Там, где пахнет Новым Годом

      Полина резко открыла глаза.       В комнате было темно — сейчас зима, так что темнота давно перестала быть критерием времени. Ни рассвета, ни сумерек, только бесконечная чёрная ночь за окном, в котором давно погасли огни соседних домов.       Она потянулась к телефону на тумбочке, нащупала холодный пластик, ткнула кнопку. Экран вспыхнул, на миг ослепив. 3:15. Всего три часа ночи.       Полина отбросила телефон обратно и перевернулась на другой бок, натянув одеяло до подбородка. Сомкнула веки, приказала себе спать. Но сон, как назло, растворился, оставив после себя только липкое, тревожное ощущение пустоты. И сухость в горле — такая, будто она весь день жевала песок.       Она полежала ещё минуту, вслушиваясь в тишину старого дома. Где-то в стенах привычно скрипнуло, зашелестело — оседающий фундамент, мыши, или просто воображение. Вставать не хотелось, но жажда победила.       Полина скинула одеяло, села, опустив босые ноги на холодный пол. Поёжилась. Нашарила пальцами выключатель на стене у кровати. Щелчок — и комнату залил резкий, безжалостный свет люстры. Он ударил по глазам, выбелил углы, уничтожил все тени. Стало неуютно, слишком ярко.       Она вышла в коридор. Лестница вниз встречала привычным скрипом — деревянные ступени в этом доме пели на все лады. Обычно Полина, крадучись, ступала только на проверенные, молчаливые доски, чтобы не разбудить дедушку. Но сегодня дом был пуст. Дедушка должен был вернуться только к вечеру. Она собиралась встретить его на вокзале.       Поэтому Полина позволила себе топать, не таясь. Каждый шаг отдавался гулким, старческим скрипом, будто дом жаловался на позднее вторжение.       На кухне она снова включила свет — на этот раз мягкий, жёлтый, под потолком. Подошла к мойке. Её кружка стояла на сушке — прозрачная, стеклянная, с пузырьками воздуха, застывшими в толще стенок.       Она открыла кран. Вода полилась холодная, ледяная. Полина набрала полную кружку. Глотнула жадно, крупно, чувствуя, как холод растекается внутри, пробираясь к желудку, прогоняя остатки сна. Ещё глоток. И ещё.       Она допила, выключила свет и побрела обратно наверх, предусмотрительно прихватив с собой полную кружку воды — на всякий случай, если ночная жажда снова напомнит о себе.       В комнате она поставила кружку на подоконник, задернула штору поплотнее и нырнула под одеяло. Сон не шёл. И не пойдёт — она знала это с той обречённостью, с какой привычные к бессоннице люди принимают свою участь. Если проснулась посреди ночи — всё, считай, день начался. Можно лежать, можно вставать, можно считать овец или трещины на потолке — результат один.       Раньше она боялась оставаться одна в этом доме.       Он был старым, скрипучим, полным теней и звуков, у которых не было объяснения. А дедушка, как назло, обожал рассказывать страшные истории про Каширу, про пожары, про лес, про людей, которые уходили и не возвращались. В детстве после таких рассказов Полина зарывалась носом в подушку и не высовывалась до утра.       Но со временем привыкла. И к дому, и к скрипам, и к собственному одиночеству.       Дедушка теперь ездил в Москву раз в месяц — к врачу. Год назад на него напали дворняги на окраине города. С тех пор у него что-то со спиной, он ходит с палочкой, морщится, когда садится, но на вопросы внучки отмахивается: «Не волнуйся, ерунда, заживёт». Полина пыталась разузнать подробности, но дед был непробиваем. Старая школа — жаловаться не принято, ныть стыдно, терпеть — норма.       Она лежала на спине, уставившись в потолок. В темноте он казался бесконечным — белый, безликий, как экран, на который можно проецировать что угодно.       И вдруг, без причины, вспомнился Антон.       Их посиделки. Как он сидел на этой самой кровати, пил чай. Как смотрел — не так, как другие. Не оценивая, а словно пытаясь понять, прочитать между строк. Это было... приятно. Интересно. Она ловила себя на том, что ждала его сообщений.       Антон был другим. Не таким, как Ромка.       Ромка бесил. Полина никак не могла разгадать: он реально такой дурак или просто прикидывается, чтобы казаться смешным? Его шутки были плоскими, поведение — нелепым, а взгляды на неё — слишком откровенными. Он напоминал щенка, который виляет хвостом и не понимает, что его не позвали.       