Там, где пахнет Новым Годом

      «БЕЖАТЬ!»       Это слово било в висках тяжёлым пульсом, вытесняя все мысли, все чувства, кроме одного — животного, всепоглощающего страха. Оно было единственным, что осталось в голове у длинноволосого худощавого мужчины, чье тело, измождённое и лёгкое как перо, почти скатывалось с заснеженного холма. Он не бежал — он падал вперёд, отталкиваясь от хлипкой опоры, которую находили в глубоком снегу его спотыкающиеся ноги. Каждый шаг был пыткой: снег, холодный и предательский, затягивал его по колено, цеплялся за порты, высасывая последнее тепло. Воздух обжигал лёгкие ледяными лезвиями, а за спиной, в кромешной тьме меж вековых стволов, нарастал кошмарный аккомпанемент — тяжёлое, хриплое сопение, треск ломающихся под чем-то массивным телом веток, и тот звук… тот звук, похожий на скрежет кости по кости, смешанный с мокрым чавканьем.       Но там, внизу, в разрыве между чёрными зубьями елей, теплился огонёк. Потом ещё один. И ещё. Не просто огни — спасение. Поселение. Мысль, тугая и яркая, пронзила панику: охотники. У них есть луки, копья, тёплые вигвамы и сила общины. Они помогут. Они должны помочь. А он… он отдаст им утром Конопу, вороную кобылицу своей жены. Щемящая боль на мгновение пересилила страх — жены больше нет. Ни жены, ни маленькой Сияющей Воды. Осталась лишь Конопа… и долг. Долг живого перед живыми.       Мужчина, Нипахат, с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливых мошек, а не образы получасовой давности: алый узор на белом снегу, неестественные, вывернутые позы тех, кого он любил, и Оно, танцующее в центре этого ада, с гирляндами из внутренностей на костлявых пальцах. Он не оглянулся. Оглянуться — значит увидеть. Увидеть — значит замереть. А замереть — значит умереть.       Позади, откуда он вырвался, лес вставал сплошной чёрной стеной, и только седина инея на макушках сосен-великанов отсвечивала в звёздном свете. Но это не тишина леса была вокруг, а наползающая тишина, которую разрывало лишь одно: ненасытное, яростное рычание. Рычание, в котором слышался не голод зверя, а бесконечная, вселенская жажда, пустота, требующая заполнить себя плотью, теплом, самой жизнью.       Ноги Нипахата, ободранные и онемевшие, наконец наткнулись на утоптанную тропу. Он почти подполз к частоколу из заострённых кольев. У входа, освещённые дрожащим светом факела, застыли две фигуры. Сторожа. Толстые меховые парки, тёплые туники, лица, огрубевшие от ветра, и главное — полные колчаны за спиной, крепкие луки в руках. Нипахат попытался крикнуть, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный стон. Он сделал последнее усилие, повалился вперёд, в световое пятно.       — Помогите! Ради всех духов, помогите! — Его голос сорвался на визгливый вопль, эхо которого потерялось в ночи. — Оно… оно идёт за мной! Оно там!       Но лица сторожей не дрогнули. Не было в них ни сострадания, ни ужаса — лишь холодная настороженность охотников, видящих возможную угрозу. Плавно, без суеты, их руки потянулись за спину. Послышался лёгкий шелест перьев. Два наконечника, холодные и острые, замерли, нацеленные прямо в грудь Нипахата.       — Ты кто? Чей? — спросил один, голос был низким и не терпящим возражений. Из-за их спин, в глубине поселения, были видны купола вигвамов, тёплые отсветы костров, силуэты людей, прервавших свои дела. Запах дыма и жареного мяса, такой родной, ударил в ноздри Нипахата, вызвав новую волну отчаяния.       — Нипахат… меня зовут Нипахат! — он захлёбывался словами, торопясь выложить всё. — Из поселения, у Озера Тёмной Воды, это день ходьбы отсюда! На нас напало… напало Чудовище! Оно всех… всех… — Он закрыл глаза, но картина встала перед ним с пугающей ясностью: не просто кровь, а тёплый пар, поднимающийся от разорванных тел на морозе; не просто кишки, а сизые, переливающиеся на снегу ленты; и танцующий кошмар посреди этого, раскачивающийся с грацией сухой былинки на ветру. — Мою жену, моего сынишку, Вождя Белое Перо… всех! Дайте переждать ночь, только ночь! Клянусь духами предков, утром приведу вам всех своих лошадей, всё, что уцелело! Я… я… Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ! — последнее он выкрикнул уже не прося, а требуя у несправедливой вселенной, и слёзы, горячие и солёные, потекли по его обмороженным щекам, смешиваясь с соплями и потом.       Сторожа переглянулись. На долю секунды в их глазах мелькнуло что-то — может, жалость, может, сомнение. Но этой доли секунды хватило.       Не успели они опустить луки, как на их лица, на меховые опушки капюшонов, на частокол позади брызнуло что-то тёплое и липкое. Запах медной монеты, знакомый и ужасный, ударил в нос. Нипахат почувствовал странную, почти невесомую прохладу внизу живота. Он посмотрел вниз.       Из его собственного тела, чуть ниже пупка, торчал длинный, кривой, желтоватый коготь. Он был идеально чист, без единой капли крови. В следующее мгновение мир для Нипахата раздвоился в буквальном смысле. Коготь взмыл вверх с тихим свистом, разрезая плоть, кость, мышцы и мозг с лёгкостью горячего ножа, входящего в масло. Не было боли — лишь оглушительный хруст и ощущение падения в две разные стороны. Его половинки, обмякшие и бессильные, шлёпнулись на залитый кровью снег, как пустые шкурки.       А из-за них, выпрямляясь во весь свой неестественный рост, шагнуло Оно.       Существо было худым до чудовищности. Каждое ребро, каждый позвонок выпирали под бледной, натянутой, как пергамент, кожей, отливающей в свете факелов мертвенным синеватым блеском. Его грудь была впалой, живот — втянутым, будто его годами морили голодом, но в этой худобе таилась стальная, звериная мощь. Рот, растянутый в постоянной немой гримасе, был слишком широк, а нижняя челюсть неестественно вывернута набок, обнажая частокол зубов. Зубы были человеческие, узнаваемые — резцы, клыки, коренные. Но клыки… клыки были длиннее, острее, желтее. Всё существо дышало пародией на человека, доведённой до кошмарного абсурда. А венчали этот образ ноги — не человеческие, а оленьи, оканчивающиеся раздвоенными, острыми копытами, которые уверенно стояли на снегу. Они, от копыт и до бёдер, были покрыты густой, свалявшейся бурой шерстью, такой живой и плотной на фоне голой, мертвенной плоти остального тела.       На секунду воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факела. Потом один из стражников, тот, что был постарше, с сединой в косе, рывком натянул тетиву и выстрелил. Стрела со свистом вонзилась в грудь твари прямо под ключицей — и отскочила, сломанная, с глухим стуком упав на землю. На коже не осталось даже царапины.       Существо медленно, с любопытством, повернуло к стрелку свою вытянутую, почти безносую голову. И закричало.       Это не был ни звериный рёв, ни человеческий вопль. Это был звук разрываемого металла, ломающихся деревьев и ледяного ветра в глубокой пещере, слитый в один пронзительный, обиженный визг. Он резал слух, заставлял сжиматься внутренности.       В следующее мгновение тварь исчезла с места. Она не побежала — она перенеслась, оставив в воздухе смутный силуэт. Два быстрых, почти неразличимых взмаха — и головы стражей, с выражениями застывшего непонимания на лицах, слетели с плеч. Фонтаны алой крови, тёплые и яркие, оросили снег и частокол.       В поселении взорвался хаос. Раздались вопли женщин, плач детей. Люди бросились врассыпную: кто в ближайший вигвам, кто к лошадям, привязанным у окраины. Несколько мужчин, молодых и яростных, схватили горящие поленья из костров. Их лица были искажены не страхом, а гневом. Они бросились на монстра, размахивая импровизированными факелами, веря, как верили их деды, что огонь отгонит любое зло.       