***
30 декабря 2025 г., 21:52
Из плотного дурмана сна Цзян Чэна вытащила вовсе не собственная прихоть, а настойчивая ласка, граничащая с грубостью. Резкие размашистые движения. Влага. Прямо на лице. Он попробовал отмахнуться от напора, но вышло откровенно плохо, а противник, почувствовав преимущество, принялся исполнять свою дьявольскую пытку еще изощреннее.
— Да чтоб тебя!
Открыть рот стало ошибкой. Непоправимой и обидной. Цзян Чэн искренне попытался отплеваться, но все потуги вышли абсолютно тщетными. Срочно нужен был душ и целый тюбик мятной пасты.
— Фея! — запротестовал он сильнее и уже руками постарался отодвинуть собаку от себя, но годовалая хаски отказывалась сдаваться и принялась нализывать ему лицо с куда большей прытью. — Засранка…
Все же умудрившись выбраться из собачьего плена, Цзян Ваньинь тяжело вздохнул и посмотрел в окно. Предрассветные сумерки даже из теплой комнаты казались густыми и влажными, а медленно падавший снег — издевательски прекрасным. Одно только то, что он шел, в принципе было удивительно. Слишком мягкий климат в этой части страны, слишком ласковое море. Снег поверх его дремлющих волн — нелепый саван, ошибка системы. Манящая магия, к которой нестерпимо хочется прикоснуться. Цзян Чэн привык к снегу. А вот как к холоду и снежной буре относились «местные», все еще оставалось для него большой загадкой.
Фея нетерпеливо виляла хвостом и порыкивала. Требовала прогулки. В особняке хватало прислуги, но пушистая девчонка все еще была щенком и доверяла только своим. Цзинь Лин, ясное дело, в столь ранний час дрых без задних ног, уставший после длительного перелета. Отправляться в путешествие с собакой то еще удовольствие, но парня не волновали мелочи, пока все проблемы за него решает дядька.
Это он настоял на том, чтобы провести Новый Год и каникулы в особняке. Даже если бы Цзян Чэна пытали, он не смог бы ответить на элементарный вопрос: «Почему?», ведь узнать у племянника настоящую причину так и не смог. Жуланя как магнитом тянуло к этому месту и зимой, и летом. Он обожал сам дом — внушительный и старый, хоть и отреставрированный, мог часами бродить по расстеленным вокруг особняка садам, инспектировать оранжереи. Летом его не выгнать было с пристани, возле которой росли в своей удивительной красоте лотосы. Чуть поодаль от берега уже много лет возвышалась на сваях плавучая беседка. Сколько книг там было перечитано — не счесть. О скольком Цзян Ваньинь и его племянник там умудрились и поговорить, и помолчать.
«Это семейное, — смеялся Вэй Ин. — Этих рыжих за уши не оторвать от того, где все блестит»
Цзян Чэну поспорить с этим было сложно, ведь Цзинь Лин куда больше походил на Цзиней, чем на членов семьи Цзян. От покойной нынче сестры, казалось, племянник не взял вообще ничего. Только что-то мимолетное, нежное, мягкое иногда мелькало в его взгляде, что напоминало Цзян Чэну о том, как Яньли смотрела когда-то на него самого. В остальном же облике Жуланя угадывались только черты клана Цзинь. Та же высокомерная вспыльчивость, надменность и холодность, что и у его отца. Та же изысканная красота, что и… — Да, идем уже! — фыркнул Цзян Чэн на беснующуюся собаку. Он собрал волосы в небрежный пучок. Натянул теплое пальто с отороченным мехом воротником прямо поверх пижамы. Вряд ли в половину шестого утра он встретит во дворе даже прислугу — стесняться было некого. Всунув ноги в подобие валенок и взяв для приличия поводок, почему-то оказавшийся в его комнате, Цзян Ваньинь вышел из своих покоев и направился прямиком вниз. Дверь в комнату племянника ожидаемо оказалась приоткрыта — собаке же как-то нужно было до выгульщика добраться. Решив разобраться с юным исчадием ада позже, Цзян Чэн смело выплыл на улицу. Фея тут же понеслась в сад. Негоже оставлять непотребства неубранными, но плотная перина снега вокруг особняка намекала, что в основную часть сада сейчас никто не ходит. Собака могла резвиться там, сколько влезет. Цзян Ваньинь же поплотнее укутался в пальто и принялся рассматривать небо, на котором уже появились первые признаки рассвета. Нежно-розовые, желтые, фиолетовые полоски, словно слои желе, украшали горизонт, намекая на