тео сжимать зубы, чтобы не кончить от одного лишь осознания того, как она на него реагирует. Движения рук становятся резкими и абсолютно синхронными. Тео чувствует, как его собственное возбуждение и её отклик сливаются в единый, вибрирующий ритм. Пока правая ладонь до предела натягивает кожу на члене, двигаясь вверх-вниз в каком-то животном порыве, пальцы левой уже скользят внутри неё, собирая влагу и заставляя её выгибаться и стонать всё громче. Тео кусает губы, пытаясь сдержать крик, пока его рука уверенно и быстро ведёт его к разрядке. Их стоны вплетаются в шум воды, становясь всё громче. Дыхание превращается в один общий, сдавленный хрип. Её голова на его плече мечется из стороны в сторону, мягкие влажные кудри липнут к лицу и щекочут кожу, а раскрасневшиеся (он знает это наверняка) веснушчатые щёки то и дело касаются его ключиц. Дрожь, бьющая тело Гермионы, становится похожей на конвульсии. Понимая, что она близка, Тео переходит на рваный, быстрый темп: его пальцы внутри находят нужную точку, слегка сгибаясь, а большой палец с нажимом оглаживает клитор, не давая ей ни секунды передышки. Несмотря на неудобное положение и сопротивление воды, его рука работает как отточенный механизм. Он одержим этой целью. Ради того, чтобы она получила необходимое ей удовольствие, он готов работать не покладая рук. Да и к тому же тренировки с Нэнси дают некоторые привилегии. Протяжный стон срывается с губ Гермионы, и Тео чувствует, как её мышцы судорожно сжимаются вокруг его пальцев, пульсируя в ритме наступившего оргазма. Он не спешит выходить, позволяя ей прочувствовать разрядку до конца, и лишь ускоряет движение другой руки по собственному члену, который буквально горит под его пальцами. Столь привычные действия рядом с ней обретают неповторимый, магический эффект. Наконец его пальцы, собирая густую тёплую влагу, медленно выскальзывают из неё. Гермиона обессиленно вытягивает ноги, и Тео кожей ощущает, как она прижимается к нему, вновь делясь своим теплом. На несколько секунд наступает тишина, в которой слышно только его размеренное, непрекращающееся движение по члену. Этот влажный, хлюпающий звук в тишине комнаты кажется неестественно громким, подчёркивая, насколько близко он сам подобрался к черте. — Я хочу помочь. Можно? — невинно, с придыханием спрашивает она, и Нотт замирает. Рука останавливается на полпути, член пульсирует, а мозг судорожно переваривает услышанное. Это что-то новенькое. Он не привык к такой смене ролей, и внезапная мягкость в её голосе заводит его сильнее, чем всё, что было до этого. — Ээ… Если… хочешь, — всё, на что его хватает. Красноречие Нотта испарилось вместе с клубами пара. А дальше всё идёт как во сне. В извращённом, больном и очень сексуальном сне. Если так, то просыпаться не хочется, абсолютно. Тео запрокидывает голову, вжимаясь затылком в бортик ванны, когда её тёплая рука погружается в воду и находит его член. Он чувствует, как пальцы Гермионы уверенно смыкаются на его плоти, перехватывая инициативу. Это прикосновение под водой кажется ещё более интимным и весомым, выбивая из него остатки связных мыслей. Чёрт возьми. Его грубая, мозолистая ладонь никогда не сравнится с её — нежной и мягкой, которая знает, что делает, настолько хорошо, насколько не знает он сам. Тео не нужно открывать глаза, вообще. Ей это и не понравится — она любит оставаться инкогнито, когда занимается подобными… вещами. — Тебе хочется быстрее или… мучительно медленно? — игриво интересуется она, то ускоряя темп, то замедляя. Член в её руке непроизвольно дёргается, тянется навстречу шальным пальчикам. Тео не может ответить: эта сладкая мука, с которой она скользит по стволу и задевает головку, порождает такие импульсы, что хочется завыть. По телу проходят разряды, заставляя его пальцы на ногах поджиматься. Он только мычит в ответ, все слова застревают в горле, и всё, на что его хватает — хриплый выдох. И тут присоединяется её вторая рука. Она обхватывает его у самого основания, пока первая продолжает скользить по всей длине, и они синхронизируют круговые движения. Ему кажется, что глаза никогда не закатывались так далеко. Вода в ванне уже почти остыла, но Тео плевать — на фоне этого холода жар её ладоней ощущается как раскалённое железо. Ему вообще нет дела до температуры или здравого смысла, пока она здесь и так по-хозяйски распоряжается его телом. В этот момент он готов отдать ей что угодно, лишь бы эти руки