Но Антон... Антон смотрел вглубь.       Полина повернулась на бок, подтянула колени к груди. В доме было тихо. Только где-то далеко, на кухне, капала вода из крана. Кап... кап... кап...       И вдруг — скрип.       Не тот, привычный, оседающий. Другой. Короткий, чёткий. Как шаг. На первом этаже.       Полина замерла.       Она встала с кровати, стараясь не шуметь. Сердце колотилось где-то в горле. Ноги сами нашли тапки, и Полина на цыпочках выскользнула в коридор.       Спускалась она теперь иначе — не вальяжно, как час назад, а крадучись, осторожно наступая только на те ступени, которые точно знала наизусть. Третья слева скрипит, пятая — молчит, седьмая — предательница, лучше вообще на неё не ставить ногу. В детстве она научилась этой науке отлично.       Мысли метались. Этот дурацкий сыр-бор с исчезновением учительницы... Галина Ивановна пропала, потом нашли какие-то жуткие подробности, потом снова пропала — уже из морга. Полина старалась не вникать, но слухи ползли по школе, как тараканы. Вдруг по городу правда ходит маньяк? Насильник? Убийца? Она видела такие сюжеты в «Следствие вели» — там всегда одинокие девушки попадали в беду, потому что не закрывали двери или шли на звук.       А она сейчас шла на звук.       «Идиотка.»       Последняя ступень. Полина ступила на пол первого этажа, выдохнула, потянулась рукой к выключателю у стены. Сделала шаг вперёд — и вдруг под босой ступнёй что-то зашипело.       Нет, не «что-то». Кто-то.       Резкая, обжигающая боль полоснула по щиколотке, будто по коже провели лезвием. Полина вскрикнула, инстинктивно отдёрнула ногу и тут же нашарила пальцами выключатель. Свет залил прихожую.       – Ах!       Она опустила взгляд. На полу, выгнув спину дугой и распушив хвост трубой, сидела Джоанна. Кошка смотрела на неё дикими, ненавидящими глазами, из горла вырывалось злобное шипение. Шерсть дыбом, усы торчат вперёд — настоящий маленький тигр.       Полина перевела взгляд на ногу. Из длинной, ровной царапины на голени сочилась кровь, тонкой струйкой стекая вниз, к пятке.       – Джоанна, ну что это такое?! – возмущённо зашептала Полина, присаживаясь и пытаясь рассмотреть рану. – С ума сошла, что ли?       Кошка в ответ только фыркнула, сверкнула глазами и, развернувшись, гордо прошествовала в темноту гостиной, задрав хвост.       А Полина так и осталась стоять в прихожей, держась за окровавленную ногу и пытаясь отдышаться. Адреналин медленно отпускал, сменяясь тупой болью и раздражением. Никакого маньяка. Просто дурацкая кошка, у которой, видимо, снова приступ дикости.       — Надо обработать, — прошипела Полина, морщась от боли.       Она прихрамывая доковыляла до ванной, стараясь не наступать на пораненую ногу. Включила свет. Маленькая ванная комната с облупившейся краской на трубах встретила её привычным запахом сырости и старого мыла.       Полина распахнула шкафчик за зеркалом. Аптечка стояла на своём месте — засохшая зелёнка, активированный уголь, блистеры с таблетками, названия которых она не знала и знать не хотела. Может, и не самая полная аптечка, но главное — перекись нашлась. Чёрный пузырёк с облупившейся этикеткой стоял с краю, будто специально дожидался своего часа.       Она открутила крышку, налила шипящую жидкость на ватный диск и, закусив губу, прижала к ране.       Защипало.       Воздух сквозь зубы вышел со свистом. Пена заполнила царапину, пузырясь и выталкивая грязь, которой там, кажется, и не было. Полина смотрела на эту белую, бурлящую массу и думала о том, что боль — это хорошо. Боль значит, что жива.       — Ну вроде всё, — выдохнула она, когда перекись перестала шипеть.       Она убрала аптечку на место, закрыла шкафчик, мельком глянула на себя в зеркало. Растрёпанная, бледная, с тёмными кругами под глазами. Красавица.       Полина выключила свет и поплелась обратно, в спальню. Забралась под одеяло, натянула его до подбородка. Глаза слипались, но сон всё не шёл.       И тут — прыжок. Мягкий, кошачий. Джоанна приземлилась прямо на край кровати и уставилась на хозяйку своими зелёными глазищами.       — Извиняться пришла? — Полина отвернулась к стене, наигранно обиженно. — Так вот знай: я тебя ещё долго не прощу.       