Задержка

      Напряжение в комнате висело так плотно, что казалось, воздух можно резать ножом. Пьер ходил, его шёлковый халат развевался, а феромоны жжёного сахара и чистого отчаяния душили Одетт.       — Двенадцать часов, Уильям! Не библиотека! Он намеренно это делает! Он знает, что я не могу дышать, пока он не на месте! — Пьер ударил ладонью по спинке кресла. — И где наша бета?! Она даже не волнуется!       Оттава, дрожа, подняла на него свои серые, испуганные глаза. Она не осмеливалась встать. Для неё опоздание Джеймса было персональной катастрофой, но она была парализована страхом перед родительскими ссорами. Она тихо пробормотала:       — Я… я волнуюсь. Просто боюсь говорить.       Уильям, бледный, но сохраняющий остатки контроля, попытался взять ситуацию в свои руки. Он смотрел на Пьера с нескрываемым раздражением.       — Пьер, хватит. Твои обвинения его не вернут. Он — Вашингтон. Он умён. Возможно, у него возникли… сложности.       — Сложности?! Сложности — это забытый документ! А это — пренебрежение!       Скрип входной двери был не уверенным, а едва слышимым. Уильям первым двинулся в прихожую, а Пьер, сцепив зубы, последовал за ним. Одетт вскочила с пуфа, её тонкие руки прижались ко рту, не в силах удержать тихий, заглушенный стон.       Когда они увидели Джеймса, ссора мгновенно замерла.       Вашингтон стоял в дверном проёме, но это был уже не тот, кого они знали. Его обычно аккуратная одежда была изорвана и испачкана чем-то тёмным и липким, в некоторых местах белели белые пятна. Он опустил голову, его волосы были спутаны, а с виска текла тонкая струйка крови. Он держал руку, прижатую к боку, и его дыхание было рваным и поверхностным.       Пьер, увидев его состояние, мгновенно забыл о графике и контроле. Его лицо исказилось в выражении чистого, животного ужаса. Забыв про достоинство, он ринулся вперёд, не в силах сдержать себя.       — Джеймс! Что случилось?! Твоя одежда! Ты!       Уильям, более сдержанный, но с лицом, ставшим серым, подошёл с другой стороны, пытаясь осторожно приобнять его.       Джеймс вздрогнул от прикосновения Уильяма, словно от горячей плиты. Он не мог смотреть ни на одного из родителей Его тело дрожало, не от температуры, а от шока и дикой, чудовищной боли.       Он сделал один шаг вперёд, ища опоры, и его шаткое тело рухнуло прямо в грудь Пьера.       Париж, который секунду назад был готов кричать о несоблюдении правил, накрепко обхватил сына. Он почувствовал его мокрую, грязную одежду и неистовое, отчаянное биение сердца. Феромоны жжёного сахара моментально сменились на густой, вязкий аромат горечи и старой пыли — запах абсолютного, неконтролируемого горя.       Джеймс вцепился в ткань халата Пьера, как утопающий. Он не мог говорить, только рыдал, задыхаясь от слёз, которые сбрасывали с него последний остаток самообладания.       Наконец, после нескольких долгих, мучительных секунд, когда Пьер лишь крепко держал его, Джеймс смог выдавить слова, которые прозвучали так тихо, что Уильям едва расслышал их сквозь нарастающую тревогу.       — Друг… не пришёл… А потом… — Голос сорвался на хрип. Джеймс вжал лицо в шею Пьера, цепляясь за него, как за единственное, что осталось реальным в мире. — Они… они… Они меня изнасиловали... И бросили...       В комнате повисла абсолютная, ледяная тишина. Одетт, которая стояла у кресла, наконец-то издала звук — это был тихий, надломленный всхлип, похожий на звук рвущегося тонкого шёлка. Бета схватилась за сердце, её лицо исказилось от невыносимой жалости и ужаса, и она, не в силах смотреть, отшатнулась в тень.       Уильям, в отличие от Пьера, не смог сразу сдвинуться. Его лицо окаменело. Он смотрел на них обоих, и в его холодных зелёных глазах на мгновение промелькнуло нечто, похожее на чистую, животную ярость, направленную на невидимых обидчиков.       Пьер же не отпускал. Вся его истерика, вся его маска хитрой аристократии — рассыпалась в прах. Он держал своего сына, и его руки, которые всегда стремились к порядку и контролю, теперь просто прижимали его тело к себе, позволяя рыдать, не задавая вопросов. Он не знал, что сказать. Вся его утончённость была бессильна перед этой невыразимой, грязной травмой. Он просто держал.