Там, где пахнет Новым Годом

      Антона разбудил настойчивый, грубоватый толчок в плечо. Он застонал, пытаясь уйти обратно в тёплую пустоту небытия, но толчки продолжились.       – Проснись уже, бога ради.       Открывать глаза не хотелось – веки были свинцовыми, а за ними пульсировала однообразная, тупая боль. Но, видимо, иначе от него не отстанут. Он щурясь разлепил ресницы. Перед ним расплывалось бледное пятно лица. Без очков мир был смазанным, неузнаваемым. Инстинктивно Антон потянулся рукой к тумбочке рядом, нащупал холодную металлическую оправу и водрузил очки на нос.       Мир встал на свои места. Перед ним стоял Баатар Будаев. Дядя Бяши. Главврач. Его круглое, монгольского типа лицо было исписано смесью профессиональной озабоченности и явного раздражения.       «Погодите-ка… А где это я?»       Взгляд скользнул по стерильно-белым стенам, капельнице у кровати, голому столу. Палата. Больница. Он попытался резко приподняться на локтях – и мир поплыл, в висках застучало с новой силой. Тяжёлая ладонь тут же прижала его к подушке.       – Тише ты, сорвиголова, – проворчал Будаев. Его пальцы, холодные и цепкие, оттянули веко Антона, заставив смотреть на яркий свет фонарика, потом надавили на лимфоузлы на шее. – Да уж… Глаза в порядке, шея цела. Ладно. Как самочувствие?       – Голова… болит, – Антон сморщился, пытаясь собрать в кучу разрозненные обрывки. Пруд. Лёд. Глаза Тихонова. Взгляд из чащи…       – Только голова?       – Ну… конечности немного ноют. Всё тело, – признался он, чувствуя, как каждая мышца отзывается глухой ломотой.       Доктор что-то коротко записал в историю болезни, ручка скрипела по бумаге.       – Что это тебя надоумило в такую-то погоду в пруд нырять, а? Хоть бы май на дворе был, а то декабрь, эхэшни.       Вопрос повис в воздухе. Говорить, что его утопили, отправляя в перевёрнутый мир? Сомнительно.       – Закалялся, – буркнул Антон, глядя в белый потолок.       Будаев фыркнул, отложив карту.       – Ну и как? Помогло закаливание?       – Не очень.       – Мда, Петров. Уже второй раз за эту неделю ты невесть что творишь. Сначала в морг, к покойникам, пробираешься, а теперь вот – моржевание. У тебя что, переходный возраст так бурно протекает?       Антон закрыл глаза, чувствуя, как стыд и усталость накатывают новой волной.       – У меня трудный период в жизни.       Ответ прозвучал глухо и окончательно, словно он захлопнул дверь. Будаев посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, хмыкнул, но больше не давил.       – Ладно. Прокапаем, погреем. Отдыхай.       Антон в палате был не один. Напротив, за ширмой, лежал мужчина, негромко шурша газетой. Разглядеть его лицо было невозможно, да Антона это и не интересовало.       Буквально через секунду после того, как дверь закрылась за Баатаром Будаевым, в палату ворвался Ромка. На нём был нелепо нахлобученный белый халат, свисающий с одного плеча, как плащ супергероя.       – Тоша! – он почти сбил с ног капельницу, подлетев к кровати. Глаза его были выпучены от ужаса. – Прости меня, я проспал, господи! Ты позвонил… а я проспал! Потом Тихонов нагрянул, мы поехали искать, а ты… ты в сугробе! Дышишь еле-еле! Я думал, ты умер, блин! Я так перепугался!       Он обнял Антона, сжимая так, будто боялся, что тот растворится.       – Да всё, всё, отпусти уже, а то придушишь, – Антон хрипло усмехнулся, похлопывая друга по спине. Но в глубине души что-то ёкнуло – тёплое и робкое. Приятно было осознавать, что он кому-то нужен. Что кто-то в панике метался по ночному лесу, чтобы найти его.       – Блин, чел, я так виноват… Если бы я был тогда с тобой, то… – Ромка запнулся, осознав, что не знает, что именно он собирался предотвратить. – А что, собственно, случилось-то?       – Я… всё расскажу. Но не думаю, что об этом стоит говорить здесь, – Антон чуть заметно кивнул в сторону ширмы, за которой продолжалось негромкое шуршание газеты. Тишина за ней казалась теперь слишком нарочитой.       