В ответ — молчание. А потом лёгкий шорох, и кошка спрыгнула на пол. Короткое, почти насмешливое «мяу» прозвучало где-то в темноте, а затем — тишина.       Полина вздохнула и перевернулась на спину. И тут же замерла.       На том месте, где только что сидела Джоанна, лежал смятый клочок бумаги.       Сердце пропустило удар.       Она протянула руку, взяла бумажку, развернула. Пальцы дрожали. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторе, и его было достаточно, чтобы увидеть.       Координаты.       Те самые. Которые она записала, когда Антон оставил у неё ключ. Которые она спрятала в ящик стола, чтобы не забыть. Которые сейчас лежали у неё в руке, хотя ящик был закрыт, а кошка... кошка не умеет открывать ящики.       Полина медленно перевела взгляд в темноту, туда, где только что мелькнул силуэт Джоанны.       — Джо... — позвала она шёпотом.       Тишина. Только ветер за окном и далёкий, едва уловимый скрип половиц. На первом этаже.       Как и ожидалось, всю ночь Полина не сомкнула глаз. Она то включала телевизор и смотрела какие-то старые фильмы, не вникая в сюжет, то снова пялилась в потолок, возвращаясь мыслями к одному и тому же вопросу: откуда эта бумажка взялась на кровати?       Она перебрала все варианты. Может, сама выронила, когда ложилась? Нет, она точно помнила, что спрятала листок в ящик стола, под старые тетради. Может, Джоанна каким-то чудом открыла ящик и притащила? Кошка умная, но не настолько же. И зачем ей вообще таскать бумажки?       К утру голова гудела от мыслей, а под глазами залегли тёмные круги.       Едва рассвело, Полина схватила телефон и набрала дедушку. Трубку взяли не сразу — дед вообще не дружил с мобильными, считая их баловством.       — Алё? — раздался в трубке его хрипловатый, но бодрый голос.       — Деда, привет. Ты когда сегодня будешь?       — А чего случилось? — насторожился дед. — Ты чего такая взволнованная?       — Да нет, ничего, просто... — Полина запнулась. Сказать правду? Что она боится оставаться одна после того, как кошка принесла ей загадочную бумажку среди ночи? Звучало безумно. — Просто соскучилась. Спросить хотела, когда приедешь.       — О, ну ты даёшь, — усмехнулся дед. — Не переживай. Раньше шести вечера точно не жди.       — Хорошо, дедушка.       — Ага, и ты там дверь закрывай покрепче. Газ не забудь выключить перед выходом.       — Хорошо, — тихо ответила Полина.       Они попрощались. Полина отложила телефон и уставилась в стену.       До шести — целый день. Одна в пустом доме.       — Ладно, — сказала она вслух, чтобы хоть как-то разогнать тишину. — Надо просто понять, что это вообще такое.       Она подошла к стене, где висела карта Каширы. Маленькая, дешёвая, купленная дедушкой в какой-то лавке со всякой всячиной — он обожал такие места, приносил оттуда ненужные безделушки, которые потом пылились по углам. Но сейчас эта безделушка оказалась полезной.       Полина приложила палец к карте и начала водить, сверяясь с цифрами на листке.       Широта, долгота...       Палец остановился.       Парк.       Точнее — пруд в парке. То самое место, где нашли тело Галины Ивановны. Место, о котором говорили все новости, которое оцепила полиция, которое теперь обходили стороной даже самые отчаянные подростки.       — Не-е, — протянула Полина, отшатываясь от карты. — Туда я точно не пойду.       Она села на диван, обхватив себя руками.       Но вопрос свербел в голове, не отпускал:       Почему у Антона на ключе были координаты этого места?       Что вообще происходит?       Внутри уже зрело решение. Она никуда не пойдёт. Точно нет. Сейчас она просто посидит, выпьет чай, посмотрит телевизор и забудет об этом.       Да.       Забудет.       Точно забудет. Ей не нужны приключения...       Полина взглянула на часы. Потом на ковер. Потом на кошку, которая сидела рядом и смотрела на неё своими зелёными глазищами с таким видом, будто всё понимала, но ничего не скажет.       — Вот дура, — сказала Полина самой себе.       Она встала с дивана и решительно прошла в прихожую. Ботинки — на ноги, шнурки затянуть потуже. Куртка — старая, пуховая, но тёплая. Шапка натянута до самых бровей, перчатки — в зубы, чтобы не потерять по дороге.       Она открыла дверь, выпустив в прихожую клуб холодного пара.       