Огонь лишь скользнул по холодной коже, не оставив и копоти. Существо, казалось, раздражилось. Оно метнулось вперёд, его длинная, суставчатая рука, заканчивающаяся теми же костяными когтями, пронзила воздух. Оно схватило ближайшего смельчака за голову, пальцы впились в череп с хрустом скорлупы. На секунду монстр задержался, будто изучая добычу, а потом дёрнул — и откусил голову, как ребёнок откусывает верхушку ягоды. Тело, из шеи которого хлестала алая струя, судорожно дёрнулось и рухнуло.       Паника стала абсолютной. Тварь принялась за систематическое, методичное уничтожение. Когти вспарывали шкуры вигвамов, как нож — брюхо рыбы. Оттуда вытаскивали обезумевших женщин и детей. Одних оно просто ломало пополам, других сжимало в объятиях, пока не раздавливало кости в месиво. Лошади ржали от ужаса, но не успевали сделать и трёх прыжков — существо настигало их одним невероятным скачком и вырывало всадникам позвоночники через спину длинными, точными тычками когтей. Воздух наполнился запахами крови, разорванных внутренностей, страха и испражнений.       И посреди этого ада, у потухающего центрального костра, сидела, скрестив ноги, старая женщина. Её лицо, изборождённое глубокими морщинами, было спокойно. Глаза были закрыты. Сухие, беззубые губы шептали что-то, мерный напев, похожий на колыбельную или погребальную песню. Она не обращала внимания на крики, на шум падающих тел, на тяжёлые шаги приближающегося кошмара.       Чудовище, закончив с остальными, остановилось перед ней. Оно наклонило свою ужасную голову, принюхиваясь. Из его перекошенного рта капала на снег слюна, смешанная с кровью. Казалось, его интересовало что-то в этой тихой старухе.       И она открыла глаза. Глаза были мутными от возраста, но в них горела странная, нестареющая искра. Она посмотрела прямо на монстра, не моргнув.       — Я знаю твоё имя, — прошептала она так тихо, что слова едва долетели. И прежде чем существо среагировало, её старческая рука, быстрая как змеиный язык, выхватила из складок одежды короткий, заточенный с двух сторон обсидиановый нож. Со всей силой, на которую ещё было способно её тело, она вонзила его монстру в голую, холодную плоть бедра.       Раздался звук, похожий на шипение раскалённого железа, опущенного в воду. От лезвия повалил едкий чёрный дымок. Чудище вздрогнуло и отшатнулось, впервые издав не крик, а короткий, удивлённый шип. На его коже осталась небольшая, но явная чёрная отметина, будто ожог.       Ярость, холодная и бездонная, вспыхнула в его пустых глазницах. Оно взмахнуло когтистой лапой. Удар был точен и смертелен. Коготь вошёл в грудь старухи ниже ключицы и вышел со спины, пронзив её насквозь. На острие, перед самым её угасающим взглядом, трепетало, сжимаясь и разжимаясь, её собственное, ещё живое сердце.       Тварь стряхнуло его, как каплю воды, и обратило своё внимание на пиршество. Оно принялось пожирать. Громко, небрежно, с отвратительным чавканьем и хрустом. Длинными пальцами, будто изысканный гурман, оно накручивало петли кишок, засовывало в пазухи рта целые куски мяса, ломало кости и высасывало из них мозг. Скоро от поселения осталось лишь кровавое месиво на растоптанном снегу, да тлеющие угли костров.       Когда не осталось ничего съедобного, чудовище остановилось над телом старухи. Оно смотрело на него долго и пристально, склонив голову. Потом фыркнуло — короткий, пренебрежительный звук. Оно не тронуло её. Вместо этого тварь медленно повернулось и зашагало прочь, обратно в чрево тёмного леса. Его оленьи копыта оставляли на кровавом снегу чёткие, раздвоенные следы, которые вели туда, откуда нет возврата — в царство вечного голода и холода.       Наступила тишина. Лишь ветер шелестел в разорванных шкурах вигвамов, да где-то далеко, в чаще, вторил ему одинокий, ненасытный вой.