Ромка моментально понял, огляделся по сторонам.       – Можем выйти в коридор. Твоя капельница, вроде, почти докапала. Я схожу за медсестрой.       Антон молча кивнул. Его всё устраивало.       Ромка выскочил из палаты и через пару минут вернулся с тучной, недовольной медсестрой. Та молча, почти механически сняла катетер, заклеила пластырем ранку на руке и, фыркнув, выкатила стойку с капельницей прочь.       Антон сел, потом медленно, через силу, спустил ноги с кровати. Тело ныло единой, сплошной мышцей, каждая кость отзывалась глухим эхом боли. Он встал. Пол под ногами был нестабильным, как палуба корабля. И тут же вспомнилось – неудачное падение в темноте, подворачивание ноги. Правая ступня ответила на память острой, выворачивающей болью. Антон скривился, схватившись за спинку кровати. Ромка тут же бросился помогать, но Петров отмахнулся, стиснув зубы.       Выходя из палаты в полутемный коридор, Антон на миг задержался у зеркала на стене. Отражение заставило его внутренне содрогнуться. Лицо землистого оттенка, огромные фиолетовые мешки под глазами, волосы встали дыбом грязным гнездом. И прямо на лбу, аккуратным, почти хирургическим штрихом – свежий розовый шрам. Напоминание о том, что некоторые встречи оставляют на тебе метку навсегда. И что осмотрительность – не пустое слово.       Они вышли в пустынный коридор. Палата Антона была самой последней, упирающейся в глухую стену. Слева от её двери – ещё один проём, обитый стальной рифлёной плитой. Табличка на ней гласила: «Патологоанатомическое отделение». Морг. Ирония судьбы или зловещее напоминание – Антон не стал вдаваться в размышления.       – Ну, ну, не тяни! – Ромка, не в силах сдержать нетерпение, схватил его за локоть. Его пальцы всё ещё слегка дрожали. – Что там было?       – В общем... – Антон прислонился к холодной стене, чувствуя, как боль в ступне отдаёт в висок. И начал рассказывать. Слова выходили скупо, отрывисто, но в них была леденящая чёткость.       Он рассказал про чудовищного медведя-мутанта – Медвежутку, про то, как тот гнался за ним, ломая деревья. Про Алису, которая появилась будто из воздуха и спасла, а потом, у самой кромки замёрзшего пруда, взглянула на него пустыми глазами и без единого слова... утопила. Холод, темнота, падение в бездну.       И про другой мир. Снег, летящий вверх. Сгоревшую деревню. Хозяина Леса в маске козла, который явился не как разрушитель, а как... спаситель? Подаривший маску Зайца. И про гараж. Тот самый. В котором он нашёл единственное, что связывало два мира – безымянную чёрную кассету.       – Ну офигеть, – разочарованно протянул Ромка. – Снова я всё самое интересное пропустил.       – Наверняка то, что на кассете, – Антон понизил голос почти до шёпота, – будет нашим следующим шагом. У меня дома есть кассетный проигрыватель. Как только меня выпустят отсюда, мы...       Его перебило громкое, отрывистое цоканье каблуков по плитке. Антон повернул голову на звук и почувствовал, как кровь отливает от лица.       Из-за угла коридора вышла его мать. Карина. Лицо её было бледным, как бумага, вокруг глаз – тёмные круги. А следом за ней, тяжелой, размеренной поступью, – старший лейтенант Тихонов. Его взгляд был скрыт под козырьком фуражки, но ощущение исходившей от него холодной серьёзности было почти физическим.       Как только мать заметила Антона, она судорожно сунула Тихонову в руки свою сумку и, почти не глядя, рванула вперёд.       – Тоша!       Она врезалась в него, обхватив так сильно, что у него перехватило дыхание. Пахло её духами, домашней пылью и страхом. Потом она отстранилась, держа его за плечи, и вгляделась в лицо. В её глазах плавал ужас, гнев и безмерное облегчение.       – Что ж ты творишь, Тоша? – голос её сорвался на шёпот. – Я так перепугалась… Я уж думала, всё…       Слёзы, которые она сдерживала, наконец хлынули, оставляя блестящие дорожки на щеках. Антону стало мучительно стыдно. И бесконечно жаль, что он не может выложить ей всю правду – про парк, монстров, другой мир. Может, тогда бы стало проще. Но он лишь молча смотрел в пол, пока она снова прижимала его к себе, будто боялась, что он растворится или убежит.       Тихонов, терпеливо наблюдавший за этой сценой, решил прервать её. Он откашлялся – сухо, громко, официально. Звук был как удар хлыста.       – Петров, – его голос был ровным, без эмоций. – Нам нужно поговорить. Один на один.       Он намеренно обвёл взглядом Ромку и Карину, давая понять, что это – не просьба. Это – процедура.       Мать нехотя разжала объятия, её пальцы ещё на миг задержались на его рукаве, будто цепляясь. Антон оглянулся на Ромку. Тот побледнел ещё сильнее, быстро поднёс ладонь к горлу и сделал резкий жест вперёд-назад – яснее некуда: «Молчок. Ни слова».       – Ну… хорошо, – глухо согласился Антон.       Тихонов коротко кивнул и повернулся, его тяжёлые ботинки чётко отстукивали по полу. Он свернул к дверям, ведущим на лестничную клетку – место пустынное, без свидетелей. Антон, волоча больную ногу, поплёлся следом.       Дверь захлопнулась, отрезая больничный шум. Их окружал бетонный колодец лестницы, пахнущий сыростью и дезинфекцией. Полицейский открыл окно. В и без того прохладном месте стало еще холодней.       – По-хорошему, тебя для этого в участок нужно отвезти, – Тихонов, не глядя на него, достал пачку сигарет, по привычке постучал ею о костяшки пальцев. Его взгляд скользнул по грязным стенам, проверяя, одни ли они. –Расскажи-ка мне, как так вышло, что ты решил поплавать посреди зимы?       Он был уже вторым, кто задаёт этот идиотский вопрос. Антон почувствовал, как под ложечкой засосало от лжи.       – Я… – Нужно было срочно придумать что-то. Ромку Тихонов, видимо, уже опросил. Вот только Петров понятия не имел, какую легенду выстроил его друг. Оставалось упереться в самое простое. – Я закалялся.       Тихонов медленно вытащил сигарету, не торопясь прикурил. Пламя зажигалки на миг осветило его каменное, непроницаемое лицо.       – Правда? – Он выдохнул струйку дыма, странно выгнув одну бровь. Видно было – не купился. Вообще ни на грамм. Полицейский помолчал, давая тишине надавить. Потом спокойно, почти буднично, спросил: – Хорошо. А кто такая Алиса?       – А-алиса? – голос Антона предательски дрогнул, звук застрял где-то в горле.       – Вода в ушах осталась? – Тихонов и глазом не моргнул, в его тоне не было насмешки, только плоский, профессиональный интерес.       – Нет, – Антон заставил себя выдохнуть, сжимая кулаки в карманах так, что ногти впились в ладони. «Говори уверенно.» – Алиса… это моя подруга.       – Мгм, – Тихонов медленно кивнул, не отрывая от него взгляда. Его глаза, серые и холодные, как речной лёд, изучали каждую микродрожь на лице парня. Пауза затянулась на невыносимо долгие секунды. – Ты знаешь, что произошло в морге позавчера?       – Н-нет, – ответил Антон, чувствуя, как под коленями подкашивается. «Чёрт. Тихонов что-то знает. Или чует.» Неудивительно – заметать следы тогда было не до искусства, одна сплошная паника. – А что… произошло?       – Кто-то похитил труп твоей учительницы, – Тихонов произнёс это ровно, но каждое слово падало, как гиря. – На месте преступления – следы борьбы, клочья пуха от дорогой куртки… и какая-то чёрная, вонючая жидкость. – Его взгляд стал пронизывающим, будто он видел не только Антона, но и ту самую ночь, тот самый морг. Будто он всё знал и просто ждал, когда парень запутается в паутине лжи. – Ты всё-таки был знаком с Галиной Ивановной. Может, у неё были недоброжелатели… которые носили с собой пуховик и ведро чёрной краски?       «Пуховик… Чёрт, Катя…» – мысль ударила, как обухом. Её розовая дутая куртка.       – Слушайте, с таким успехом можете начать подозревать большую часть нашей школы, – выдавил Антон, пытаясь сделать голос твёрже. – Галину Ивановну никто не любил.       – Понятно, – Тихонов медленно, с намёком, потушил о перила недокуренную сигарету и метким движением отправил окурок в жестяную урну. Звук ударился эхом по бетонным стенам. Он развернулся к выходу, но на полпути остановился, не оборачиваясь. – Скажи маме, что я жду в машине.       Он сделал шаг вниз по лестнице, потом ещё несколько, и уже у самой двери бросил через плечо, с ледяной, почти отеческой укоризной:       – Ох, парень… С твоими выходками она скоро совсем поседеет.       Дверь захлопнулась, оставив Антона одного в сыром полумраке лестничной клетки. Воздух внезапно стал густым и тяжёлым, как вода в том пруду. Тихонов не поверил ни единому слову. В этом парень не сомневался.       Петров вышел с лестничной клетки обратно в коридор. Ромка, прислонившись к подоконнику, нервно теребил мятую пачку сигарет в кармане. Рядом, словно тень, стояла его мать, её взгляд впивался в дверь, из которой он должен был выйти.       – Ну что? – спросила она, и в её голосе звенела натянутая, как струна, тревога.       – Ничего, – Антон выдохнул, пытаясь сбросить с лица маску леденящего напряжения. – Мам, извини меня, пожалуйста. Я ослушался, заставил тебя снова сходить с ума. Я понимаю, как ты переживаешь. Но сейчас всё… нормально. Я просто очень устал. Может, давай я тебе позже позвоню?       Карина оглядела его с ног до головы – больничный халат, бледное лицо, новый шрам на лбу. Её взгляд стал мягче, усталее. Она вздохнула, словно выпуская из себя часть того страха, что сжимал её всё это время.       – Хорошо. Только не забудь позвонить. Обязательно.       – Ах, да, – Антон будто спохватился. – Тихонов… в машине ждёт.       Карина кивнула, ещё раз коротко, почти исступлённо обняла его – так крепко, будто впитывала в себя сам факт его существования, – и почти побежала к лестничной площадке.       Когда её шаги затихли, Антон медленно перевёл взгляд на Ромку. Тот уже не теребил пачку, а просто смотрел на него, ожидая удара.       – Что ты рассказал Тихонову?       – Ничего особенного… Слушай, я запаниковал, а он… он очень настойчивый, – Ромка почесал шею, глядя в пол. – Ну, я сказал, что ты пошёл в парк к какой-то Алисе. Только имя. И всё. Ни про ключ, ни про амулет, ни про… остальное. Он ничего этого не знает.       Камень с души Антона сдвинулся, но не упал. Не так всё плохо, как могло бы быть.       – Ладно… Надеюсь, меня завтра выпишут, – Антон помолчал, взгляд его стал остекленевшим, устремлённым куда-то вглубь коридора. – Пока я здесь… У меня есть теория. Нужно её проверить.       – Какая?       – То место, в котором я очнулся… Его окрестности… Они уж больно напоминали окрестности этой больницы. Что, если под ней, в том самом морге, откуда на нас напал… зомби… находится то же самое, что и в том мире?       – Слушай, это всё, конечно, здорово, – Ромка нервно оглянулся по сторонам, – но там сейчас ментов куча. И вообще, лезть туда одному – это самоубийство.       В его словах была голая, неприкрытая правда. Но Антон уже не мог остановиться.       – Я всё равно попробую. Может, получится…       – Антон. – Ромка шагнул вперёд и схватил его за плечо. Хватка была твёрдой. – Только… будь осторожен. По-настоящему.       Антон кивнул, не в силах выдержать этот полный беспокойства взгляд.       – Скоро тихий час. На нём и схожу. А пока… мне нужно время подготовиться.       Ромка понял намёк. Он ещё секунду смотрел на друга, потом коротко, по-мужски, пожал ему руку – сжимая так, будто пытался передать через это рукопожатие часть своей собственной осторожности. Затем развернулся и зашагал к выходу, его шаги эхом отдавались в пустом коридоре. Антон остался один, лицом к двери, за которой был длинный, уходящий в полумрак тоннель, в конце которого мерцает знакомая, стальная дверь.       