скорое появление морозного солнца. В этом году зима выдалась особенно безжалостной. Он обошел особняк по кругу, следя за тем, как Фея валяется в снегу. Мыть ее придется Цзинь Лину — отделаться от этой обязанности парню точно не удастся. Цзян Чэн племянника жалел в виду возраста — мальчишке недавно исполнилось восемь — но и строго следил за тем, чтобы он не нарушал договоренностей. Собака в доме появилась только после заверений о том, что Цзинь Лин сам будет за ней ухаживать. Слово нужно держать. Решив, что получасовой прогулки Фее хватило с головой, Цзян Чэн поманил собаку в дом. Но хаски, принюхавшись, бросилась вглубь сада с такой скоростью, что простых команд для ее возвращения к хозяину не хватило. Чертыхаясь и подпрыгивая, мужчина направился следом, славя работников поместья за то, что к основным объектам осмотра в наиболее «жилой» части сада они все же расчистили дорожки. Так он и оказался перед одной из оранжерей. В стеклянной парилке горел свет. Фея уже рыла подкоп, столкнувшись с закрытой дверью. — Прекращай! — рявкнул Цзян Чэн, но собаку, естественно, это не остановило. — Да что тебе там нужно?! Он открыл дверь в теплицу, чем хулиганка тут же воспользовалась. Шипя на все лады ее имя, Цзян Ваньинь пробрался следом. Глазам пришлось привыкать к свету, а еще к буйству красок, окружившему их с собакой со всех сторон. Ряды столов и этажерок, на столешницах которых располагались сотни — нет — тысячи орхидей всех цветов и размеров. Он замер, полной грудью вдохнул. А после… — Вот ведь… Ты одна пришла? Ну-ну… прекрати! Цзян Чэн осторожно выглянул из-за стола с рассадой. Фея скакала вокруг хозяина оранжереи, пытаясь облизать и ему лицо, а он выставлял вперед руку, с которой успел стащить рабочую перчатку, в попытках защититься. Широкая улыбка на лице мужчины, его светящиеся восторгом глаза, его аккуратно собранные волосы, плавные черты лица, лишенные и намека на усталость или недосып — все в нем казалось теплым, домашним и уютным. Цзян Чэн скривился от собственных мыслей и физически ощутил, как на лбу предательски запульсировала жилка. — Где твой хозяин, я спрашиваю? — со смешком повторил владелец поместья. — Он явно не в курсе, что ты шастаешь тут ни свет, ни заря. — Фея! Удивительно, но собака послушалась мгновенно. И тут же оказалась у ног Цзян Ваньиня с абсолютно невинным выражением на шальной морде. Не придумав ничего лучше, мужчина пристегнул поводок к ошейнику и обмотал его вокруг одной из опор, поддерживающих купол оранжереи, да так плотно, чтобы собака не могла носиться вокруг и сбивать горшки с растениями. — Извини. Не уследил, — сухо буркнул он и сделал вид, что очень увлечен цветками, напоминавшими по цвету разбавленную молоком раздавленную чернику. — Ничего. Как долетели? Извини, я вчера не дождался, просто… — Нормально… — … было много работы. — … забей. Стоило им обоим замолчать, как в оранжерее повисла странная неловкость. Не приятная и пряная, а отрезвляющая и скучная. Цзян Чэн ненавидел сюда приезжать из-за нее, как минимум. Он демонстративно цыкнул, а после поплыл вдоль ряда столов, распахнув пальто — в помещении все же было довольно жарко, проигнорировав направленный на себя мягкий взгляд и едва заметную ухмылку. Хозяин цветочной плантации пожал плечами и натянул обратно перчатку, собираясь вернуться к работе. Мимолетно оглядев его рабочее место, Цзян Чэн понял, что занимался мужчина пересадкой подращенных орхидей в горшки побольше. Он не разбирался в цветах и прочем таком… сельском. Мысли Цзян Чэна с юности были заняты цифрами и всякого другого рода скучными вещами. Он считал себя плебеем, далеким от романтики загородной жизни, от истиной красоты искусства и величия оставленных предками ценностей, но зато гордился своим умением делать деньги буквально из воздуха. Раньше он и не думал о создании собственной империи, но с тех самых пор, как сестра и ее муж погибли в аварии, а заботы о племяннике легли на его плечи, мир перестал иметь в своем составе множество оттенков. Он был либо белым и полным, либо пустым. Цзян Ваньинь предпочитал обитать на светлой стороне. Откровенно говоря, если бы собака не затащила его