Мне снилось...

— Максимилиан? — Да? — Ты слушаешь? — Конечно. Сен-Жюст недоверчиво прищурился. Он со всей возможной грацией перенес вес на одну ногу, сложил руки на груди, наклонил голову — локоны мазнули по красивому лицу, тронули плечо и спустились на спину. Робеспьер напряг уставшие глаза, силясь запечатлеть этот момент в памяти. Весь обрамленный светом одинокого огня свечки, Антуан казался неземным, недосягаемым. — Ты устал, — констатировал Сен-Жюст, отмирая и подходя к столу. — Ты ведь не закончил, — попытался перечить Робеспьер. — Плевать. Антуан бросил на стол листы с докладом, все исписанные дробным, непонятным почерком, и подошел к графину. Максимилиан наблюдал за ним из-под линз очков, надеясь, что делает это незаметно. Следить за плавными движениями, уверенными, доставляло ему странное удовлетворение. Голова раскалывалась, веки слипались, пальцы предательски дрожали, но Робеспьер знал, что не уснет, что в мыслях переберет все, о чем только вспомнит, а потому продолжал делать вид упоенного слушателя, хотя на самом деле был лишь смотрителем. Ни одной строчки из завтрашнего доклада Сен-Жюста не отпечаталось в голове, зато вид Антуана, жадно припадающего к стакану с водой после долгой речи, его кадык, дергавшийся от глотков, чуть прикрытые в наслаждении глаза — все было выжжено, казалось, прямо на подкорке. Позволялось ли ему так смотреть? Максимилиан никогда не спрашивал, лишь надеялся, что да, ему одному — да. Сен-Жюст поставил стакан на место и обернулся, смягчая резкие черты улыбкой. Он медленно прошествовал к столу, оперся на него одной рукой, другой же потянулся и аккуратно снял очки с носа Робеспьера, не встретив никакого сопротивления. — Сделать тебе чай? — спросил он миролюбиво, с трепетом откладывая очки. — Поговори со мной, — попросил Максимилиан вместо этого. — Не о Франции, не о Конвенте, а просто. О себе. Антуан выгнул бровь, оставил стол в покое и отвернулся. Он переставил стул, который обычно стоял напротив кресла Робеспьера для всяких посетителей, поближе к Максимилиану и уселся рядом. — О чем ты хочешь узнать? — тихо спросил он. — Чем я... привлек тебя? – Робеспьер опустил голову в немом стыде. Этот вопрос мучил его часто, каждый раз, когда он смотрел в зеркало. Ответ на него был заветной мечтой, постыдной, но желанной. — Это сложно объяснить, — Сен-Жюст нахмурился в размышлениях. — Я и правда очень устал. Это глупый вопрос, извини, — Максимилиан дернулся, чтобы встать неизвестно зачем, но Антуан удержал его за руку. — Ничего глупого здесь нет, — твердо ответил он и перевел взгляд туда, где его собственные пальцы поглаживали теперь чужое запястье. — Но мне трудно облечь это в слова. Он замолчал, погружаясь в раздумья, и Робеспьер не посмел мешать ему. Он бегал расфокусированным от отсутствия очков взглядом по его лицу, родному и какому-то мягкому, затем, чуть помедлив, спустился к шее. Хотелось прикоснуться — в который раз за день — к ней, чтобы потом провести руками по красиво выпирающим ключицам. Максимилиан и сам не знал, зачем ему было это делать, но почему-то казалось, что Антуану понравилось бы. Его зрачки, расширенные в порыве неясных чувств, частое дыхание... Робеспьер тряхнул головой, прогоняя видение. — Я узнал тебя всего не сразу, — начал Сен-Жюст после долгого молчания, — сперва лишь то, как ты говоришь. Ясно, прямо, понятно — ты веришь в свои слова и заставляешь верить всех других. Я зачитывался твоими речами, как восторженный школьник. Знаешь, — Антуан вдруг усмехнулся, — даже сейчас, когда ты говоришь за трибуной, я не могу оторвать взгляд. — Это заметно, — Максимилиан нежно улыбнулся и отвел взгляд. — Ты словно забываешь, как дышать. — И ты мне ничего не говорил? — Сен-Жюст с некоторым страхом подался вперед. — Выходит, что про нашу связь известно всему Конвенту! — Так и есть, — спокойно ответил Робеспьер, переплетаясь пальцами с Антуаном. — Но они молчат. — До поры до времени. — У них есть более оригинальные способы выставить нас в дурном свете. — Точно, — Сен-Жюст вернулся в изначальное расслабленное положение и прикрыл глаза. — Затем я узнал, как ты выглядишь. — Не льсти мне... — Это не лесть. Лишь то, что со стороны вижу я. Ты