Заставь дурака Богу молиться

Николай стоит посреди большого зала. На стенах висит бесчисленное количество разных икон. По периметру зала расставлены подсвечники, но свечи в них не горят. Сильно пахнет ладаном. Николай совсем один. Он оглядывается, словно пытаясь найти кого-то. А может, он ищет выход? Гоголь сам не знает. Его взгляд блуждает по стенам зала, натыкаясь то на подсвечники, то на иконы. Святой Николай Чудотворец, Святая мученица София, Святая мученица Ксения… Гоголь задерживается на самой большой и величественной иконе. С полотна на него смотрела сама Богородица, держа на руках маленького Иисуса Христа. Николай не понимал, почему, но именно это изображение приковало его взгляд. Он мгновенно позабыл и о подсвечниках, и о том, что что-то искал, и о других иконах. В его голове остался лишь этот образ Святой Девы Марии с сыном на руках. Внезапно свечи в двух подсвечниках, что стояли по бокам от изображения Марии, вспыхнули. Все до единой. Но Гоголь не испугался, не сделал шаг назад — он остался стоять на месте, скованный образом Девы Марии. Он и сам не понял, когда изображение начало меняться. Сначала лицо Марии приобрело более суровое выражение и бледный оттенок, а потом из её глаз потекли слёзы. Не простые слёзы. Кровавые. Икона плакала кровью. Потом и Иисус, который лежал на руках матери, начал плакать кровью. Они смотрели на Николая укоризненно, зло. И тогда Гоголь испугался. Он сделал шаг назад. Его толкнули в спину, заставляя вернуться на исходную точку. Николай вновь попятился, но кто-то толкнул его вперед так, что парень упал на колени перед плачущей иконой. Кровавые слёзы с лица Марии капали ему на макушку, окрашивая белые волосы в алый. Гоголь был не в силах поднять голову и встать с колен. За спиной раздался до боли знакомый голос: Голос Федора. Точно он. Тогда Гоголь понял, что ни за что не обернётся. Даже если его будут заставлять, если попытаются убить, если убьют — он не встанет. Не обернётся. Не посмотрит в глаза Федора, в которых сейчас плескалось разочарование и презрение. Он проснулся среди ночи в холодном поту. Федор сидел за столом. Лампа была включена и слабо освещала комнату. Присутствие Достоевского слегка успокоило Николая, и он, полежав в кровати около получаса, вновь погрузился в сон. *** Учитель долго и нудно рассказывал какую-то очередную историю из своей жизни. Якобы, как он повстречался с самим архангелом. Николай не слушал. Он лежал на парте, свесив одну руку, и рассматривал Федора, которому тоже было мало интересно слушать, как их преподаватель свихнулся. В классе вообще царила очень своеобразная атмосфера. Первая половина учеников спала. Вторая половина — засыпала. Один лишь Федор сидел прямо, но даже он не слушал нудятину, которую так усердно рассказывал учитель третий раз за последнюю неделю. Гоголь пока не успел запомнить имя преподавателя. И спросить было не у кого: ученики даже не пытались вспомнить его. Кличками или прозвищами в монастыре пользоваться запрещалось, поэтому воспитанники говорили: «учитель литературы» или «преподаватель по математике» или «педагог по истории» и тому подобное. Ученики никогда не уставали придумывать различные варианты, как обозначить слово "учитель". Это было весело. Особенно, когда от соседа по парте слышишь восклицание: «наставник по церковнославянскому поставил мне тройку!» Это веселило больше любых шуток. Кажется, преподаватель наконец распознал, что классу не слишком интересно слушать про его удивительную встречу. Он посуровел и, хмурясь, снял очки. Пока протирал их краем рубашки, вновь начал говорить: — а теперь опрос. Житие Святой Софии нам расскажет... — учитель сделал драматическую паузу, но всем, если честно, было плевать. Спать хотелось сильнее, чем переживать из-за оценки. — расскажет.. Гоголь. Прошу вас, молодой человек. — Николай, не ожидав услышать своё имя, тут же встрепенулся. — любовь. — тихо подсказал Федор, не глядя на Гоголя. — и Любовь. — покорно повторяет за ним Николай, кивая. — однажды правитель Рима узнал, что они — христиане, вызвал к себе, повелел поклоняться его идолам... — Николай нес откровенную чепуху. Точнее, он говорил почти правильно, но настолько в общих чертах, что за это можно было поставить не выше тройки. И все же, закончив рассказ, он заметил, что препод слегка недовольноглядит на него. — как не полный? Я же все рассказал! — преподаватель, которому не терпелось вызвать кого-то другого, недовольно взглянул на Гоголя. — если назовёте мне имя императора, который вызвал к себе Софию с детьми — поставлю пятёрку. — Гоголь не знал ответа на такой вопрос. Он молчал какое-то время, пока не услышал шепот Федора справа: «Адриан». — Адриан! — довольно сказал Николай, улыбаясь. Преподаватель же напротив, посерьезнел. — садитесь, Гоголь. Пятёрка. — Николай угукнул, сев на место. *** Николай и Федор брели по коридору, в сторону небольшой комнатки, которую называли сестринской. Это был рабочий кабинет всех немногочисленных сестер, работавших в монастыре. Именно там можно было найти их практически в любое время дня, а ночью там оставалась одна дежурная сестра, которая приглядывала за крылом, в котором спали воспитанники. Сегодня же Гоголь и Достоевский должны были чем-то помочь сестре Анне в качестве послушания. Они, если честно, понятия не имели, в