Вздохнула. Покачала головой — мол, ну кто так делает, кто так вообще поступает? — и вышла на крыльцо. Дверь заперла на ключ. Два раза проверила.       Утро встретило её хрустальным блеском. Солнце только поднялось, и снег искрился так, что глаза резало. Сугробы лежали пушистые, нетронутые, только редкие следы вели к соседним подъездам. Ветра почти не было, но мороз всё равно кусал щёки, заставляя прятать лицо в воротник.       Полина потопталась на месте, постучала ногой об ногу, выдыхая облачка пара. Разум кричал: «Вернись! Ты что, с ума сошла? Туда же нельзя!»       Но любопытство уже вело её вперёд.       Она сделала первый шаг. Потом второй. Потом пошла быстрее, чтобы не передумать.       Координаты жгли карман. Полина не знала, что она там найдёт. Может, ничего. Может, какую-то дурацкую закладку или старый тайник. Но ключ Антона, координаты, его странное поведение, этот дурацкий листок, появившийся из ниоткуда... Всё складывалось в какую-то картину, которой она пока не видела целиком.       И вдруг её осенило: одной туда идти не хочется.       Страшно.       У неё почти не было друзей. То есть формально — одноклассники, знакомые, но чтобы позвать посреди белого дня идти чёрт знает куда искать чёрт знает что? Таких не было.       Но Антон был.       Полина резко остановилась, развернулась на месте и зашагала в противоположную сторону — прочь от парка, к жилым кварталам, где, кажется, жил Петров.       Она не знала точно адрес, но примерно представляла. Найдёт. Спросит у кого-нибудь. В крайнем случае — позвонит.       Полина шла быстро, почти бежала, и снег скрипел под ногами в такт её сердцу.       Наконец она добралась до нужного района. Улицы здесь были тихие, засыпанные снегом, с редкими прохожими. Полина уже начала вглядываться в номера домов, прикидывая, где может жить Антон, когда её внимание привлекла картина.       Полицейская машина.       Она стояла прямо у одного из подъездов, урча двигателем на холостом ходу. Рядом топтались трое: мужчина в форме, женщина в шубе и... Бяша.       Полина прибавила шагу, приближаясь достаточно, чтобы разглядеть лица. Женщина была ей незнакома. А вот мужчину она точно помнила. Он приходил в школу, когда пропала Галина Ивановна. Кажется, его фамилия Тихонов. Лейтенант или старлей, Полина не разбиралась в званиях.       Бяша стоял напротив них, красный как рак, глаза выпучены, кулаки сжаты. Он выглядел так, будто вот-вот лопнет от негодования.       — Я с вами! — голос его срывался на фальцет. — Он мой друг, на! Вы не имеете права меня не брать!       — Будаев, — устало, но твёрдо ответил Тихонов. — Ты уже в который раз? Сказано же: тебе нельзя. Сходишь потом, когда всё выясним.       Бяша топнул ногой, как маленький ребёнок, которому не купили игрушку.       Тихонов и женщина синхронно открыли двери, сели в машину. Двигатель взревел, колёса пробуксовали на снегу, и «УАЗ» покатил прочь, оставив Бяшу одного посреди двора.       Парень проводил машину взглядом, полным ярости, и вдруг резко развернулся, собираясь, видимо, пойти обратно в подъезд. И тут он заметил Полину.       — Чего тебе? — буркнул он, узнав её. — Ты чего тут ходишь?       Полина на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки.       — Я... к Антону. Он дома? Что случилось-то?       — Ай, — Бяша почесал макушку, переступил с ноги на ногу, но всё же ответил. — Да, он в больнице, на.       — В больнице? — Полина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Боже... нужно его навестить. Срочно.       — Да я это и хочу сделать! — Бяша снова вспыхнул, замахал руками. — Мусор с его мамой поехали, а я попросился — чё, я ж друг всё-таки! — а мент отказал, на! Сказал: «Личный разговор, потом сходишь». Ага, потом!       Он склонил голову на плечо и вдруг прищурился, глядя на Полину с подозрением.       — А тебе зачем к Антону?       Полина замерла. Быстро, слишком быстро, закивала, пытаясь придать лицу максимально правдоподобное выражение.       — Ну... есть кое-какой вопрос. Его... нужно решить. Срочно.       — И какой же? — Бяша не отставал, смотрел в упор, как маленький, но настырный сторожевой пёс.       — Ну... — Полина отвела взгляд, покусывая губу. — Он личного характера. Понимаешь? Личного.       