сюда, то вряд ли его нога ступила бы на запретную территорию еще лет двадцать. А то и дольше. И даже в следующем перевоплощении. — В прошлый раз я обещал А-Лину несколько луковиц, — не отрываясь от работы, будто и не замечая заинтересованность гостя, проговорил хозяин. — В спешке мальчишка обо всем забыл. Ты сейчас смотришь на то, что из них выросло. Цзян Чэн хмыкнул, уставившись на крупные и сочные лепестки иссиня-черной орхидеи. — Красивый экземпляр, породистый. Сразу видно характер цветка и силу, — невозмутимо продолжил мужчина. — Думаю, рядом с рабочим местом Жуланя малыш смотрелся бы превосходно. Осталось научить его правильно ухаживать… — Скорее, рядом с моим, — едва слышно пробурчал Цзян Чэн. — Для тебя побег маловат, Ваньинь, — усмехнулся визави, — скорее тебе подошел бы вон тот экземпляр. Цзян Чэн перевел взгляд в указанное направление и поморщился: изящный палец, вновь освобожденный от плена перчатки, некультурно показывал на орхидею с большими золотыми бутонами. — Очень смешно, Яо, — закатил глаза Цзян Чэн и поплыл к следующей группе горшков. — Между прочим, один из самых дорогих сортов, представленных здесь. Ты же любишь все дорогое и вычурное. — Золото меня раздражает… — Правда? Ты отравляешь мое сердце, — оскорбился Гуанъяо, прислонив чистую руку к груди в притворном жесте, и ехидно улыбнулся. — А как же родовые цвета? — Об этом можешь поговорить с племянником. На уроке словесности его заставили рассказывать обо всех предках до седьмого колена. Он мне этими золотыми свитками всю душу выебал. — Это называется — наследие, А-Чэн, — хмыкнул Яо и принялся собирать рассыпанную по столешнице кору. — В следующий раз домашку с ним будешь делать ты. — Я ж только за! Ответ прозвучал еще более двусмысленно, чем утверждение. — Почему орхидеи? — проигнорировал смущение Цзян Чэн и принялся перебирать пальцами разложенные на столике для инструментов новенькие колышки. — Серьезно? Не ожидал от тебя такого невежества. Ну а вообще… Ты должен был спросить: «Почему только орхидеи?», а я бы тебе ответил, что не только, — усмехнулся возникший внезапно совсем близко Цзинь Гуанъяо. — В соседней оранжерее растут морозник, хризантемы и несколько сортов гербер. В большом шатре недалеко от пристани — целое поле фиалок. А в левой половине сада есть не только розовое плато, но и целая теплица, где те же сорта выращиваются в зимний период. Ты ездишь сюда уже десять лет, но так и не изучил периметр дальше малой столовой. — Брехня, — дернул подбородком Цзян Чэн. — Прошлым летом мы с А-Сянем прошли на лодках почти всю прибрежную полосу, рассмотрели даже соседские плантации. — А под носом красоту так и не разглядели, — покачал головой Яо и снисходительно улыбнулся. — «Улыбка Императора» не способствует созерцанию. Если Вэй Ин говорит обратное, то он тебе наглым образом лжет, глядя в глаза. Включи мозги… — Неужели ты все продаешь? — проигнорировал очередную двусмысленность Цзян Чэн и принялся по молчаливой указке Гуанъяо складывать неиспользованные колышки в коробку. Только сейчас до него дошло, в каком помятом и разобранном виде он предстает перед свояком. Не то, чтобы его волновало, что Цзинь о нем подумает и как это скажется на их отношениях. Цзян Чэн вообще предпочитал думать, что никаких отношений у них нет вовсе. — Почти. Часть оставляю на размножение, единицами балую убранство дома. Еженедельно дарю что-нибудь прислуге. Я и сам люблю составные композиции, особенно в зимнее время. Освежает… — Цветы, шампанское и конфеты — настоящий джентльменский набор, — злобно хихикнул Цзян Чэн и украдкой посмотрел на Яо. — Все как в лучших домах, — отбил подачу Гуанъяо и отправил фартук и перчатки в контейнер для переработки. — Или ты думаешь, что мужчины не могут любить цветы, Ваньинь? Глупые перетертые в труху стереотипы, которые сейчас транслируют в массы только покинутые всеми и обездоленные. Ты покинутый или обездоленный? Вместо ответа Цзян Чэн издал какой-то непонятный звук. Что-то среднее между рыком раненого тигра и фырканьем только что родившегося котенка. Предположительно, в основу звука лег все же китайский упрощенный, но наверняка сказать было