Заставь дурака Богу молиться

Лимонный рассвет. Через пятнадцать минут подъем. Николай стоял на краю крыши, надеясь, что никто его не заметит. Белые волосы, сейчас расплетённые, развевал едва ощутимый ветерок. Глаза Николая были наполнены слезами. Горькими слезами отчаяния, страха и безысходности. Где-то прокричала птица. Лимонные лучи солнца постепенно окрасились в оранжево-красный, а после и в алый. «А моя кровь такого же цвета, как этот закат?»—пронеслось в мыслях у Николая. Он улыбнулся. Этот вопрос однажды задал ему Федор. Время шло. Когда рассвет потерял все оттенки невинности и полностью стал красным, Николай решился. Последний раз взглянув на небо, которое было похоже больше на кровоточащую рану, чем на создание Божье, он гордо задрал голову. —Раз умирать во грехе, то окончательно.—зачем-то вслух сказал Гоголь. Но, как ни старался, возгордиться у него не получалось. Устав пытаться, он просто сделал шаг. Звук падающего тела. Трава, которая начинала алеть. Крик какой-то монашки...Всего этого Гоголь уже не видел и не слышал. Его ждал покой. В закрытом интернате-монастыре соседи по комнате всегда близки. Вот и Фёдор с Николаем, которые жили в одной келье, делили совместный быт и всячески помогали друг другу, не сумев отрицать того факта, что они друг другу действительно дороги. Это проявлялось в простых мелочах: помочь при послушании, отдать свою просфору, поделиться сборником хоровых молитв или решить домашнюю работу в двойном объёме— простые действия, которые они повторяли каждый день, чтобы сделать его чуточку лучше. Чтобы хоть иногда получать свободное время, которое они проводили за игрой в шахматы, рассуждении о важных вещах, чтении книг. Все это доставляло удовольствие. Особенно, когда Федор вновь доставал из своего тайника очередную запрещенную книгу. Точнее, ту книгу, которую не одобрял Святой Отец. В их интернате был целый список разрешенной литературы, остальное же считалось запрещенным и чтением, которое не подобает Божьему человеку. Например, Отцу Сергию не угодили знаменитые «Ромео и Джульетта», «Маленький принц», «Шерлок Холмс» и остальные великие произведения зарубежной литературы. Вообще, в их монастыре, насколько помнил Николай, не было ничего разрешенного из-за рубежа. Почему-то Отец Сергий был помешан на том, чтобы все книги, читаемые детьми, были русских авторов. Гоголя этот запрет всегда бесил. Каждый раз парень раздражался просто до ужаса, вспоминая, что его ограничивают в выборе книг, но поделать с этим ничего не мог. К сожалению, страх того, что его поймают, был сильнее любопытства. Потому Николай ограничивался тем, что перечитывал детскую версию Библии, в которой были картинки, или житие какого-то святого. В этом он находил утешение. И все его страхи меркли, когда сосед по комнате приносил очередную "запрещенку". В отличии от Гоголя, Федор наоборот тянулся ко всему такому. И вот, он, часто поддаваясь своему греху, подобно Еве в Райском Саду, иногда мог достать из невесть какого источника запрещенную книгу. Гоголь сидел на подоконнике, что строго запрещалось правилами, и глядел в окно. Сгущающиеся над монастырем сумерки не предвещали ничего хорошего. Они обволакивали пространство, создавая удивительную ауру. Этот вечер казался Николаю странным и таинственным. Обычно такие вечера случались перед великим праздниками, вроде Пасхи или Рождества Христова, но сегодня день был самым обычным. Они с Федором отсидели все немногочисленные уроки, сходили на послушание, даже хорошо поели. Вновь заметив бледность друга за ужином, Гоголь без раздумий отдал ему добрую половину своей порции. Он обосновал данное действие тем, что «умственная деятельность требует больших затрат, а значит, и есть тебе, Федор, нужно больше!» На самом же деле, Николай знал об одном недуге Достоевского. Анемия, диагностированная еще до попадания в монастырь, не сказать, что отравляла жизнь, но явно приносила неудобства Федору. И Гоголь искренне пытался помочь, а потому часто отдавал свои порции еды. А еще он обзавелся странной привычкой: везде носить с собой перчатки. В любое время года. Даже летом у Николая в кармане находилась пара легких перчаток, которые он часто отдавал Федору, чтобы тот согрелся. Перчатки эти были тонкими, но грели достаточно, чтобы Достоевский мог чувствовать себя комфортно. А может, Федор просто врал Николаю о том, что перчатки помогают. Только самому Федору об этом и известно. Возможно, сегодняшний день казался