Бяша хмыкнул, ещё раз почесал макушку, явно пытаясь переварить информацию. Личного. А что у Антона может быть личного с Полиной?       В голове Будаева медленно, но верно закрутились шестерёнки.       — А-а-а, — протянул он, наконц сообразив. — Ну, это... это понятно. Личного так личного.       Он смущённо потупился, но тут же снова вскинул голову.       — Только его сейчас в больнице, наверное, менты пасут. И мама там. Так что... не знаю, получится ли у тебя с ним... ну это... лично пообщаться.       Он выразительно пошевелил бровями, явно представляя что-то своё, далёкое от реальности.       Полина вздохнула. Хорошо, что Бяша такой... Бяша. Иначе пришлось бы объяснять по-настоящему.       — Значит, ты к Антону сейчас не идёшь? — Полина прищурилась, и в её голове начал созревать план.       — Ну... — Бяша задрал голову к небу, будто искал там ответ. — Наверное, не сейчас. А чё?       — Здорово. — Полина прижала губы, скрывая довольную улыбку. — Не хочешь сходить со мной?       Бяша моргнул. Потом ещё раз. Его лицо медленно расплылось в кривой, смущённой улыбке.       — Куда? — он даже приосанился слегка. — На свиданку меня приглашаешь, на?       — Нет, — брови Полины сошлись на переносице. — Мне нужно в парк сходить. И на самом деле я планировала с Антоном, но он сейчас не может.       Улыбка сползла с лица Бяши так же быстро, как появилась.       — В парк? — переспросил он настороженно.       — Ага.       — Ты чё, с дуба рухнула? — Бяша даже отступил на шаг. — Там же это... ну, Галина Ивановна. Мусора там до сих пор шастают. И вообще... — Он понизил голос до шёпота: — Там реально жутко, на. Я сам видел.       Полина внимательно посмотрела на него.       — Что видел?       Бяша замялся, покосился по сторонам, будто проверяя, не подслушивает ли кто.       — Не, ну... это долгая история. И Антон просил не трепаться.       — А если он узнает, что ты меня одну туда отпустил? — Полина сложила руки на груди. — Вдруг со мной что-то случится? Раз уж там так опасно.       Бяша открыл рот, закрыл, снова открыл. На его лице отразилась мучительная борьба между страхом перед неизвестностью и страхом перед возможными последствиями.       — Слушай, — он почесал затылок. — А зачем тебе вообще туда?       — Хочу проверить кое-что.— Полина решила, что полуправда лучше лжи. — Антон потерял у меня одну вещь, я нашла. И теперь хочу понять, что это значит.       — Ладно, чёрт с тобой, на. Пошли. Но если там реально что-то вылезет — я первый драпать буду.       Полину исход событий вполне устраивал. Всё лучше, чем тащиться одной в этот жуткий парк. Бяша, хоть и странный, но всё-таки живая душа рядом, а не просто голоса в голове.       Он шёл впереди, засунув руки глубоко в карманы куртки, и делал такие широкие шаги, что то и дело приходилось прибавлять темп, чтобы не отстать. Полина плелась сзади, погружённая в свои мысли. Координаты, ключ, Антон в больнице... Что, чёрт возьми, происходит? И почему именно она в это вляпалась?       — Так что вы с Тошей... — вдруг подал голос Бяша, даже не оборачиваясь. — Это ну... того?       Полина вздрогнула, выныривая из размышлений.       — Что? Нет! — щёки предательски вспыхнули. Она была рада, что Бяша не видит её лица.       — Да ты не ссы, на, — он через плечо махнул рукой у губ, изображая, что закрывает их на замок. — Я это... молчок, на. Могила.       — Послушай, это не твоё дело, — отрезала Полина, но голос прозвучал не так твёрдо, как хотелось бы.       Бяша хмыкнул, но промолчал. Они вышли к арке входа в парк.       Старые каменные столбы по бокам, кованая калитка, наполовину занесённая снегом. Дальше — аллея, уходящая вглубь, где деревья смыкались голыми ветвями, создавая туннель. И тишина. Даже птиц не было слышно.       Полина остановилась у входа. Сердце колотилось. Она глубоко вдохнула воздух, чувствуя, как он обжигает лёгкие, и шагнула внутрь.       Бяша плёлся за ней, уже без той дурашливой решимости, что была у него пять минут назад.        Деревья вокруг были словно после урагана — поваленные стволы, вывороченные корни, а на многих — глубокие, рваные следы когтей.       Полина знала, что в городском парке крупных зверей отродясь не водилось. А если и водились, то точно не таких размеров.       