сложно. Цзинь Гуанъяо не оставил это событие без саркастичного смешка, заставив гостя ненавязчиво покрыться едва заметным румянцем. — Застегни пальто. На улице холодно… Цзян Ваньинь демонстративно распахнул полы и по-детски выпятил грудь вперед. — А сам вечно обзываешь ребенком Вэй Ина… — хмыкнул Яо и принялся укутываться в утепленный мехом кафтан. — Сестрица Мао еще спит, так что кофе нам придется варить себе самостоятельно. Вчера курьер доставил твои любимые пирожные. Не цветы, но в джентльменский набор входит… — Ой, завали, — дернул бровью Цзян Чэн и отвязал успевшую заснуть Фею. Гуанъяо не стал запирать оранжерею, но свет сменил с теплого желтого на фиолетовый. Цзян Чэн видел это не раз. Теплицы и дальние оранжереи часто подсвечивались разными цветами в холодное время года, тогда как летом большую часть сооружений либо освобождали от наполнения полностью, либо снимали стенки, чтобы растения могли питаться прямым солнечным светом и свежим воздухом. Единственное время года, которое Цзян Ваньинь ни разу не заставал в поместье — осень. Золотая, рыжая, яркая, как и хозяин этого места. Некрасивая — всегда настаивал Цзян Чэн и отказывал Жуланю в поездках сюда в осенний период. Мужчины медленно брели по расчищенной дорожке к парадному входу в особняк. Рассвет уже полностью вступил в права, окрашивая дымку холодного утреннего воздуха в бледно-розовый. Цзян Ваньинь в очередной раз поразился размеру примыкавшего к дому сада. А ведь то была только видимая часть угодий. Бо́льшая же из них уходила далеко за особняк и представляла собой огромный комплекс сельскохозяйственных построек. Теплицы размером с целые многоэтажки, где выращивали овощи круглый год, скотный двор, амбары для сортировки и переработки урожая и несколько гаражей для техники и инвентаря. Гуанъяо управлял всем в одиночку и хотя бы этим заслуживал уважения. Наследником фермы и поместья являлся покойный Цзинь Цзысюань. После смерти единственного настоящего наследника состояния за угодья стали драться все, кому не лень. Люди, которые не являлись ни родственниками по крови, ни даже знакомыми Цзинь Гуаншаня выстраивались в очередь, чтобы оттяпать от наследства хоть крохотный кусочек. Но при всей нелюбви Цзян Чэна к мужу сестры, он не смог не восхититься его дальновидностью. В случае своей смерти Цзысюань завещал все состояние сыну. Договор был оформлен еще тогда, когда Цзин Лину едва исполнился год, что повергло родню в шок, но… Еще через год Жулань остался сиротой. А в приложенных к завещанию документах было два распоряжения: доверить заботу о мальчике Цзян Ваньиню и передать управление поместьем и фермой Мэн Яо до вхождения Цзинь Лина в возраст, когда он сможет взять эту ответственность на себя. Возможно, Цзян Чэн ненавидел это место из-за того, что рано или поздно оно отнимет у него мальчишку, которого за долгие годы совместной жизни он привык считать сыном. Место Цзинь Лина — большой город с миллионами возможностей, а не эта захудалая глубинка. Именно так он и сказал Яо еще тогда, в самом начале, когда они вдвоем пили пресловутую «Улыбку Императора» и совершенно не знали, что делать со свалившимся грузом. Мэн Яо даже не был полноценной частью семьи. Незаконнорожденный сын, яркая демонстрация блудливости отца, пятно на репутации. Гуанъяо был вхож в дом, но не имел привилегий, а тут они навалились на него сразу и все. Цзян Чэн ждал, когда свояк сломается. Но все это время наблюдал исключительно его становление и расцвет. Ответом его тогда не удостоили. — Тц… опять подход к пристани напрочь замело, — покачал головой Яо. — Придется брать в руки лопату. — Ты чистишь снег… сам? — изумился Цзян Чэн и попытался скрыть новый флер смущения, спрятав лицо в воротнике. — Иногда приходится, — пожал плечами Гуанъяо и почесал подбежавшую к нему Фею за ушком. — Я жалею о том, что в сутках всего двадцать четыре часа… не поверишь — каждый день! — Найми еще кого-нибудь. — Я бы рад, но у нас не хватает места, — нахмурившись, ответил Мэн Яо. — Общежитие для работников теплиц все еще не перестроено до конца. Я отпустил почти половину штата в двухнедельный отпуск. Некоторые приезжают сменить суточных