Вечный город

Странно просыпаться от крика после забытья. В этих горах никто не кричит, кроме птиц да ветра, и поначалу Пилату кажется, что это сон — о, его сны куда занимательнее неотличимых друг от друга дней, но крик повторяется, живой, человеческий. Банга поднимает голову и уши. Пилату отчаянно жаль пса. Банга, в отличие от него самого, ни в чем не виноват и не заслужил заточения в саду. Впрочем, приходится быть циничным: если бы не Банга, Пилат бы сошел с ума. Благодаря собаке разум еще теплится в нем. Благодаря Банге, да долгим промежуткам забытья, да, может быть, воспоминаниям о философе. Философ, Иешуа Га-Ноцри. Преступник, мудрец, чародей. Тот, кто за считанные минуты перевернул мир с ног на голову — а потом умер, потому что Пилат не посмел рискнуть положением… нет, об этом он старается не думать. Вместо этого представляет, как могло быть: как отправился бы с философом на прогулку, как забрал бы его в Кесарию, как спас, как спрятал. Эти-то мысли и позволяют сохранить рассудок, хоть и вызывают боль, будто что-то внутри воет на одной ноте, негромко, тоскливо и неумолчно. Крик повторяется. Пилат кладет руку между настороженных ушей Банги, гладит шелковистый собачий лоб. И вдруг различает слова. «Свободен, — кричит человек. — Свободен! Он ждет тебя!» Что-то происходит от крика. Пилат не сразу верит, но эхо катится по горам от вершины к вершине и не затихает, а набирает силу, и само основание гор начинает дрожать. Гул рождается глубоко в недрах, поднимается и крепнет. Стены трясутся и вдруг идут трещинами — а затем с оглушительным грохотом рушатся. Пилат вскакивает. Вокруг его кресла остается лишь крошечная площадка. За ней — черный обрыв. Грохот утихает, и тогда над чернотой вспыхивает город, полный золота, белого камня и цветущих деревьев. Под ногами, совсем рядом с Бангой, появляется дорога из чистого света. Банга жмется к коленям, обнюхивает посеребренные камни. Фыркает, не найдя ничего дурного. Дорога между тем ширится и взмывает от края пропасти к городу, а в груди Пилата, совсем как недавний гул, рождается надежда, что это — не видение, не долгожданная смерть. Что кричащий человек не соврал: там, на середине дороги и правда ждет он. Первым по дороге бросается Банга. Пилат делает осторожный шаг, затем еще. Кажется, что он слишком стар и что от неподвижности ноги не послушаются, но с каждым шагом движения становятся все легче, в мускулы возвращается сила, и вот уже хочется не просто идти — хочется взлететь. Серебристая дорога выглядит невесомой, но обретает плотность под лапами пса, и Пилат идет все быстрее и быстрее, пока не срывается на бег. Тонкая фигура вырастает среди дороги внезапно. Пилат успевает нагнать Бангу, чтобы увидеть, как пес резко останавливается и припадает на все четыре лапы. Хвост виляет по серебряным камням — Банга заходится в радости при виде человека, и человек протягивает псу руки в ласковом приветствии. Иешуа. Конечно, это Иешуа. Разорванный хитон обнажает плечо и ключицу, на лице — следы побоев, на кистях и ступнях кровавые раны. Но глаза сияют. Иешуа поднимает взгляд и улыбается, глядя на Пилата. Пилат преодолевает последние шаги и падает на колени перед ним. Слова и рыдания вырываются вперемешку и сплошным потоком, обо всем сразу: о своей должности, о кесаре, об Иудее; как ошибся, как был наказан, как видел во сне и мечтал закончить тот разговор. Как виноват, как чудовищно, непоправимо виноват. Иешуа гладит его по волосам. Шепчет: — Хороший мой, бедный мой. Ну что ты, мой игемон. Ну не плачь. Пилат открывает глаза и вдруг видит еще одно чудо: на узких смуглых ступнях, на кистях затягиваются раны, а на лице выцветают синяки — пока, наконец, не исчезают совсем. Философ невредим. Пилат смотрит и не может насмотреться. Иешуа такой красивый. И совершенно точно живой. — Так казни не было? Прошу, скажи, ее не было? Лицо Иешуа искажается от боли и сострадания. Он говорит: — Она была, игемон. — И, прежде чем Пилат успевать упасть в бездну отчаяния, добавляет: — Но все позади. Теперь мы свободны. А потом протягивает руку и добавляет: — Идем? Пилат не спрашивает, куда, просто принимает ладонь и встает. С Иешуа — куда угодно. *** Город и правда золотой. Здесь будто нет времени, хотя день и ночь приходят в свой черед, полуденный зной сменяется вечерней прохладой, цветы открывают и закрывают свои венчики. Иешуа всегда рядом. Они подолгу разговаривают и гуляют по саду, или молча созерцают закаты и рассветы, или, пока солнце в зените, дремлют, касаясь друг друга. — Что было бы, — спрашивает Пилат, — если бы я тогда забрал тебя в Кесарию? Иешуа сонно мычит и гладит его по волосам. — Я думаю, мы бы закончили тем же. Только наш земной путь был бы дольше. Но теперь, — он открывает глаза и в голосе появляется лукавство, — мы всё наверстаем. Кажется, что здесь нет земных желаний, но можно лечь и уснуть; можно пить вино, есть пищу и наслаждаться вкусом. И, конечно, можно проводить ночи в объятиях друг друга. Еще в первый день Пилат делает то, что следовало сделать много раньше: притягивает философа к себе и целует так, как хотел все эти сотни лет, как видел в неясных снах. Теперь все реально и повторяется каждую ночь. Страстный, умелый рот Иешуа, будто это и не философ, а сам Эрос; ласковые руки и податливое тело — или, напротив, твердая плоть и настойчивое желание обладать. Они пробуют все то, о чем Пилат мечтал открыто и в тайне, и то, о чем даже не задумывался. Находят друг в друге отклик сотнями разных способов — а после засыпают, утомленные ласками. Иешуа говорит, что теперь им доступна земная жизнь, изменившаяся за две тысячи лет до неузнаваемости, как доступен и этот вечный город, неизвестно откуда взявшийся. Но они не спешат. Обоим хорошо и здесь.