прекрасен, Максимилиан. Робеспьер стал отрешенно разглядывать книги на полках, будто слова, сказанные слишком прямо, совсем его не касались. Как может этот ангел лгать так безбожно? Антуан усмехнулся, глядя на него. — Я восхищаюсь твоим телом, и тебе придется это принять. — Давай дальше, — одними губами прошептал Максимилиан — в горле пересохло. — Наконец я узнал, как ты мыслишь. Узнал каждую мелочь о тебе, привычки, ритуалы, принципы... После всего этого разве я мог не полюбить тебя однажды и до конца? Сен-Жюст поднес чужую подрагивающую ладонь к своим губам. Он задержался взглядом на глазах Робеспьера, всмотрелся в них, словно выискивая что-то, понятное только ему, и издевательски медленно, чувственно прижался к руке губами. Максимилиан задержал дыхание. Во всем этом жесте было столько неприкрытого обожания, что стало жарко. Несколько долгих ударов сердца Антуан не шевелился, только смотрел в глаза напротив и прижимался губами к тонкой коже руки. — Флорель... — произнес Робеспьер и испугался собственного голоса, низкого, просящего. Сен-Жюст отпрянул, сжал его пальцы и выдохнул со свистом. Он странно поджал губы, в легком полумраке скулы его покрылись румянцем, грудь часто вздымалась. — Надеюсь, я не сильно утомляю тебя, — прошептал он совсем не к месту и прижал ладонь Максимилиана к своей горячей щеке. Конечно, Робеспьеру не нужно было просить разрешения, чтобы поцеловать его, но он привык это делать. В ответ он всегда получал раздраженное "Не спрашивай!" и, в противовес тому, мягкое касание улыбающихся губ. Сегодня же, сейчас, в данную минуту, Максимилиану не просто хотелось поцеловать Антуана — ему было нужно, незамедлительно. И он сделал это, ничего не спрашивая: прильнул к чужим губам, сминая их с небывалой ранее требовательностью. Сен-Жюст тут же ответил, провел языком, углубляясь, мокро, жадно, совсем не так, как обычно. Это новое ощущение, бьющее в голову, этот напор был так резок, что Робеспьер невольно замер, прекращая действия, лишь бы осознать и прочувствовать, что именно делает с ним Антуан. Сен-Жюст умело переплел их языки, тяжело выдохнул, опаляя кожу, придвинулся еще ближе, прошелся по кромке чужих зубов. Ресницы его трепетали, а шумное дыхание путало мысли, не давало собраться с тщательностью, выверенной годами. Заметив, наконец, крайнюю пассивность Максимилиана, Антуан быстро отстранился. Он глядел нерешительно, но глаза его блестели так, как никогда раньше. — Прости... Я должен был спросить... — он отвернулся, досадливо сводя брови на переносице. — Ты устал и... Мне надо идти. Сен-Жюст выпустил чужую руку. Он отодвинулся, однако не спешил уходить, задумчиво пялясь в деревянный пол, давая Робеспьеру такое драгоценное время на размышления. С чуть покрасневшими губами, с несошедшим еще румянцем на скулах, растрепанный и сбитый с толку, Антуан выглядел не только красиво, нет, — маняще. Этот поцелуй... Максимилиан никогда не задумывался о такой стороне их любви. Он не испытывал к ней отвращения, но она была ему чужда, непривычна, а Сен-Жюст... Что ж, он, в свою очередь, никогда не просил об этом. Только теперь Робеспьер ясно увидел весь пожар, пылающий в нем, желание, которому наконец мог дать название. Губы Максимилиана приятно покалывало — хотелось вновь почувствовать на них чужую страсть — дыхание было поверхностным, а в животе собрался предательский комок тепла. Желание, которое было обоюдным. — Останься, — Робеспьер потянулся, дотронулся до напряженного предплечья, — прошу. Антуан встрепенулся, посмотрел на Максимилиана испытывающе, словно не верил его словам. Он ждал какого-то действия, доказательства — и Робеспьер аккуратно повернул его голову на себя, приник в мягком поцелуе, чуть прикусил нижнюю губу. Сен-Жюст издал непонятный звук, походящий на всхлип, и вплелся пальцами в лишенные пудры рыжеватые волосы, притягивая ближе, целуя глубже. — Развяжи, — с придыханием, хрипло попросил Максимилиан, указывая на свой шейный платок. Было сложно дышать. Флорель, блестя глазами, огладил его челюсть и лишь затем спустился руками к узлу на шее. В несколько рваных движений платок был снят и откинут на стол, а Антуан с молчаливого разрешения начал покрывать