рабочих, но… — А сроки? — Задерживаемся… Я разберусь. — Я вижу, как ты разбираешься, — выплюнул Ваньинь и ускорил шаг. Надолго прыти Цзян Чэна не хватило. Обернувшись, он увидел размытый в морозном мареве силуэт Яо и собаки и обессиленно выдохнул. Он вовсе не собирался отчитывать Гуанъяо за коммерческие решения. Благодаря его твердой руке ферма процветала. Цветы — хобби, услада для глаз, крохотная часть бизнеса. Запретить Цзиню заниматься этим и посвятить всего себя помидорам — даже звучит кощунственно, а на деле еще хуже. — Кто-то из домашней обслуги уже на ногах, — заметил Гуанъяо, когда они снова поравнялись, указав на дом подбородком, — неплохо было бы передать им Фею. — Ей займется Жулань. — Брось, — небрежно осадил его Яо, — пусть мальчик выспится. — Я стараюсь его не баловать. А еще знать вкус ответственности, — как можно более вежливо прошипел Цзян Чэн, не глядя на раздражающего Цзиня. — Ты стараешься вырастить из него зануду и скрягу, — щелкнул языком Гуанъяо, а после весьма неаристократично заржал. Злость Ваньиня фиолетовыми всполохами искрилась в воздухе. Желание вмазать по смазливому лицу Яо вызывало покалывание в пальцах, но Цзян Чэн по кругу проговаривал про себя одну и ту же фразу: он тоже его дядька и тоже должен учить А-Лина жить. В контексте будущего фермы и поместья Мэн Яо незаменим. Только он мог грамотно обучить Цзинь Лина всем особенностям работы и передать дела. Фею забрала все же выбежавшая их встречать Мао. Яо махнул Цзян Чэну рукой в призыве следовать за собой. Спустя несколько поворотов коридора мужчины оказались в месте, в котором до этого достопочтенный Ваньинь никогда не бывал — в личных покоях Гуанъяо. — Падай! — бросил на ходу Яо и вернулся в коридор. Цзян Чэн аккуратно положил пальто на пуфик и скинул обутые в холле тапочки. Ступать на кремовый ковер с пушистым ворсом в обуви он все же не решился. Большая полукруглая комната хвасталась прямым выходом в сад, витражным арочным окном и оборудованным для полноценного отдыха местом на низком широком подоконнике. Ваньинь забрался с ногами на пухлую подушку и положил еще одну меньшего размера на колени. — Мао сделает нам завтрак, — огласил вернувшийся в спальню Гуанъяо. Пока он тянулся, чтобы перевязать волосы, задрался край водолазки, плотно сидевшей на теле, оголив твердые мышцы живота. Цзян Чэн поспешил отвернуться к окну. — Я слышал… ты отказал в помолвке… эм… — Отказал, — просто ответил Яо и уселся на подоконник напротив, бросив собеседнику уголок пледа. — Почему? — нахмурившись, уточнил Цзян Ваньинь и позволил своим ногам исчезнуть под мягкой тканью, разделить тепло пледа с Мэн Яо. — Хм… Профиль Гуанъяо, обращенного лицом в сад, пленил и обезоруживал. Сколько бы Цзян Чэн не пытался бежать, мысли о свояке догоняли его и ударяли в грудь и голову с тройной силой. Когда Яньли впервые привезла его в этот дом знакомиться с женихом, он и подумать не мог, что судьба сыграет с ним такую несмешную шутку. С практически заупокойной молитвой она подсунула едва перешедшему в выпускной класс парню суровое испытание в виде Мэн Яо, бывшего старше него всего на несколько лет, не упускавшего случая мальчишку подразнить. Милый и нежный внешне, обманчиво ласковый, на поверку Гуанъяо оказался искрометным, ярким, саркастичным и абсолютно двойственным в проявлении эмоций. То он тихо сидит и слушает игру Вэй Ина на чэньцин, натянув на лицо блаженную улыбку, то горлопанит скабрезные песенки, налакавшись с Усянем «Улыбки Императора». То он брезгливо выгибает брови, завидев дерущихся из-за хлебных крошек птиц, то несется на всех парах к озеру, чтобы в мгновение ока оказаться перед ним обнаженным с дьявольским блеском в глазах, а после ворваться прямо в застойную воду и барахтаться там не меньше часа. То он смотрит томно, призывно, щурится, как сказочный кот, то морщит нос в присутствии Цзян Чэна, как будто в комнате плохо пахнет. Странный, непокорный, такой невероятный, неукротимый… Ваньинь запомнил его таким. Неразгаданным. А после события жизни закрутили их так, что разгадывать уже было нечего. И некогда. — Чифэн-Цзунь — выгодная и заманчивая партия, разве нет? — вопросительно