Антон зашёл обратно в палату. Воздух в ней застоялся, пахло лекарствами и пылью. Он дошёл до своей кровати и тяжело опустился на скрипящий матрас. Теперь главное – план. Как пробраться в морг? Ромка говорил о полиции, но, может, их уже и нет. Главное – не напороться на главврача с его всевидящим взглядом.       Он потянулся к тумбочке, открыл дверцу. Внутри, на голой полке, лежали его вещи. Одежда, сложенная чужой рукой. И среди неё – два инородных тела. Кассета, чёрный пластик, тускло блестящий в полутьме. И рядом – маска Зайца. Трофеи, принесённые из-за границы реальности.       Антон взял маску. Она была лёгкой, почти невесомой. Папье-маше, дешёвая краска, знакомый до тошноты запах клея и пыли – точь-в-точь такие продавались в киоске у вокзала. Никакой мистической ауры, никакой скрытой силы. Просто кусок картона. Он покрутил её в руках, заглянул в пустые глазницы, провёл пальцем по наигранной улыбке. Ничего. Сущая безделушка.       С досадой швырнув маску обратно, он захлопнул тумбочку. Металлический звон прокатился по тихой палате.       Соседская кровать была пуста, одеяло аккуратно заправлено. Видимо, его уже выписали или увезли на процедуры. Тем лучше. Одиночество сейчас было его главным союзником.       Он вспомнил про обещание – позвонить маме. И тут же мысль наткнулась на препятствие: телефон. Его забрала Алиса. В парке. Казалось, это было сто лет назад.       Алиса… Теперь-то её мотивы проступали чуть чётче. Не убийца, а… проводник? Она не утопила его – она отправила. В тот мир, к Хозяину. Но чёрт побери, она могла бы и предупредить. Сказать хоть слово. А то со стороны выглядело так, будто она просто хотела избавиться от назойливого мальчишки, утопив его в ледяной проруби.       Так Антон и пролежал в своих раздумьях ещё добрый час, пока свет за окном не начал тускнеть. В палату зашла медсестра, позвала на обед, но он отказался, буркнув что-то про отсутствие аппетита. Наконец, по громкоговорителю хрипло объявили начало тихого часа. Пора.       Он встал с кровати, и каждый мускул в нём протестовал, ноя тупой болью. Подошёл к двери, прижался ухом к холодному дереву. Извне – мёртвая тишина, нарушаемая лишь далёким гулом системы вентиляции. Сегодня суббота, администрация разъехалась – это был плюс.       Пока всё шло неплохо.       Антон приоткрыл дверь и высунул голову. Коридор был пуст и погружён в полумрак, лишь дежурная лампа где-то вдалеке отбрасывала жёлтое пятно на пол. Медсестры не было видно – вероятно, она ушла в ординаторскую. Идеально.       Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь в палату, и замер перед другой – массивной, с табличкой «Патологоанатомическое отделение».       «Стремно что-то», – пронеслось в голове. Возвращаться в место, где на тебя напал оживший труп, не то чтобы сильно хотелось. Но, кажется, его личные желания уже давно никого не интересовали.       Он толкнул тяжёлую дверь. Она отворилась с тихим скрипом, впуская его в знакомый, леденящий душу воздух – запах формалина, хлорки и чего-то неуловимого, сладковато-тяжёлого. Пустота. Такая же, как и в прошлый раз. Только тогда с ним были Ромка, Бяша, Катя… Теперь он был один.       Антон сделал шаг вперёд. Его шаги гулко отдавались по кафельному полу. В конце длинного коридора слабо поблёскивали металлом три одинаковые двери. Но на этот раз Антон точно знал, в какую ему надо.       Пройдя ещё немного, Антон замер. Из-за двери по середине доносилось приглушённое шебуршание, а затем – голоса. Сдержанный, официальный разговор.       Он резко рванул вправо, где в нише стоял запылённый столик для инструментов, полуприкрытый старой ширмой. Пригнувшись, он втиснулся в узкое пространство между стеной и столешницей, затаив дыхание.       – …экспертиза показала, что жидкость носит органический характер, но идентифицировать её… сложно, – говорил мужской голос, ровный, лишённый эмоций. – Не кровь в привычном понимании. Что-то иное.       