бледную кожу поцелуями. Робеспьер перебирал пряди прекрасных темных волос и ощущал себя любимым, желанным до невозможности. Каждое новое касание к разгоряченной шее выбивало воздух из легких, голова кружилась, приходилось вновь и вновь пересчитывать свободной рукой еле выступающие из-под ткани сюртука позвонки Сен-Жюста. Раз, два, три, четыре... Антуан выдохнул горячий воздух куда-то в воротник и лизнул кадык. Придется начинать счет заново. Флорель вдруг отпрянул, встал, поднимая и Максимилиана. Он аккуратно подвел его к столу, позволяя опереться, и в ожидании посмотрел на Робеспьера. — Ты знаешь, что... У меня нет никакого опыта, — срывающимся голосом начал Максимилиан. — Знаю, — Сен-Жюст мазнул губами по его щеке. — Тебе страшно? — Нет, я... в растерянности. Не знаю, что делать. — Делай то, что умеешь лучше всего, — посоветовал Антуан, отчаянно притираясь тазом. Робеспьер выдохнул и зажмурился. Что он умеет? — Я в последнее время раздумывал над цитатой Руссо... "Откуда в мире столько зла? Ведь каждый в детстве верил в чудо". Но каждый ли? Сен-Жюст с сосредоточенным рвением расстегивал его сюртук. Его пальцы чуть подрагивали, от того каждая пуговица занимала вдвое больше времени, чем могла бы, но спешить было некуда. — Я не помню, чтобы верил в чудеса. Ребенку, лишенному родителей, это недоступно. Однако... Сюртук его наконец был сброшен, и Антуан, измотанный такой кропотливой работой, прижался губами сквозь рубашку к ключицам, заставляя Максимилиана остановить свою речь и вдохнуть глубже. Потолок, который сверлил взглядом Робеспьер, расплывался, но ощущение теплых касаний губ было слишком явственным, чтобы терять сознание. — Говори, — прошелестел Сен-Жюст рядом с ухом. — Я слушаю. — Однако, — сглотнув, продолжил Максимилиан, — я не стал злым в прямом смысле этого слова. Я смог воспитать себя, уничтожить ненависть, питаемую нелюбимым ребенком ко всем людям в мире. Антуан приступил к рубашке, также нетерпеливо расправляясь с пуговицами. Холодный воздух коснулся дышащей жаром кожи, по телу пошли мурашки. Робеспьер чувствовал, как давит желание, однако не мог сосредоточиться на этом, боясь нового чувства, не смея отпустить себя. — Тогда откуда же берется зло? — спросил он совсем тихо. — От тех, кто верил в чудо, которое так и не пришло, — ответил Сен-Жюст. — От тех, кто не верил так же, как и ты, но не смог перебороть свою ненависть. Он избавил Максимилиана от рубашки и позволил себе посмотреть на результат своих трудов. Антуан скользнул взглядом от узких плеч, выступающих ребер, худого живота до самого низа, туда, где было постыдно мокро и еще тяжелее чувствовался его взгляд. Робеспьер неловко дернулся, стесняясь своей наготы. Молчание, повисшее в воздухе, неприятно давило. Сен-Жюст вдруг зажмурился, качнулся вперед, утыкаясь носом в чужое плечо, и бесстыдно простонал. — Что-то не так? — нервно спросил Максимилиан. — Да, черт возьми... Дай свою руку. Робеспьер послушался — его ладонь тут же обхватили чуть мокрые от пота пальцы и одним резким движением прижали ее к чужому паху. Максимилиан охнул от неожиданности, но не стал вырываться из крепкой хватки. — Прости, мне нужно только... — Антуан не закончил, впрочем, это и не нужно было. Робеспьер понял все без слов и, преодолев небывалую робость, на пробу провел рукой вниз, вырывая тяжелый вдох. Сен-Жюст запрокинул голову, его кудри красиво обрамляли лицо, покрытое испариной, искаженное в удовольствии. За это выражение Максимилиан готов был стоять перед ним на коленях, в чем не смел бы признаться даже самому себе. Вместо бурных восхищений, крутившихся на языке, Робеспьер провел рукой еще раз и еще, получая гортанный стон сквозь стиснутые зубы. — Хватит, — Антуан опустил голову, пытаясь отдышаться, — иначе долго я не продержусь. Собственное возбуждение пульсировало в висках, не затемняя разум, позволяя любоваться Сен-Жюстом, запоминать каждую мелочь. Максимилиан погладил его по голове. Пожалуй, давно он не чувствовал себя настолько живым. Каждый сантиметр тела — оголенные нервы, отзывающиеся на все прикосновения новым приливом страсти. — Ты хочешь продолжить? — спросил Антуан, проводя подушечками пальцев по чужому торсу. — Если это