склонил голову Цзян Чэн. — Богатый, красивый, разбирается в деревенских… загородной жизни… — все же выдавил из себя достойное окончание фразы мужчина. — Для человека, кривящегося от одного только упоминания моего имени, ты слишком осведомлен обо всем, — со смешком ответил Гуанъяо и перевел взгляд на неприятно смутившегося Ваньиня. — Я беспокоюсь о Жулане! Его будущее… — Его будущее никак не связано с моими возможными узами брака. Это его вообще не касается. — Но ты опекаешь его наследство, — взвился Цзян Чэн. — Ты управляешь всеми его активами! Ты буквально заставляешь дело разрастаться и… — Да, и не имею к нему притязаний. К наследству, — твердо произнес Яо. — Из моего в этом доме только запах, когда не помоюсь сутки. И старые трусы. Вряд ли кого-то влиятельного и, как ты выразился, заманчивого это заинтересует, не находишь? — Предложение о партнерстве… — О… ты и об этом в курсе? — захохотал Гуанъяо. — Прелестно… Тогда ты должен знать, что я… Пауза заведенному до предела, вошедшему в крайнее состояние бешенства Цзян Чэну не понравилась. Она ощущалась неприятной и липкой пленкой на коже, витала в воздухе, как аромат забродивших от долгого стояния в воде цветов. Он знал о том, что Не Минцзюэ направил в адрес Яо официальное предложение о партнерстве. Знал, потому что велел главному юристу его собственной фирмы регулярно связываться командой обслуживающей дела фермы. И пусть брачный контракт Мэн Яо не являлся частью рабочих процессов и никак не влиял на угодья, весть о его существовании дошла и до служащих. На самом деле, о подобной выходке со стороны Чифэн-Цзуня Ваньинь узнал из сплетен между его же подчиненными. Верить в настолько ошеломляющую, вопиющую наглость Цзян Чэн отказывался, но Гуанъяо одним своим взглядом все подтвердил. Удушливая волна жара протеста распирала горло Цзян Ваньиня, и он совершенно не знал, как со своим гневом справиться. — Что ты… что? — Никогда не сказал бы ему «Да», — ответил Яо, вновь натянув на лицо выражение снисходительной безмятежности. — Почему? — О… ты знаешь, — фыркнул мужчина и кивнул принесшей им завтрак Мао. — Спасибо, сестрица. Племянник еще не проснулся? — Уже инспектирует холодильник, хозяин Яо, — довольно улыбнулась прислуга. — Отправь его к нам. Цзян Чэн совершенно не догадывался, почему Гуанъяо никогда не сказал бы Не тех слов, которые тот ждал. На вкус Ваньиня Минцзюэ был весьма привлекателен, статен. К тому же его семья неприлично богата и уважаема в обществе. О лучшей партии практически бесправный босяк Цзинь Гуанъяо и мечтать не мог. В знатных семьях вообще не принято думать о чувствах, всем правят столбцы в статьях доходов, но Цзян Чэн легко мог себе представить, как кто-то активный и пленительный, вроде Яо, теряет голову от холодной, изысканной мрачности Чифэн-Цзуня. Из них вышла бы красивая пара. Новая волна истерики сдавила грудную клетку. Закопошилась там, как превратившаяся в живое существо болезнь. Принялась шкрябать по слизистой и разбирать трахею клетка за клеткой. Но выйти наружу хотя бы в виде крика не успела. — Дядя! — завопил Цзинь Лин, едва ворвавшись в спальню. — Жулань! Золото моего сердца! — вторил ему Гуанъяо и принял племянника в теплые объятия. — А-Лин… — укоризненно покачал головой Ваньинь. — Хотя бы здесь сдерживай свою ревность, — бросил в ответ Яо и принялся слушать сбивчивый рассказ о полете, усадив Цзинь Лина рядом с собой. Цзян Чэну осталось только прикусить язык и поглаживать пробившуюся в комнату Фею. Племянник лепетал о своих маленьких детских победах, жаловался на сложности, рисуя на стекле причудливые узоры пальцем. Мэн Яо слушал его, улыбаясь и смотря на мальчишку так нежно, что у Ваньиня органы переворачивались. Сила чувств, целый океан трепета, которым Гуанъяо укрывал Цзинь Лина, пленили и утаскивали в себя и Ваньиня тоже. Он хотел быть частью их единения, чувствовать биение их сердец так, как будто они были частичкой его собственного. Он бы никогда не признался, но если бы решился ответить честно самому себе, то сказал бы, что именно то, что сейчас его окружало, и было тем самым «правильным». Единственно верным. Самым логичным из всех возможных