Гоголю особенным из-за того, что у него появилось свободное время. Именно свободное время, а не пара часов после отбоя. Сейчас, по плану, воспитанники монастыря должны были учить уроки или читать молитвы, а может, добровольно вызваться помогать старшим монахиням. Николай был уверен, что никто бы не пошел делать все вышеперечисленное. Парни предпочитали болтать друг с другом, устраивать странные игры, а может, просто спать, но никак не тратить драгоценные часы на зубрежку или очередную работу, за которую они уже не получали даже простого «спасибо». Размышления Гоголя прервал тихий скрип деревянной двери, петли на которой пора было смазать, но никто этим никак не мог заняться. Вернулся Федор, его единственный лучший друг и сожитель. Николай тут же улыбнулся. Он сам не знал, почему, но при виде Достоевского ему всегда хотелось улыбаться, смеяться, громко говорить и в целом делать все, чтобы вытянуть хоть какую-то реакцию. Это было забавным и никак не надоедало. Особенно Николай любил, когда Достоевский срывался. Начинал ругаться или злиться, а может, даже кричать, поддаваясь гневу. Гоголь всегда смеялся над этой реакцией до слез. И, если честно, сам не понимал, от чего ему столь весело, когда его ругают. —Здравствуй, Федор. Как житие твоё?—Николай знал, что слово «житие» в нынешнем варианте употребления—жанр описания церковной жизни. И всё-таки он продолжал обращаться с этим словом к Федору, подразумевая формулировку «жизнь». Достоевского это поначалу бесило, но позже он смирился с подобными замашками Гоголя. —Здравствуй, Николай. Все чудесно,— ответил Федор, подходя к кровати и вытаскивая из внутреннего кармана пальто небольшой сверток прямоугольной формы. Не трудно было догадаться, что это. Гоголь, приметив очередную "запрещенку", присвистнул и спрыгнул с подоконника. —Снова нарушаете, товарищ?—Николай подошёл к кровати Федора и бесцеремонно плюхнулся на нее, зная, что Достоевский этого терпеть не может. —Нарушаю, брат мой.— Ответил Федор без тени улыбки. Он не отреагировал на провокацию Николая, лишь сел рядом, аккуратно раскрывая сверток. В нем оказалась книга в темной обложке, на которой было написано: «Ромео и Джульетта». Николай слышал об этом произведении раньше, но никогда его не читал, да и сюжет, что ему рассказывали когда-то, позабыл. —О чем книга?— заинтересованно спросил он, оглядывая обложку. —О любви.—Федор оглядел обложку на наличие неровностей. Убедившись, что все в порядке, он раскрыл книгу. Черный текст на белых страницах, ничего особенного. И тем не менее, Николай знал, что эта вещица досталась Фёдору весьма и весьма непросто. Какое-то время они сидели в молчании. Федор рассматривал книгу, а Николай за этим наблюдал. Он знал, что сегодняшнюю ночь Достоевский проведет за письменным столом, а лампа, служившая в качестве ночника, останется включенной до утра. Знал, что Фёдор будет читать до победного. До тех пор, пока глаза не устанут настолько, что перестанут доносить до мозга смысл прочитанных строк. Из-за недосыпа Достоевского, они оба опоздают на утренние молитвы и будут за это наказаны, а вечером, наконец-то освободившись, будут сидеть на подоконнике и говорить. Возможно, даже о чем-то не церковном. О том, что за пределами монастыря. О внешнике, как они называли свободный мир. Мир, где нет послушаний и наказаний, где можно молиться, когда вздумается, а не по расписанию. Тот мир, который никогда не будет им доступен. Но все это должно было случиться потом. Завтра или послезавтра, смотря, когда Федор решит начать чтение. А пока они сидели и рассматривали заветную книгу, думая каждый о своем. —Федор.—тихо позвал его Гоголь. За окном совсем стемнело. Фонарей на улице не было, а включить свет при входе Достоевский не удосужился, так что они так и сидели в темноте. —Как думаешь, можно ли стать свободным, но при этом продолжая верить в Бога?—голос Николай стал совсем тихим. Он говорил о том, о чем нельзя говорить даже с самым близким. И все же, интерес пересилил мораль, так что Гоголь, словно надеясь, что Господь не услышит, тихо-тихо задал заветный вопрос. —Ладно,—гоголь вздохнул, поднимаясь с кровати.—Чай, так чай. С этими словами он вышел из комнаты, а пару секунд спустя зажёгся свет. Выключатель находился в коридоре, что все считали крайне неудобным. И все же, поделать с этим было нечего, так что воспитанникам монастыря оставалось мириться с этим неудобством также, как и со всеми остальными в этом странном месте.