чём вообще могла потребоваться их помощь. Комнаты они не убирали по приказу отца Сергия, мол, не положено мужчинам этим заниматься. Чем-то вроде стирки тоже не занимались: все лежало на плечах старших сестер. Парней совсем редко приставляли делать «женскую» работу: когда рук критически не хватало. И вот, сейчас, по пути к сестре Анне, друзья ломали голову, зачем же их позвали. — послали бы по одному. — спокойно отвечал Федор. Он шёл, запустив руки в карманы, что было крайне нежелательно. И все же, сейчас Достоевскому слишком холодно, чтобы думать о каких-то там правилах. — я предполагаю, что эта работа как-то связана с предстоящим спектаклем в честь Рождества Христова. — Федор оставался спокоен. Он не обратил на эмоциональный всплеск Николая никакого внимания. — да? — Гоголь тут же успокоился. — а мы ставим спектакль?.. — да, Николай. Мы ставим спектакль. Отец Сергий объявил об этом два дня назад, за завтраком, на который ты, почему-то, не явился. — меня позвала к себе сестра Варвара! Ей нужно было помочь с цветами! — тут же оправдался Николай. Да, звучало абсурдно. Какие такие цветы требуют помощи в девять утра?.. И все же, он не врал. Сестра Варвара действительно вызвала его в ту самую комнату, куда они сейчас шли, и сказала, что её цветочки на подоконнике требуют немедленной пересадки. Взамен на помощь она дала Гоголю конфету, так что тот и не жаловался. — вы вовремя, мальчики. Ответьте мне на один вопрос: вы умеете шить? — сходу спросила сестра Анна, поставив кружку на столик. Она встала со своего места и отошла куда-то в сторону. Начала что-то искать. Николай и Федор переглянулись и ответили хором: — нет. — да! И тут же удивлённо посмотрели друг на друга. Сестра Анна же обрадовалась. Она наконец нашла то, что так усердно искала и выложила на стол несколько кусков ткани. — удивительно. — пробормотал Федор, вновь уткнувшись в учебник. Он был шокирован. Ему казалось, что такой шумный и взрывной человек, как Гоголь, не умеет ничего, кроме как языком молоть. — удивительно то, что ты не знал об этом раньше. — Николай хихикнул. — а здесь вот нужно слегка подрезать, а потом сшить. Справитесь? — сестра Анна наконец выпрямилась и взглянула на Николая. — конечно! — Гоголь улыбнулся. Он не все понял до конца, но в случае чего рассчитывал на свою смекалку и на смекалку Федора. — а сколько у нас времени на это? — весь день. Отпущу вас сразу, как закончите. — Сестра Анна взяла чайник за тонкую ручку и налила напиток себе в кружку. — будете чай? — да. — снова хором ответили парни. Пару минут спустя они уже пили чай, сидя за столиком. Сестра Анна ушла, сказав, что дальше мальчики управятся сами, и что ей нужно помогать другим сёстрам. Воспользовавшись тем, что они остались одни, Федор и Николай решили сначала попить чай, пока горячий, и уже потом приступить к работе. — Николай? — спрашивает Федор, поднимая со стола обломки сломанной иглы. — а? — Гоголь не сразу смотрит на руку друга, а когда всё-таки смотрит, то смеётся. — она сама сломалась, клянусь тебе! *** — Федор, ты не замёрз? — Гоголь взглянул на Достоевского, который чихал уже третий раз за последний час. — немного. — Достоевский вновь чихнул. — мм.. давай чай сделаю? — разве это не воровство? Грех, получается. — на этих словах Николай перестал смеяться и посерьёзнел. — грех?.. — уже тише спросил он, глядя на Федора. — да, грех. Помнишь заповеди? «Не убей, почитай родителей, не укради...» — Федор фыркнул. — нарушил ты их. Запиши куда-то, на исповеди расскажешь. — угу.. — Николай, уже менее радостный, вернулся к столу и вновь принялся за работу. Гоголь сидел на своей кровати, скрестив ноги по-турецки, и смотрел на Федора, который что-то писал за столом. Наверное, очередную домашнюю работу, на которую Николай давно забил. — Федор, как думаешь, что там во внешнем мире? — всё то же, что и у нас. — ответил Федор, откладывая ручку. — нет, у них не может быть так же, как у нас. У них должно быть по-другому хотя бы что-то! — возмущённо сказал Николай. — ну, значит что-то у них по-другому. В основном всё то же самое. — Федор вздохнул. — и что, по-твоему, отличается? — Николай заметил, что Достоевский ежится. Снова замёрз. Гоголь встал с кровати, подошёл к столу и взял руки Федора в свои. Начал аккуратно их растирать. — не знаю я. — Федор слегка удивлённо глянул на действия друга. — ты же в курсе, что из-за анемии кровь у меня не прильнёт к рукам? Ты их согреваешь только за счёт трения, что является.. — Федор. — внезапно оборвал его Николай. — рукам теплее? — теплее, но... — Достоевский вновь хотел начать доказывать, что это тепло кратковременное, но Гоголь опять его оборвал. — ну вот и молчи тогда. Сиди и молчи, а я буду греть тебе руки и рассуждать, что же там, во внешнем мире. Хорошо? — Гоголь поднял голову и взглянул на Федора. Его глаза — один светло-голубой, другой зелёный, выражали мольбу. Ему не хотелось спорить с Федором касательно его анемии. — ладно... — буркнул Достоевский, не в силах противостоять чарам Гоголя. Довольный Николай вновь опустил голову. — ну вот и чудесно! Мне кажется, что во внешнем мире несколько иное.. устройство мира! Федор внимательно слушал все рассуждения Гоголя. Где-то кивал, где-то хмурился, но не перебивал, как и просил Николай. А рукам действительно становилось теплее.