вариантов жизни. Ласковый взгляд Яо, обращенный к нему поверх головы Жуланя, его низкий бархатистый смех, его домашний, уютный вид. Звонкий хохот Цзинь Лина, потрескивающие в камине поленья, сопение собаки, окончательно устроившейся у ног. Журчание беседы о простых будничных вещах — та самая нота в любом из дней Цзян Чэна, в котором он чувствовал бы себя по-настоящему счастливым. Проще убежать и утопиться в озере, дождаться, пока тело прибьет к любимой беседке и всплыть уродливой гнилостной лужей на поверхность воды, чем озвучить эту простую мысль вслух. Любимые пирожные тем утром так и остались нетронутыми. Следующие несколько дней Цзян Чэн провел на улице. Буквально. Прислуге требовалась помощь в украшении дома и крыльца, парадного входа в сад и ворот на въезде в поместье. Цзин Лин строил вместе с Яо огромную снежную крепость, и Ваньинь не мог отказать себе в удовольствии разрушить парочку секций назло Гуанъяо или побросаться снежками в Жуланя исподтишка. Когда сумерки до конца опускались на особняк, Цзян Чэн неизменно шел к этим двоим, чтобы заполнить собой пустоту. Во всяком случае, ему хотелось верить в то, что эта пустота существует. И только он может с проблемой справиться. Почему сейчас? Этот вопрос Ваньинь задавал себе уже сотни раз. Что повлияло на желание бросить на землю сложенные мечи в знак капитуляции? То, что Цзинь Лин стал расти, как будто бы, в несколько раз быстрее? То, что Цзян Чэн и сам уже чувствовал наступление той самой зрелости, когда груз неслучившегося готов окончательно раздавить? Он не вернет себе десяток лет, не перепишет их, не сплетет заново. Некоторые моменты безвозвратно упущены, потеряны под пеплом времени. Они погибли еще на стадии зародышей, не успев оформиться в настоящие ростки. Розовые острова, реки из бархатцев, пирамиды хризантем — буйство жизни, веры, надежд, которые из года в год вдыхали в поместье новую жизнь. Но жизнью для самого Ваньиня была лишь золотая орхидея. Партнерское предложение от Чифэн-Цзуня было далеко не первым, направленным в адрес Цзинь Гуанъяо. Но стало тем единственным, что представляло собой реальную угрозу. Знакомые с детства Яо и Минцзюэ слишком много друг для друга значили. Союз стал бы не просто объявлением войны всему высшему обществу по эту сторону побережья, но и прочным мостом к настоящим чувствам. Таким, которые не заканчиваются с наступлением нового дня. Не Минцзюэ был влюблен в Яо — этот факт даже для такого узколобого болвана, как Ваньинь, являлся вполне очевидным. Чифэн-Цзуню было плевать на то, что Гуанъяо практически безродная дворняга. Он просто хотел ответной нежности, покаяния, безмолвного принятия. В те дни, пока ответ Цзинь Гуанъяо оставался для Цзян Чэна загадкой, в темнице его души плескалась лишь боль. Острая, жалящая, абсолютно беспощадная. Он метался по постели по ночам, не в силах уснуть, отгоняя от себя образы, где Яо со всей своей бессовестной открытостью миру говорит Не «Да». Где он гордо несет новый статус, обходит новый дом, щелкая от удовлетворения языком, начинает жизнь, где нет места для гордыни и спесивости Цзян Чэна. Где нет больше времени его ждать. Где больше нет сил потакать его слабоволию. Гордый, властный, сильный. Нежный, страстный. Непохожий на других. Глядя на то, как Мэн Яо и Цзинь Лин кружат в хороводе у выстроенной крепости, как на их плечи падает редкий снег, как искрятся в тусклом свете медовые глаза Яо, Цзян Чэн остается наедине со своим выбором. Он может снова убежать. Предать не только самого себя, но и общее будущее. А может… Небо над особняком в новогоднюю ночь озаряется сотнями шапок фейерверков. Жулань смотрит на них с восторгом, детской верой в то, что это и есть настоящее волшебство. Ваньинь его не стыдит. Не призывает к порядку. Позволяет погрузиться в магию ночи, упасть в небо, полное не только разноцветных вспышек, но и звезд, подмигивающих им, других галактик, манящих и неизведанных. Сам же Цзян Чэн сосредотачивается на одном — вокруг него золото. Лава. Каштан распущенных волос, жимолость радужек, медово-жасминовый аромат стоящего по левую руку Яо, слепо нащупавшего сквозь холод зимнего воздуха тепло его руки. Он