Чувство, что за ними следят, не отпускало ни на секунду. Кто-то смотрел из глубины леса, из-за каждого ствола, из каждой тени. Ждал, пока они оступятся, чтобы напасть. Полина кожей чувствовала этот взгляд — холодный, голодный, нечеловеческий.       Наконец они вышли к пруду.       Он лежал в самом центре парка, в его каменной чаше, окружённый голыми чёрными деревьями.       — Ну и чо мы тут забыли, на? — Бяша вертел головой, не скрывая паники.       — Погоди, — Полина вглядывалась в противоположный берег. — Тут должно быть что-то.       — Да кроме этого прудика и снега тут вообще нифига нет! — голос Бяши срывался. — Кусты, деревья, лёд... И больше ни-че-го!       Он уже откровенно трусил, и Полина начала жалеть, что вообще его позвала.       И тут — шелест. Где-то в глубине леса, слева. Короткий, сухой, будто кто-то большой переступил с ноги на ногу по опавшей листве, что лежала под снегом.       Бяша дёрнулся как ужаленный.       — Знаешь что? — выпалил он, пятясь к тропинке. — Делай что хочешь, но я сваливаю, на!       — Ну и вали, — огрызнулась Полина, хотя внутри всё оборвалось. — Тоже мне парень нашёлся. Сама справлюсь.       Полина осталась одна.       Она сделала шаг вперёд, к самой кромке льда.       — Ну и что я здесь ищу? — прошептала она в пустоту.       Ответа не было.       Из леса кто-то выпрыгнул.       Полина резко дёрнулась, сердце ухнуло в пятки. Она развернулась, готовая закричать, бежать, защищаться — и замерла.       Лиса.       Самая обыкновенная рыжая лисица сидела в двух метрах от неё, склонив голову набок, и с любопытством разглядывала девочку своими янтарными глазами. Пушистый хвост заметал снег, уши настороженно торчали.       Полина выдохнула так громко, что лиса дёрнула ухом.       — Господи, — прошептала она, прижимая руку к колотящемуся сердцу. — Ты меня напугала... или напугал?       Она уже почти улыбнулась облегчённо, как вдруг...       Чья-то рука легла ей на плечо.       Тяжёлая. Холодная. Чуждая.       — Полинааа... — Голос раздался прямо за спиной — низкий, раскатистый, совсем нечеловеческий. В нём слышалось что-то древнее, лесное, голодное.       Полина застыла. Лиса исчезла — просто растворилась в снегу, будто её и не было. А рука на плече сжалась сильнее, разворачивая девушку к себе.       Она зажмурилась. В голове пронеслось всё сразу: Бяша был прав, надо было бежать, надо было слушаться инстинктов, сейчас её съедят, разорвут, утащат в эту чёрную бездну между деревьями...       — Поля, ты чего?       Голос изменился. Стал обычным. Человеческим. До боли знакомым.       Полина рискнула открыть один глаз.       Перед ней стоял дедушка.       Харитон Богданович собственной персоной. В своём старом тулупе, с палкой в руке, с вечно хмурыми бровями и глазами, которые сейчас смотрели на внучку с неподдельным беспокойством.       — Деда?! — выдохнула Полина. — Ты... ты как здесь? Ты же в Москве должен быть!       — Вернулся пораньше, — буркнул дед, убирая руку с её плеча. — Решил напрямки через парк срезать, а тут ты. Одна. Посреди этого... — он обвёл взглядом поваленные деревья, тёмный лёд, безмолвный лес. — Ты чего тут делаешь, а?       Полина открыла рот... и не нашла слов. Как объяснить? Что она искала нечто по координатам с ключа, который принадлежит странному парню из её школы, который сейчас лежит в больнице?       — Я... гуляла, — выдавила она.       — Гуляла, — эхом повторил дед. — В парке, где бабу убили. Одна. — Он покачал головой. — Совсем вы, молодёжь, страх потеряли.       Он взял её за локоть — на этот раз осторожно, по-отечески.       — Пошли домой. По дороге расскажешь, что за гулянки такие.       Полина позволила увести себя, но на прощание обернулась на пруд.       Лёд блестел. Тишина стояла мёртвая.       И на секунду ей показалось, что на другом береге кто-то стоял, наблюдая за ней.       