Шаги приблизились, раздались прямо за тонкой перегородкой. Антон вжался в тень.       – А что насчёт опроса персонала? – спросил второй голос, женский, с лёгкой хрипотцой.       – Никто ничего не видел. Но вели себя… странно. Особенно заведующий, Баатар Будаев. Уверен, он что-то скрывает. Нужно добиться разрешения на полный доступ к архивам видеонаблюдения. Только так установим, кто именно вынес тело.       – Хорошо, лейтенант Доронин. Ждём понедельника…       Шаги зазвучали снова, на этот раз удаляясь. Антон рискнул выглянуть из-за стола. В синеватом свете он разглядел две фигуры в полицейской форме – коренастый мужчина и высокая женщина – выходящих через главную дверь наружу. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.       Путь был чист. Отлично.       Антон вылез из укрытия, спина отзывалась скованностью. Он не стал медлить – шагнул прямо к нужной двери. Она была приоткрыта.       Он толкнул дверь, и та бесшумно поплыла внутрь. Комната, освещённая тусклой синей лампочкой, предстала в хаосе. Всё было перевёрнуто с ног на голову: следы активной работы полиции, разбросанные перчатки, порошок для снятия отпечатков на поверхностях. Стула, которым Ромка оглушил тварь, не было – наверное, увезли как вещдок. Но не это занимало мысли Антона.       Его взгляд притянуло к себе отверстие в полу. Слив для крови прямо под пустым, сдвинутым в сторону столом. Именно оттуда тогда, с противным бульканьем, вылезла она – ожившая плоть Галины Ивановны.       Сердце заколотилось гулко и тяжело. Антон, не раздумывая, подкатил стол на колёсиках – скрип прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине. Слив был закрыт тяжёлой чугунной решёткой. Но она была... слишком большой. Несоразмерно огромной для обычного стока. В это отверстие мог пролезть не просто человек – взрослый мужчина. Как это могло не вызвать вопросов у полиции? Или они просто не заметили? Или... не стали углубляться?       Мысли гнались одна за другой, но время работало против него. Он присел на корточки, пальцы нашли защёлки. Холодный металл обжёг кожу. С лёгким скрежетом решётка поддалась. Антон отставил её в сторону.       Под ней зияла тьма. Не просто отсутствие света, а густая, почти осязаемая чернота, из которой тянуло запахом старой крови, сырой земли и чего-то ещё... металлического, чуждого. Он не видел дна.       Не давая страху овладеть собой, Антон повернулся и опустил ногу в отверстие. Нога повисла в пустоте на мгновение, которое показалось вечностью. Потом носок ботинка нащупал перекладину. Холодное, липкое от влаги железо. Лестница.       «Я был прав», – мысль пронеслась с коротким всплеском торжества, тут же затопленного ледяной волной адреналина. Путь вниз существовал.       Он сунул в чёрную пасть вторую ногу, всей тяжестью тела опёрся на хлипкую конструкцию. Металл жалобно скрипнул под его весом. Антон начал спускаться. Каждый шаг вниз отдавался эхом в узкой, тесной шахте. Сверху, из освещённой комнаты, слабый синий свет выхватывал лишь его руки, белеющие на ржавых перекладинах, и затем быстро гас, поглощённый абсолютной тьмой. Снизу навстречу ему поднимался тяжёлый, затхлый воздух, в котором слышалось тихое, едва уловимое... бульканье. Или это кровь стучала в его собственных висках, он уже не мог отличить.       Наконец лестница закончилась, и Антон почувствовал под ногами твёрдый, неровный пол. Было темно – хоть глаз выколи. Только тончайшая струйка сизого света пробивалась сверху, не рассеивая мрак, а лишь подчёркивая его густоту.       Дыша через рот, Антон вытянул руки вперёд и начал двигаться вдоль стены наощупь. Пальцы скользили по шершавому, влажному бетону, натыкаясь на паутину и что-то склизкое. Память услужливо подсказывала: в той версии комнаты выключатель был слева от лестницы. Но здесь, в этой жуткой пародии, всё могло быть иначе.       