мог бы так много сказать… Вырвать Мэн Яо из гущи событий и спрятать ото всех за воротом своего добротного пальто. Но ему хочется не только строить на обломках ошибок новый мир, но и быть частью мира Гуанъяо. Хрустального, переливающегося, но вовсе не хрупкого. — Чудесная была ночь, да? — спросил Яо, рассматривая все еще оседающую на землю дымку пороха через окно своей спальни. — Как ты… — Как я услышал, что ты пришел? Ха! Я учуял твою решительность сердцем. — Должно быть, недолго тебе осталось, — цыкнул Цзян Ваньинь и сделал несколько шагов навстречу неизбежности. — Вряд ли, будь это так, ты бы действительно радовался, — беззаботно ответил Гуанъяо и обернулся. Все вспыхнуло. Его очертания в полумраке комнаты, слова, которые ни один из них так и не произнес вслух. Стоило Яо коснуться его щеки теплой ладонью — мир и вовсе перевернулся с ног на голову. В висках взорвался пульс, по венам потек расплавленный металл. Золото… Цзян Ваньинь терял себя среди шелков гостеприимной постели, растворяясь в неге. Забыв о чванливости и стыде, растеряв остатки самообладания, он впивался в Гуанъяо — зубами, ногтями, каждой клеткой — надеясь хотя бы так обрести точку опоры, чтобы не свалиться в пропасть. Удовольствие с каждой новой волной видоизменялось, превращалось в тени. Они ложились на обласканную кожу, выделяли нетронутые куски. Каждое движение рождало в груди новую порцию огня. Будь Цзян Чэн драконом, он уже испепелил бы себя, Мэн Яо, все это место. Он шептал о том, о чем не имел представления. Молил о вещах, которые вряд ли смог бы выдержать прямо сейчас. Он давал им новые характеристики. Странные, непривычные, неподходящие. «Мой»… «Твой»… Слушал сбивчивые причитания в ответ, вдыхал терпкий аромат, который издавало тело Яо. Словно сорт дикой золотой орхидеи, ночью он пах сильнее и слаще, притягивая жертву, будто ловушка. Мед, жасмин, корица, шоколад — тонкая смесь, заполнившая легкие Цзян Чэна настолько, что только в этом букете он и чувствовал ноты самой жизни. — Только не останавливайся… Если ты остановишься… Ему хотелось бы, чтобы Цзинь Гуанъяо отшутился. Ответил, что вселенная не видела еще падения мощнее, чем неудовлетворенность Ваньиня. Что расщепление звезд в космическую пыль — ничто в сравнении с его ожиданиями. Но Яо лишь смотрел на него с тихой, смиренной преданностью и делал все, что велел колкий язык его господина. — … никогда, пока я вижу в тебе этот огонь… Спустя недели перемен, километры текстовых сообщений, часы тихого шепота в телефонную трубку; сквозь тернии тоски, глухой боли где-то за грудиной, щемящего чувства одиночества; после нескольких попыток сдать назад и сорваться Цзян Чэн все же стоял на пристани, глядя на то, как позолоченный осенью плющ обвивается вокруг беседки. Радостные крики Цзинь Лина где-то позади делали атмосферу еще уютнее. Запах скошенной травы, желтые, красные, рыжие кляксы уставшего после яркого лета сада — все это вынуждало глаза Ваньиня становиться влажными, а грудную клетку — расширяться. — И на что это похоже? — сладко выдохнул ему в шею Гуанъяо, обняв со спины. — Подкрался… — беззлобно констатировал Цзян Чэн и положил ладонь поверх сцепленных на его животе рук. — Теперь я смогу удивлять тебя чаще. Так на что это все похоже? — На… дом, — выдохнул Цзян Ваньинь и развернулся в объятиях, чтобы позволить поцелую поставить под этой аксиомой подпись. Теперь важным для него действительно был этот дом. Пышущий счастьем и воодушевлением Цзинь Лин. И, конечно, его золотая орхидея. Опасная, возможно, несовершенная. Но… — Я вряд ли смогу теперь без тебя дышать… — честно признался Цзян Чэн, когда Гуанъяо насильно выбрался из его душного плена. — Лучше снова злись на все подряд и ревнуй, — фыркнув, нагло заявил Мэн Яо. — Иначе я постоянно буду думать, что с тобой что-то не так. — У меня просто не было… — Чего? Секса? Да, это проблема… — … тебя… А ну… Иди сюда! Теплый осенний ветер с силой ласкал его кожу, пока Цзян Ваньинь пытался догнать хохочущего Гуанъяо, чтобы заключить его в новые объятия, которые вряд ли так же быстро закончатся, как им прерванные. Стылая вода умиротворяюще плескалась о сваи беседки.