не останавливались, продолжая вытряхивать из него душу. Ноги сводит судорогой, и огненная волна внизу живота доходит до критической точки, принося почти физическую боль. Оргазм должен накрыть его прямо сейчас, выплеснуться в эту еле тёплую воду, однако… Однако он не наступает. Его отвлекает шум за дверью приоткрытой ванной. Кто-то усердно ломится к нему домой, громоподобно стуча кулаками. Член в её руках застывает на пике удовольствия, и всё возбуждение в один миг откатывается до заводского состояния. Ну какого ху… БАМ. БАМ. БАМ. БАМ. БАМ. БАМ! Кому приспичило ранним утром навещать одинокого парня, пытающегося поймать волну оргазма?! БАМ! Дракклово дерьмо! БАМ! — УЖЕ БЕГУ! — кричит что есть сил, срывая голос, и наконец распахивает глаза. Он наскоро вылезает из ванной, совершенно забыв, что не постелил коврик. Один неосторожный шаг — и ноги разъезжаются на мокром кафеле. Тео растягивается во весь рост, с глухим ударом впечатываясь в пол. Потолок сверху кажется таким далёким, высоким и… по-своему красивым. Холодно. Внезапно становится так чертовски холодно, что он против воли пытается съёжиться, но больно. Больно везде. — Или… ползу. БАМ БАМ БАМ Тео выдыхает, глядя в этот проклятый потолок, и понимает: ему вообще плевать. На стук, на открытую дверь, на всё. Ему и так хорошо лежится, а тот, кому он нужен настолько, чтобы выламывать дверь — пусть идёт на хер. Да. Именно туда. Короткий маршрут, без права на обжалование. Тео закрывает глаза, слушая, как капли воды с его тела скатываются на кафельную плитку. Тишина обволакивает ушные раковины, но ему кажется, что вокруг поют птицы, которые вот-вот приземлятся на его холодное, голое тело и примутся клевать. Член всё ещё пульсирует, бьётся в конвульсиях, требуя заслуженного продолжения и окончания, но Тео не может даже пошевелить рукой. Он просто смотрит в потолок, не в силах дотянуться до себя, чтобы облегчить страдания лучшего из них. Эта брошенная на полпути разрядка ощущается как предательство, но он слишком опустошён, чтобы бороться с этим. Тео хочет сказать Гермионе, чтобы она не переживала. Чтобы не смотрела на него такого — жалкого, растянувшегося на мокром кафеле. Но незачем. Хочет закрыть её собой, обезопасить от этого грохота за дверью, от чего бы то ни было. Но незачем. Ведь… Как же больно. Как же холодно, сука. — Тише, сынок. Не стоит разводить нюни, это не так больно, как может показаться сначала. Ты сильный малый, и поверь, это ещё цветочки. Голос отца звучит так отчётливо, словно старик стоит прямо над ним, попирая носком сапога его голый бок. Тео помнит этот тон — обманчиво мягкий и заботливый, от которого волосы на затылке шевелились ещё до того, как палочка опускалась вниз. — Что будет, когда ты попадёшь не в те руки? — Тихий смешок. — Круцио! — Молодец, сынок. Уже лучше. Чему я тебя учил? — Голос отца ввинчивается в уши, перекрывая грохот в дверь. — Всегда сохраняй нечитаемое выражение лица. Круцио! — Неужели ты справился… Даже не верится. Я горжусь тобой, сын. Тео слушает этот голос, и ему хочется сплюнуть на кафель. Почти уверен, что ощущает вкус крови на языке. — Ты запомнил мой урок? Вызубри его тщательно и никогда не забывай, чему тебя учил твой старик. Круцио! Кап-кап-кап. Кран закрыт, но вода капает и капает. Неужто протечка? Тео тупо пялится в потолок, пытаясь сообразить. Да нет, проводка новая… Новая же? — О чём ты думаешь, милый? — Мама?.. — Голос. Детский, беззащитный и сиплый. — Это я, дорогой, это я. Всё хорошо, ты в безопасности, Тедди. — Я не… — Тише-тише. Тёплая рука матери зарывается в его кудряшки. Страшно пошевелиться и спугнуть это ощущение. Приятно. Безопасно. Спокойно. Сон был плохой, очень плохой. Ужасный! Просто кошмарный! — Тебе нужно ещё немного поспать, малыш. — Но я не хочу, ты… Ты можешь посидеть со мной ещё немного? — Могу, солнышко. Конечно, могу. Просто сон. Всего лишь сон. Глаза слезятся и горят, как от яркого солнца. Или от температуры. — Тео… — Да, мам? Мольба. Мольба. Мольба. — У тебя жар. Да и чёрт с этим жаром. Нужно всего-то дотянуться до крана, пустить по венам ледяную воду и немного расслабиться. И тогда всё пройдёт. — У тебя жар! Что стряслось, Тео? Почему ты лежишь на полу? Тео! ТЕО! Её голос доносится до него эхом, и даже так он звучит приятнее любой птичьей трели. Последнее, что он видит сквозь еле приоткрытые веки — кудряшки. Его любимые кудряшки. А потом он отключается, погружаясь в темноту.