Прошла целая вечность – на деле, наверное, минута – когда его пальцы нащупали шероховатый пластик. Выключатель. Антон нажал на него большим пальцем.       Раздался сухой щелчок, и комната озарилась резким, мертвенным светом ламп, закреплённых под потолком в решётках.       Антон зажмурился от внезапной яркости, а когда открыл глаза – дыхание перехватило.       Комната была точь-в-точь как в том ином мире. Тот же бетонный куб, та же гигантская, намертво вписанная в пол пентаграмма. Тот же пустой операционный столик у стены, прямо под выключателем. Но на этот раз он не был пуст. Его металлическая поверхность была залита липкой, тёмно-бурой кровью. Она стекала густыми наплывами на пол, образуя лужицы, ещё не успевшие полностью засохнуть. Воздух теперь откровенно вонял свежей плотью и железом. Создавалось жуткое, неоспоримое ощущение, что здесь только что кто-то работал. Комната дышала насилием.       Антон, превозмогая тошноту, отшагнул от кровавого стола к центру комнаты. И тут его взгляд уловил деталь, которой не было в прошлый раз. Справа от лестницы, в тени, стоял высокий, вертикальный шкаф – холодильная камера для тел. От него исходил волнами леденящий, искусственный холод, и его дверь слегка подрагивала от работы компрессора.       Ноги сами понесли его туда. Разум кричал остановиться, но любопытство, подогретое ужасом, было сильнее. Он схватился за холодную металлическую ручку, почувствовал, как мороз прилипает к коже, и рывком открыл дверь.       Картина внутри вышибла из лёгких весь воздух.       Антон отпрянул, горло сдавил спазм. Он едва успел прижать ладонь ко рту, заглушив рвущийся наружу крик.       Внутри, на полке, лежало тело. Галина Ивановна. Тот самый труп, который сейчас ищет полиция. Он был здесь. Лицо, обычно искажённое вечной строгостью, теперь казалось почти умиротворённым, бледным и спокойным под синим светом лампы холодильника. Глаза были закрыты. В отличие от прошлой встречи, от неё не исходило никакой угрозы. Она была просто мёртвой. Обыкновенно, жутко мёртвой.       Но этот вид покоя был обманчив. Антон инстинктивно потянулся к шее, где обычно висел амулет-коготь. Пусто. Он оставил его в палате. Если это тело снова шевельнётся – полагаться придётся только на собственные кулаки. А они сейчас дрожали.       Теория Антона подтвердилась со всей чудовищной очевидностью. Осталось теперь только разузнать у Алисы, что всё это значит. Он уже оборачивался, чтобы уходить, когда взгляд его упал на дальнюю стену, за импровизированной «кафедрой». Там, в глубине тени, зияла ещё одна дверь. Новая. Ранее её здесь не было.       И в этот момент сверху, сквозь толщу бетона, донеслись шаги. Тяжёлые, уверенные. О, нет.       – Вот чёрт, забыл сумку… Погодите-ка…       Голос был мужским, хрипловатым. Тот самый полицейский – лейтенант Доронин. Шаги замерли прямо над отверстием люка. Антону послышалось, как он что-то бормочет, потом шаги удалились – видимо, за той самой женщиной-коллегой.       Сердце колотилось, как отчаянный молоток. Варианта было два: вылезти сейчас, пока они отошли, и бежать со всех ног в палату, молясь, чтобы его не заметили. Или остаться здесь, в этой подземной могиле, и надеяться, что они не станут проверять дальние комнаты. Шансы были призрачными. Но если он уйдёт сейчас, второго шанса спуститься сюда может и не быть.       Решение пришло мгновенно, подстёгнутое адреналином. Антон бросился к той новой двери в глубине. Рывком открыл её, проскользнул внутрь и, прикрыв её почти беззвучно, прижался спиной к холодной поверхности.       Темнота за дверью была абсолютной, густой, как смола. Он шарил рукой по стене, пальцы скользили по шершавой штукатурке, пока не нащупали пластиковый выключатель. Он щёлкнул.       Свет вспыхнул, жёсткий и безжалостный.       Антон замер, не веря глазам.       