***

             Антон открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в белый больничный потолок, собирая мысли в кучу. Кажется, он отключился сразу, как только рухнул на кровать после вчерашнего.       Настал следующий день. Зимнее солнце пробивалось сквозь заиндевевшие стёкла, заливая полупустую палату золотистым, почти праздничным светом. Оно ложилось на пол длинными полосами, отражалось от белых стен, создавая обманчивое ощущение чистоты и покоя. Будто и не было никакой бочки с останками и банкетного стола в пяти метрах друг от друга.       Антон приподнялся на локтях — и в голове сразу загудело, заныло, напоминая, что организм ещё не простил ему вчерашних приключений. Он поморщился, потёр переносицу под очками.       В этот момент дверь распахнулась, и в палату бодро вошёл Баатар Будаев. Главврач выглядел свежим, выспавшимся, будто всю ночь не носился по вызовам, а мирно почивал в своей постели.       — Опа! — жизнерадостно воскликнул он, увидев, что пациент проснулся. — Ну что, Петров? Как самочувствие? Как голова? Как ноги-руки?       — Хорошо, — автоматически ответил Антон и тут же мысленно себя обругал. Врать врачу — последнее дело, но говорить правду... Какая правда? Что он видел такое, от чего теперь мясо есть не сможет месяц, а то и дольше? Что его тошнит от одного воспоминания о запахе гнили?       — Отлично! — Будаев, кажется, и не ждал другого ответа. Он прошёл к тумбочке, мельком глянул на какие-то бумаги. — Значит, так. Где-то к часам одиннадцати занесу тебе выписку. Собирайся потихоньку.       — Выписку? — Антон даже приподнялся выше от удивления. — Я ведь только день пролежал... Да и сегодня воскресенье. Разве в воскресенье выписывают?       Внутри, правда, шевельнулась радость. Чем раньше он отсюда выберется, тем быстрее сможет действовать. Тем быстрее посмотрит кассету. Тем быстрее поймёт, что вообще происходит.       — Ты у нас так скажем, по острой боли лежал, — Будаев подмигнул. — Наблюдение показало, что ничего критичного нет. А по воскресеньям мы выписываем, если пациент здоров. — Он окинул Антона оценивающим взглядом. — Да и выглядишь ты как огурчик.       Врач вышел, и Антон сразу же подорвался с кровати. Собирать особо было нечего — он открыл тумбочку и замер.       Внутри лежала только кассета. Чёрный прямоугольник тускло поблёскивал в утреннем свете. Рядом — амулет, коготь на кожаном шнурке, который он успел надеть на шею ещё до вылазки в морг.       А вот маски Зайца не было.       Антон перерыл тумбочку дважды, потом заглянул под кровать, проверил карманы куртки, висевшей на спинке стула. Пусто. Маска исчезла, будто её никогда и не существовало.       Тут он заметил, что окно в палате приоткрыто. Совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, но достаточно, чтобы сквозняк шевелил тюль. Антон подошёл, выглянул наружу. Второй этаж, под окнами — сугроб, никаких следов. Если кто-то и залезал, то снег замел всё за ночь.       — Чёрт, — выдохнул он, закрывая окно. — Только этого не хватало.       Но забивать голову новой загадкой сил не было. Кассета есть, амулет есть, остальное — потом. Он решил не паниковать раньше времени. Может, медсестра забрала?       Вряд ли. Но думать об этом сейчас — только голову ломать.       Около двух часов прошло в томительном ожидании. Антон сидел на кровати, пялился в стену, прокручивал в голове события последних дней.       Наконец в палату вернулся Баатар Будаев и с размаху положил на столик несколько листков.       — На здоровье! — объявил он. — Выписка. С Богом.       — Спасибо, — кивнул Антон, беря бумаги.       Главврач вышел, даже не оглянувшись. Антон быстро напялил куртку, зашнуровал ботинки, сунул кассету во внутренний карман, амулет — под футболку, чтобы не отсвечивал. И зашагал к выходу.       По пути он старался не смотреть по сторонам, чтобы случайно не наткнуться глазами на ту самую дверь с табличкой «Патологоанатомическое отделение». Но она всё равно маячила на периферии, холодная, стальная, с намёком на тайну. Антон ускорил шаг.       В коридоре ему встретились несколько полицейских. Они мельком глянули на парня и потеряли интерес — подросток как подросток, мало ли их тут ходит.       Лестница вниз. Первый этаж. Холл с регистратурой, очередь из пациентов, запах лекарств и усталости.       И вдруг — она.       Девушка стояла у окошка регистратуры, теребя в руках пакет с фруктами. Чёрные волосы рассыпаны по плечам, бирюзовая куртка ярким пятном выделяется в серой больничной гамме. Она обернулась, будто почувствовав взгляд, и встретилась с Антоном глазами.       — Привет, — выдохнул Антон, подходя ближе. — А ты тут что делаешь?       