возможно, — выдавил Робеспьер. Сен-Жюст кивнул, подвел его к кровати. Он все еще был полностью одет, безупречно выглаженная рубашка теперь смялась. Флорель, не медля более, начал раздеваться, и очень скоро остался в одних кюлотах. Его тело было... безупречно, как и он сам. Ни единого синяка или шрама, лишь гладкая кожа. Максимилиан, завороженный, коснулся его груди, очертил контур и, чуть осмелев, поцеловал ключицу. Антуан придвинулся ближе, поймал его губы, одной рукой перебирая волосы, а второй на пробу проводя по паху. Робеспьер тихо промычал в поцелуй: внизу все горело, и это почти невинное прикосновение вызвало круги перед глазами. — Ляжешь? — то ли попросил, то ли поинтересовался Сен-Жюст. Максимилиан без лишних возражений устроился на кровати и с интересом наблюдал, как Антуан примостился между его ног. — Могу я... — Сен-Жюст недвусмысленно кашлянул. После разрешения, которым послужил кивок, он аккуратно освободил Робеспьера от кюлот. Максимилиан поджал губы: он слишком, непривычно открыт, но все мысли быстро исчезли, как только Антуан начал водить по члену. Робеспьер прикрыл рот ладонью и сжал в пальцах простынь. От слишком долгих прелюдий он стал чересчур чувствительным, все было слишком. Сен-Жюст убрал руку с довольной ухмылкой, наклонился к своему сюртуку, который бросил прямо на пол. Он выудил небольшую баночку с кремом для рук, кою всегда носил с собой для поддержания имиджа модника, ну и на случай, если она понадобится вечно сохнущим рукам Максимилиана. — Я быстро, — пробормотал он, набирая крем. Прежде поцеловав плоский живот для успокоения, он ввел один палец, пристально наблюдая за любыми изменениями в лице Робеспьера. Антуан не мог позволить себе причинить ему боль, не после того, как Максимилиан доверил ему себя самого, отдался в уверенные руки. К первому пальцу вскоре прибавился второй. Сен-Жюст явно спешил, нетерпеливо бегал глазами по желанному телу, но все же был аккуратен настолько, насколько позволял весь процесс. Закончив нехитрое дело, он потянулся, быстро поцеловал Максимилиана. — Говори, если будет больно, — прошептал он, входя наполовину. Робеспьер зажмурился от непривычных ощущений, однако не успел пожалеть: Антуан сдержанно простонал, и этот звук стоил любых неудобств. — Все хорошо, — для убедительности Максимилиан огладил чужие розоватые скулы, расслабляясь, позволяя двигаться дальше. Сен-Жюст поверил и вошел полностью, затем еще раз, чуть поменяв угол. Робеспьер вздрогнул, сжался и против своей воли всхлипнул. — Больно? — Антуан склонился над ним. — Наоборот. — Лаконичность твоих ответов иногда убивает. Сен-Жюст прижался губами к его шее, чуть наращивая темп. Столь хорошо, столь ново чувствовался каждый толчок, что Максимилиан еле дышал, не зная, куда себя деть. Он вплел пальцы в чужие кудри, притягивая к себе, и тихо простонал. Наверняка на завтра, вспоминая все произошедшее, Неподкупный возненавидит себя в три раза сильнее, чем обычно, за такие вольности, но сейчас ему было слишком хорошо, чтобы думать о будущем. Тяжелое дыхание Сен-Жюста опаляло шею. Даже без очков Робеспьер видел, как он прекрасен. Хотелось запечатлеть это на картине, любоваться ею, как любуются настоящими богами... — Флорель... — позвал Максимилиан, слегка оттягивая его волосы. Душно. — М? — Ты великолепен, — без тени издевки прошептал Робеспьер. Ответом ему послужил несдержанный стон и усилившийся темп, который, в конце концов, не мог выдержать ни один из них. Антуан обхватил его член и парой резких движений довел до конца. Ему самому хватило нескольких толчков, чтобы последовать за Максимилианом с протяжным стоном. Робеспьер закрыл глаза, силясь восстановиться. Он дышал так, словно пробежал марафон, а голова приятно кружилась. — Можно мне остаться? — послышался приглушенный голос Сен-Жюста. — Только если обещаешь не обнимать меня ночью, — пробормотал Максимилиан. — Мне неудобно. — Обещаю. Антуан тут же притянул его к себе, с наслаждением целуя в щеку. — Ты говорил про ту цитату Руссо, — слишком оживленно начал он, — у меня есть пару мыслей... — Завтра, — Робеспьер с трепетом убрал пару каштановых прядей с любимого лица и устроил голову на чужой груди, — все завтра.