Посреди комнаты стоял огромный деревянный стол, накрытый кружевной, белоснежной скатертью, нелепо-парадной в этом ужасе. Вокруг него были аккуратно расставлены несколько стульев. А у стены, в тени, стояло ещё три стула – пустых. Но самое жуткое было рядом. Старый, потертый шкаф.       Инстинкт подсказывал не делать этого, но ноги уже несли его к нему. Он потянул дверцу.       Запах ударил в нос первым – густой, сладковато-приторный, невыносимый запах гниющей плоти, перемешанный с металлом и химией. И тут же навстречу вырвался рой толстых, синих мух, жужжащий, наглый.       А внутри, заполняя шкаф почти до потолка, стояла огромная пластиковая бочка. И она была полна. До краёв. Обрывками кожи, волосами, бледными, обглоданными костями, тёмной, запекшейся массой. Это была не просто смерть. Это была бойня, упакованная в ёмкость для бытовых отходов.       Волна тошноты подкатила к горлу с такой силой, что Антон едва удержался на ногах. Мир поплыл, в глазах потемнело. Он захлопнул дверцу, заглушив жужжание и вонь, и, спотыкаясь, отпрянул.       Паника, чистая и животная, сжала горло. Нужно бежать. Сейчас же.       Он рванулся обратно к двери, ведущей в комнату с пентаграммой, но за ней как раз послышались голоса – уже внизу.       – А вот, похоже, и искомый труп, – сухо констатировал мужской голос, доносясь прямо из-за тонкой перегородки.       – Да уж… Придётся снова звонить в следственный комитет, немедленно. Появились новые обстоятельства, – отозвалась женщина, и в её голосе прозвучало отвращение. – Фу, здесь так воняет… Пойдём на улицу, выйдем, подышим.       Послышались шаги, скрип ступеней по лестнице. Они ушли. Наверх.       Антон остался стоять в центре комнаты с парадным столом, над бочкой с человеческими останками, слушая, как его собственное дыхание рвётся в мертвой тишине.       Только спустя две бесконечные минуты, когда звук шагов и голосов окончательно растворился в тишине, Антон смог выдохнуть. Он был уверен – теперь можно.       Он выскочил из комнаты, не оглядываясь на жуткий шкаф, проскочил мимо открытой камеры с трупом учительницы, не глядя на него, и вцепился в холодные перекладины лестницы. Поднимался он быстро, почти бежал, ступни больно бились о металл, каждый скрип отдавался в ушах оглушительным предательством.       Выбравшись наверх в помещение морга, он выскочил из него, не задерживая дыхания. Дверь в патологоанатомическое отделение захлопнулась за его спиной с глухим, финальным стуком. Он был в стационарном коридоре. Пустом, тихом, освещённом тем же тусклым ночным светом.       Антон вбежал в свою палату, захлопнул дверь и прислонился к ней спиной. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Ничего не изменилось. Кровать, тумбочка, пустая соседняя койка. Мир обыденности, в котором он пытался укрыться. Вся вылазка, по часам, заняла от силы двадцать минут. Но в его теле, в его нервах, в самой памяти ощущался след, будто он провёл в том подземном аду несколько мучительных часов.       Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. В горле стоял ком. Его тошнило – не от запаха, уже рассеявшегося, а от самого знания, от картины, врезавшейся в мозг: бочка, полная... этого. Он сделал несколько судорожных глотков воздуха, пытаясь унять подкатывающую волну. Расслабиться. Нужно было просто расслабиться. Но мышцы не слушались.       За окном послышался резкий звук – работающие моторы, хлопающие двери машин. Полиция. Они вернулись. Сейчас они спустятся туда, увидят труп, а потом... откроют ту дверь. Обнаружат тот стол. Найдут ту бочку.       Антон закрыл глаза. Усталость накрыла его тяжёлой, свинцовой волной. Слишком много. Слишком много ужаса, слишком много загадок, слишком много острых ощущений за эти несколько дней. Мир раскалывался на части, и он стоял на осколках, не зная, куда ступить, чтобы не пораниться ещё сильнее. Он свалился на кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок, слушая, как снаружи нарастает гул чужих голосов и сирен, врывающихся в его хрупкое, временное убежище.