Полина смущённо улыбнулась, опуская взгляд на пакет.       — Ну... Бяша сказал, что ты в больнице лежишь. Вот решила тебя навестить. — Она чуть приподняла пакет, демонстрируя яблоки и бананы. — Но, видимо, опоздала.       — А меня уже выписали, — Антон неловко почесал затылок. — Только что.       — Ну, давай я может тебя тогда провожу? — предложила Полина, и в её голосе послышалась робкая надежда.       — Давай.       Они вышли из больницы. Морозный воздух ударил в лицо, но после больничной духоты дышалось легко. Снег хрустел под ногами, солнце слепило, отражаясь от сугробов. Они направились по тропинке в сторону дома Антона, и какое-то время шли молча, привыкая друг к другу.       — Так почему ты в больнице? — нарушила тишину Полина.       Антон мысленно застонал. Опять этот вопрос.       — Я... закалялся, — выдавил он, чувствуя, как краснеют уши. — Неудачно.       — Не знала, что тебе такое нравится, — Полина глянула на него с любопытством.       — Да, у меня вообще много секретов, — Антон попытался изобразить загадочность, но Полина лишь странно покосилась и сделала вид, что ничего не слышала.       Дорога до дома заняла минут сорок, но пролетела мгновенно. Они говорили обо всём и ни о чём — о школе, об учителях, о фильмах, которые смотрели. Антон поймал себя на мысли, что впервые за последние дни чувствует себя почти нормально. Почти.       Наконец они остановились у его подъезда. Старая пятиэтажка, облупившаяся краска, запах кошек из подвала — родной дом.       — Спасибо, что провела, — Антон улыбнулся.       — Да ладно тебе, — Полина махнула рукой, но вдруг замялась, посмотрела в сторону, закусила губу. — Вообще... я у тебя кое-что спросить хотела.       Антон насторожился.       — Что?       — Да так... — Полина помедлила, явно борясь с собой. — А, впрочем, неважно. Ты только из больницы. Потом как-нибудь.       Она развернулась и быстро пошла прочь, оставив Антона стоять у подъезда с дурацким чувством, что он только что пропустил что-то важное.       — Полина! — крикнул он вдогонку. — Ты это... если что, звони!       Она обернулась на ходу, махнула рукой и скрылась за поворотом.       Антон постоял ещё минуту, глядя на пустую улицу, потом зашёл в подъезд. В кармане грела кассета. Дома ждал проигрыватель. А в голове крутилось одно: что она хотела спросить?       Вот он стоит возле входной двери, мысленно готовясь к порции причитаний от мамы. Закалялся, называется. Искупался в проруби. Мать, конечно, не смогла выдать ему всё, что думает, при Тихонове и в больнице, но дома — дома она оторвётся по полной. Антон уже слышал этот голос: «Тоша, ну как так можно!», «Ты хоть думаешь головой?», «Я же с ума схожу!»       Он надавил на ручку.       И замер.       Дверь была открыта. Не заперта, не закрыта на щеколду — просто притворена. Антон толкнул её, и она бесшумно распахнулась.       Странно. Мама была тем ещё параноиком. Она закрывала двери на все замки, даже если выходила в магазин на пять минут. А тут — настежь.       — Есть кто дома? — позвал Антон, переступая порог.       Тишина. Только часы тикают в коридоре и холодильник гудит на кухне.       На душе стало неспокойно. Очень неспокойно.       — Мам? — ещё раз позвал он, уже тише.       Никто не отозвался.       «Ладно, — приказал он себе. — Надо успокоиться. Не накручивать себя».       Но после всего, что случилось за последние дни, «не накручивать» было невозможно. Каждый шорох, каждая тень, каждая мелочь теперь казались угрозой.       Антон закрыл за собой дверь, на всякий случай запер на замок. Раззулся, скинул куртку прямо на вешалку и, стараясь ступать тихо, прошёл в комнату.       Дверь в его спальню была открыта нараспашку.       Сердце ёкнуло. Он точно помнил, что закрывал её, когда уходил. Или нет? Столько всего случилось, мог и забыть.       Антон переступил порог, подошёл к кровати, выдохнул. Вроде всё на месте. Компьютер, книги, разбросанные носки...       И вдруг — рывок.       Чьи-то руки схватили его сзади, с силой повалили на кровать. Антон даже вскрикнуть не успел — инстинкты сработали быстрее. Он рванулся, пытаясь достать амулет, зажать в кулаке...       Но хватка была странная. Не сильная.       Антон перевернулся на спину и радостно воскликнул:       — Оля!